Курпатов А. - Дневник Канатного плясуна

Предисловие Канатного плясуна

I.
Привет! Я канатный плясун.
Впрочем, нет. Не совсем так... По специальности, я самый обычный врач-психотерапевт, не акробат и не самоубийца.
Но появился у меня новый, странный, загадочный даже знакомый, назвал меня канатным плясуном, и, знаете, я ему поверил.
А ему и нельзя не верить, он не просто убедителен он прост. Рядом с ним я чувствую себя малым ребёнком доверчивым, в меру глупым, завороженным и благодарным.
Этим счастьем и в детстве-то не особенно балуют, а тут бери не хочу, и оплаты не попросят.
Если сказать, что он к себе располагает, так это значит ничего не сказать. Он потрясающий! Если бы вы могли его видеть!
Представьте себе: перс, с огромными карими глазами, атлетическая фигура, и просто океаническая нежность во всём в жестах, во взгляде, в голосе.
В его жестах, движениях, статических позах заключена какая-то удивительная сила. Его взгляд, словно бездна, манит, завораживает, кружит голову, окрыляет.
Его слова, каждое его слово весомо, осмысленно, точно направлено в цель. Но он не заискивает, не пытается объяснять, не притормаживает на поворотах, он говорит ровно столько, сколько может быть сказано.
Я бы слушал его и слушал, вечность бы слушал, не прерываясь ни на секунду! Да вот только он сам время от времени внезапно замолкает и словно уходит куда-то. Что таится в этом молчании, что?
Я теряюсь в эти минуты, я заворожен.
Может быть, я сошёл с ума? По крайней мере, критики к своему состоянию у меня нет. Впрочем Так или иначе, но я решил делать дневниковые записи.
Может быть, в этом есть смысл? Но вероятнее всего, они окажутся тривиальным повествованием очередного безумца.
Записать переживание невозможно, но сейчас очень хочется.
Уже второй день как мой новый знакомый говорит со мной длинными монологами, их я решил записывать чётко, слово в слово. Но прежде, прежде я хочу рассказать вам, как всё это началось. А то и правда, примите меня за безумца! Нет, нет, ставить такой диагноз это моя работа!
Шучу. Поступайте, как знаете.
Канатному плясуну не пристало хорохориться, а то, неравён час, потеряешь равновесие и привет.
Ну, ладно. Так вот, была суббота
II.
В отношениях, мне кажется, самое главное чуткость и благодарность, какими бы они ни были: дружба, любовный роман, знакомство, соседство любые, главное чуткость и благодарность.
Недавно у меня появился такой чуткий друг, когда-то он был моим пациентом, а теперь и сам выступил в роли доктора: он подарил мне прекрасный дорожный велосипед с двумя десятками скоростей, свой, в надежде, что я всё-таки примусь за своё не бог есть какое здоровье и буду тренировать ослабевшие после болезни ноги.
По правде сказать, я и не думал, что может найтись хоть какое-то средство, способное оторвать меня от письменного стола и заставить оздоровляться. А вот нашлось!
Не велосипед конечно, а забота другого о тебе.
Нужность себя мы узнаём через нужность себя для другого. Мы нужны друг другу, это важно, остальное - блеф. Кто-то скажет, что всё это телячьи нежности и, что человек должен быть самодостаточен.
Дураки так думают.., несчастные дураки.
И вот, в очередной раз я миновал городскую черту на своём Trek`е и помчался на дачу. Мелькали родные сердцу пейзажи, гремели машины, а я крутил педали и думал
Один знаменитый психотерапевт как-то сказал: Много званых, да мало избранных. Очень загадочная фраза.
Избранные это значит выбранные. Но кого выберут? Того, кто считает себя слабым и ничтожным, или же того, кто считает себя сильным и способным? Иначе: того, кто ничто, или того, кто всё?
Почему-то большинство склоняется к мнению, что первого, тогда как сами они, разумеется, выбрали бы второго. В этом читается некая двойная игра, двойной стандарт, а это не годится.
Впрочем, тут вступает в действие ещё один немаловажный нюанс: сильный не значит невменяемый. Но для большинства так именно и значит, что нелепо.
Сильный от того и силён, что адекватен, а потому он более вменяемый, чем кто бы то ни было.
Мы должны быть сильными, но мы должны быть и чуткими, в противном случае вся наша сила дутая.
Парадокс в том и состоит, что для того, что бы тебя выбрали, ты прежде всего должен сам себя выбрать, ты должен стать сильным, тогда ты будешь нужен. А каждому из нас очень бы хотелось быть нужными, но мы хотим быть нужными, и одновременно, чтобы нас оберегали, хранили, заботились о нас и боготворили, по возможности.
В результате много званых, да мало избранных.
Мы заложники двусмысленности. Мы ничего не можем признать до конца: ни свою силу, ни свою слабость.
Гонимые въедливым и бессмысленным страхом, мы постоянно ищем себе оправданий, ищем и находим.
Впрочем, наш увёртливый, суетливый, беспокойный ум способен и на большее. Став государством в государстве он навязывает нам свою ущербную политику: он заставляет нас считать себя исключительными и при этом не перестаёт вынуждать нас уповать на признание, поддержку и тому подобные глупости. Но кто же, скажите на милость, может признать нашу исключительность, если мы настолько исключительны, что понять нас с нашей исключительностью никому не под силу. В результате, окружённые людьми, мы тяготимся одиночеством.
Стоит ли этому удивляться, ведь в результате всех этих замысловатых манипуляций мы начинаем бояться самих себя?
Мы безумны, но мы боимся всего чего угодно, только не своего безумия. Мы без конца боимся: Что подумают другие? Как это будет выглядеть? Правильно ли я поступаю?
Поймут ли меня? Оценят ли?
Не обманут ли? Не решают ли они свои проблемы за мой счёт?
Нужен ли я? Не бросят ли? Будут ли меня любить так же, как люблю я? Сколько мне осталось жить, и что со мной будет после смерти? Не будет ли мне больно? А зачем я живу?
А справлюсь ли я? А если я оскандалюсь, сойду с ума, расплачусь? А что если всё это бессмысленно? А что если я заблуждаюсь?
И зачем это всё?!.
Вот дурацкие вопросы!
Их безысходность повергает человека в тоску, и он бежит в никуда, бежит без оглядки, бежит, судорожно перебирая ногами. И вот ему уже кажется, что нет никаких вопросов. Но только мелкая рябь пойдёт по воде, как они снова, с ещё большим остервенением поднимают свои плоские головы и шипят. Но о чём они?
Что кроется за ними? Чего мы боимся на самом деле?
Быть собой, позволить другому быть другим вот две вещи, которые наполняют нас страхом. Нам кажется, что быть собой это быть не таким, как все или совсем не таким, а значит изгоем и проч. и прочь.. И это величайшее заблуждение, которое по его глупости и не разъяснишь.
Конечно, мы такие как все, мы ведь люди, значит ничто человеческое нам не чуждо, но с другой стороны, мы то проявляем это человеческое каждый по своему, так что вот и бездна отличий.
В двух этих страхах быть собой и позволить другому быть другим заключён один: быть, оказаться или казаться слабым. Но ведь именно страх и ослабляет.
Значит мы уже слабы, так чего же нам бояться, что слабость заявит о себе? Она уже состоялась, поздно предохраняться.
Слабость у нас не в почёте. Нам говорят: Будьте сильными!.
И, наверное, это правильно. Но что значит быть сильным? Вот она великая языковая игра разумного человечества!
Потворствовать своему страху это значит быть сильным, а презреть все свои опасения, перестать защищаться, переступить раскалённую грань одиночества это слабость! Сумасшедший дом
Может быть, люди уже умерли?.. По крайней мере все признаки жизни отчаянно отдают мертвечиной.
Сумасшедший одинок, он сбежал от мира в искусственные, но зато искусно обустроенные адовы кущи своей мысли, фантазии, бреда, принимаемого за логическую строгость. Мы таковы. И я таков.
Это признание, но оно - только первый шаг на пути к радости в туннеле темноты, который, должно быть, венчается пространством Света. Может быть А сколько их ещё будет, таких шагов?
Будут ли? Что дальше?
Какой следующий?
Вот об этом я думал в тот вечер, неделю тому назад.
III.
Велосипедные шины трудолюбиво шипели у меня под ногами, асфальт постепенно сменился просёлочной дорогой, а потом и вовсе обратился узкой лесной тропинкой. А я всё ехал и ехал, петляя между деревьев.
Ловкости моей можно позавидовать (слон в посудной лавке и то, наверное, более грациозен), так что, в конце концов, выехав на песчаный берег какой-то незнакомой речушки, с управлением я всё-таки не справился и изящно затормозил передним колесом велосипеда об одиноко стоящую на берегу осину.
Падение было неизбежно, и оно состоялось. Не пытайтесь избежать неизбежного, - иногда говорю я своим пациентам, а теперь и сам воспользовался собственной рекомендацией.
- Блеск! услышал я чуть поодаль чей-то почти безразличный бархатный голос. Не смущайтесь неловкости.
Проворность сестра плутовства.
Я обернулся. На травянистом склоне, безмятежно любуясь закатом, сидел рослый мужчина лет, наверное, тридцати.
- Впрочем, плут тоже по-своему обаятелен, - продолжил незнакомец, не поднимая на меня глаз.
Чёрные, как смоль волосы, вьющиеся подобно металлической стружке, спадали на его широкие плечи, обрамляя классическое по красоте лицо. Взгляд его был тих и печален.
Хотя, может быть, печаль мне только привиделась, не знаю.
Меня мгновенно сковало смущение, я неловко поднялся, отряхнулся и что-то буркнул в ответ на последнее замечание незнакомца, он посмотрел на меня, улыбнулся и произнёс:
- Вы не ушиблись?
В этом вопросе не было и тени издёвки, что подкупило меня сразу, окончательно и бесповоротно. Просто же меня подкупить!
- Есть малость, - признался я, всё ещё продолжая отчаянно смущаться своей неловкости. Пустяки.
- Кто вы?
- Велосипедист-любитель, - отшутился я, но не тут-то было.
- Похвально, но не вполне определённо, - спокойно парировал мой собеседник.
- Человек, - ответил я сдержанно, словно бы зондируя почву.
- Определённо, но слишком общё.
Кажется, очередной мой ответ, как, впрочем, и прежний, зиял полным отсутствием сообразительности. Незнакомец явно желал услышать что-то другое.
- Тогда Андрей, - я снова попытал счастье, заинтригованный этим поединком.
Он странно посмотрел на меня.
- Значит, ловец, - констатировал незнакомец и продолжил свой допрос. - Дальше
- Психотерапевт, если вас это интересует, - сдался я наконец.
- А, канатный плясун! радостно воскликнул незнакомец и впервые посмотрел мне прямо в глаза.

Я попал! Но куда?

- В каком смысле? недоверчиво поинтересовался я.
Он улыбнулся, и так странно, словно прежде мы были знакомы, а теперь он покорно ждёт, когда же, наконец, я его признаю. Но, убей бог, я не мог его вспомнить!
Я снова напрягся.
- Мы знакомы? неуверенно поинтересовался я, подойдя к незнакомцу чуть ближе.
- А то нет? он добродушно рассмеялся.
Озадаченный, я сел рядом с ним на тёплый склон и бесцельно уставился в раскрашенный пунцовым закатом горизонт.
- Да? удивился я. - Странно... А почему я канатный плясун?
- Помнишь: солнечный воскресный день, базарная площадь, тонкая проволока, натянутая между двумя башнями, и беснующаяся толпа замерших от хищного волнения зевак?..
Нельзя сказать, чтобы я помнил, будто бы это было со мной, но произведение я, конечно, уже узнал.
- Ницше?
- Да, я знал его, - тихо, бесчувственно, словно пустым эхом, ответил незнакомец.
Если бы сейчас он смотрел не на закат, а на своего собеседника, то бишь на меня, то, вероятно, стал бы свидетелем крайнего изумления, отразившегося на моём лице. Признаться, я видел сумасшедших, которые не только знали Ницше, но и состояли с ним в близкородственных связях, но то были сумасшедшие К счастью, он смотрел на закат.
- Ну, что? Вспомнил? тихо продолжил мой собеседник.
- Как я открыл маленькую дверцу башни и встал на проволоку?
Он радостно посмотрел на меня.
- Не хочется вас расстраивать, - я пытался быть деликатным, - но, так что бы это было именно со мной, то, нет. Кажется, нет.
- Ну, конечно, ты ведь умер тогда, - спокойно сообщил мне загадочный незнакомец. - Ничего, вспомнишь. Я тебя искал, канатный плясун
Его большие миндалевидные глаза лучились нежностью, и я непроизвольно улыбнулся ему в ответ. Казалось, теперь я узнал его. Но где мы с ним виделись?
Что со мной происходит? Может быть, я только что получил сотрясение мозга, столкнувшись с этой благословенной осиной, и теперь пребываю в забытьи?
Просто Алиса в стране чудес какая-то! Но если это и был сон, то, право, мне не хотелось просыпаться.
- Ты прости меня, - тихо произнёс незнакомец, в котором я уже (сумасшедший!) подозревал Заратустру. Я оставил тебя там, в дупле. Сглупил, было дело.
Я сказал, что не буду больше разговаривать с мёртвыми. Я не знал тогда, что нет смерти в смерти, что смерть только в жизни - смерть. Прости.
Я искал смерти, оттого, видно, и думал, что она есть. Прости, ладно.
- Не бери в голову, Зар, - сказал я вдруг, и мгновенно испугался собственных слов. Казалось, это говорил не я, а что-то во мне ответило его смущённому взгляду.
- Спасибо. Я знал, что ты простишь меня, - кажется, что в этот миг тяжёлый груз упал с его плеч. - Мы ведь друзья? отчаянная надежда на моё Да звучала в этом вопросе.
- Ещё бы!
- Ты скучал обо мне? смущённо спросил Заратустра.
- Скучал, только не знал, что о тебе, но скучал. Ты простишь меня?
- Вот тоже, скажешь! он засмеялся. Ты ведь умер тогда.
В голове моей воцарилась ужасная терминологическая путаница. Я так и не мог понять, как по мнению моего собеседника: есть смерть, или же её нет.
И если её нет, то как тогда получилось, что я всё-таки умер. Но, кажется, Заратустру эта проблема совсем не беспокоила.
Может быть, это и не было проблемой?
Я растерялся, но усилием воли всё-таки воздержался от дополнительных расспросов. Он был настолько спокоен, настолько светел, умиротворён, что я со своим терминологическим занудством был бы совсем некстати. Да и какая ерунда, право!
Умер, не умер один чёрт!
- А теперь как? Произвожу впечатление живого? поинтересовался я. Дышится, по крайней мере, легко.
- И только-то? отшутился он с укоризной.
- Нет.
- Ты устал? спросил он после паузы.
- Есть малость. Ерунда, - я пытался выглядеть равнодушным, мне не хотелось прерывать этот странный и вместе с тем завораживающий разговор из-за охватившей меня слабости.
- Усталый должен отдыхать, а не искать новых ощущений
Он помедлил и продолжил как-то отстранённо:
- Кожа у вас притупилась, онемела. Путь бесчувственного между убийством и суицидом.
Не надо больше крови, Андрей, ни своей, ни чужой, хватит. Иллюзия ничего не стоит.
Отдохни, дышится ведь легко, - и он снова поделился со мной нежной улыбкой.
Взглядом своим он окидывал пунцовое небо, а я смотрел на него, завороженный и потрясённый. Что мне предстояло пережить с этим человеком? Человеком ли?
Сверхчеловеком?
IV.
Заратустра смотрел в небо и, казалось, удивлялся. Река несла мимо нас свои темные воды, на том берегу виднелась чёрная полоска соснового леса.
Погружающееся в небытиё Солнце окрасило горизонт розовой пеленой рваных облаков.
Человек не умеет быть человеком, - говорил Заратустра. - Он ведь даже не может говорить с другим человеком напрямую, без соглядатаев и посредников. Он, подобно шпиону, подслушивает свой собственный разговор с другим человеком.
В присутствии шпиона он не может не лгать, он боится. Человек не умеет говорить с Другим глаза в глаза.
Видишь тот берег? Для того чтобы перейти на другой берег, человеку не нужен мост, ему просто не нужно бояться.
Ему ничто не угрожает, это его страх рисует опасность. Опасность столь же мнима, сколь и порождающий её страх.
Но страх появился раньше самосознания, поэтому страху человек доверяет, а самому Себе нет. Страх породил самосознание, простое породило сложное. Это нормально.
Человек произошёл от червя, стоит ли этого стыдиться? Сложное всегда следует за простым.
Теперь человек стоит в очереди к самому Себе, но он стоит в очереди последним, он стоит в очереди за червём. Так он ничего не дождётся.
Скорее уж, действительно, червь станет человеком!
Ожидание ожиданию рознь. Покой не то же, что и бездействие, бездействие не может быть покоем, ведь человек живёт. Но ему некуда идти, некуда, потому что незачем.
В нём всё уже есть, всё предусмотренно.
Понять простое сложнее всего, именно поэтому сложное было создано для понимания простого. Сложное нужно, но нужно оно для простого, а не само по себе. Сложное лишь инструмент, простое - жизнь.
Кто поймёт роль и место сложного, тот позволит жить своей жизни.
Я не люблю человеческой суеты. Суетливый пытается попасть в струю и никогда не узнает, что сам он и есть этот поток жизни, ибо неограничен.
Я не люблю человеческого тщеславия. Тщеславному есть, что терять.
Он будет бояться, даже если предметом его тщеславия будет бесстрашие.
Я не люблю человеческих оправданий. Поиск причины поиск конца.
Зная причину, всегда можно оправдать собственное бездействие. Любой конец иллюзорен, но он же реален для имеющего оправдание. Можно стать жертвой, даже если она никому не нужна.
Я не люблю оправданий глупости.
Я не люблю человеческих знаний. Человек норовит своим знанием учить другого, но кто просил его об этом?
Человеческое знание подобно неоплодотворённому яйцу. Эти яйца нужно непременно кому-то всучить, иначе они испортятся, а вырасти из них ничего не вырастет.
Они рождались не для того, чтобы жить, а для того, чтобы умереть. Я не люблю знаний, которыми учат.
Я не люблю человеческого созидания. Какая разница, что от трудов ваших меняется форма вещества, если не меняется вещество? Иллюзия созидания обманывает созидающего.
Я не люблю созидания ради разрушения.
Я не люблю человеческих добродетелей. То, что идёт от сердца не имеет имени, то что идёт от разума не имеет смысла. Добродетель не заслуга, она могильщик.
Так отпевают искренность. За искренность не дадут медали, но добродетель в орденах, как в латах.
Эти латы, подобно коросте, покрывают сердце, и сердце иссохнет от такой заботы. Я не люблю почитаемых добродетелей.
Я не люблю человеческой торговли духом. Неважно какой целью возбуждаете вы дух свой, ибо зависимый от цели, он перестаёт быть духом. Из определяющего становится он определяемым, если выставлен на торги.
Торг не уместен, если товар подпорчен, торг обесценивает. Разменяете дух получите душок.
Я не люблю разменной монеты человеческого духа.
Я не люблю человеческое стремление делать свою судьбу. Карьера участь раба. Нужно жить, тогда необходимое дано будет, а более необходимого даже глупцу не может быть нужно. Ненужное не будет востребовано, невостребованное сгниёт и погубит необходимое.
Жизнь не более того, что она есть, но её не может быть мало. Судьба ненужный и тлетворный довесок к жизни.
Я не люблю человеческого стремления делать свою судьбу.
Я не люблю человеческого стремления быть хорошим. Стремиться быть хорошим, значит быть для других каким-то, но не сами Собой, а значит и не быть вовсе. Если же тебя нет, что в тебе проку? А хочешь ты быть, то придётся тебе быть самим Собой.
Стремящийся быть хорошим, не может быть им, ибо его нет. Стремление быть хорошим ложь.
Я не люблю человеческой лжи.
Я не люблю человеческого служения, ведь за службу ожидают награду. Но зачем награждаться за жизнь? Или награда за служение это похороны за государственный счёт? Есть только два пути: ты или не жил, или награждал жизнью.
Я не люблю человеческих иллюзий, судьба же из их числа.
Я не люблю человеческого сомнения. Сомневающийся неустойчив, он зыбок. Какая разница, что ты всё сделал правильно, если ты сомневаешься?
Сомнение разрушает деяние. Считай, что ты ничего не сделал, если ты сомневаешься. Жизнь не может быть относительной, в таком качестве её нет. Если нечто есть, в этом нельзя сомневаться.
Сомневающийся не любит жизни, а я не люблю человеческого сомнения.
Я не люблю человеческого стремления делать добро. Если добро, которое ты сделал, приносит тебе радость это добро для тебя, это эгоизм. Признайся в этом и не лги себе!
А если исходящее от тебя добро не радует тебя, разве это добро? Стремящийся делать добро следует идее добра. Реализуя идею добра, он не радуется, он растит в своём сердце жадную злобу.
Когда-нибудь она станет чёрной местью. И не важно кому будет он мстить себе или другим, он каторжник иллюзии, он сам несчастен. Человек, делающий добро, не желая быть добрым, это эгоист жизни, он пестует жизнь.
Я не люблю стремлений, от них дурно пахнет.
Я не люблю человеческого предпочтения. Одно не лучше другого, если ты не слеп, ибо во всём есть правда. Оказывая предпочтение одному, ты отказываешь в правде другому, а значит ты лжёшь. Предпочтение всегда лживо.
Оказанное тобою предпочтение говорит, что в остальном ты слаб. Признай слабость свою и не бойся быть слабым, если ты такой!
Делай, что можешь, но не думай, что ты оказываешь предпочтение!
Я не люблю человеческого высокомерия. Всякое высокомерие это презрение, выказанное жизни. Если же не ценишь ты то, что имеешь - ты предаешь. Благодарность не является покорностью, а покорность не бывает благодарной, поэтому не люблю я и человеческого самобичевания.
Высокомерный неспособен разглядеть собственной слабости, этим он претендует на абсолютную силу он сядет в лужу. Уничижающийся не сделает даже того, что в его силах.
Я не знаю, кто лучше из этих двух, ведь не важно, почему ты предал жизнь! Ты сделал это!
Я не люблю человеческого самолюбования. Глупо гордиться своим ростом или цветом волос благодари за это своих родителей, пусть они гордятся тобой. Если то, что постиг ты мудрость, то это мудрость жизни.
Чем же ты похваляешься? Отличай суть от содержания, второе не принадлежит тебе, придёт время и его отнимут от тебя, так и не дав наиграться. Радуйся, полоумный Нарцисс, восхищённые твоей красотой, сорвут тебя!
Любующийся, ты можешь любоваться только собственной смертью! Дурной вкус у того, кто любуется смертью вместо того, чтобы жить, поэтому я не люблю человеческого самолюбования.
Я не люблю человеческого стремления к свободе. Что такое свобода? От чего хотят они свободы?
От жизни?! Они хотят гарантии безнаказанности! О, как же несвободны они, эти рабы, стремящиеся к свободе, полные страха!
Нет, не будет им свободы! Никогда не будет! Какое дело вам до свободы, безумцы, если страшитесь вы быть свободными? Зачем вам права, если страшитесь вы быть правыми?
Страх вот ваши цепи, а свобода это свобода от страха. Что ж, ждёте вы от других то, что можете дать себе только сами? Мне смешно человеческое стремление к свободе!
Только мертвецы стремятся к свободе, ибо они не знают жизни, а я не люблю это стремление.
Я не люблю отрицания человеком самого Себя. Почему люди, будучи эгоистами, так ненавидят эгоизм? Разве же не следует положить имеющееся в основание, прежде чем начать движение?
На чём же ещё основываться, если не на том, что есть ты? Кого же вы пытаетесь обмануть? Быть эгоистом значит ощущать себя, значит быть собой, значит не лгать о себе другому, значит быть собой для другого, значит позволить другому быть Другим, самим Собой! Отрицая себя, вы отрицаете Другого!
Только иллюзия достойна отрицания, а человек, отрицающий себя, отрицает жизнь, он мёртв, он не человек, он труп. Я готов говорить с умершим, но я не могут говорить с живым трупом!
Отрицающий себя отрицает меня, я не могу говорить с ним, меня нет для него. Но я хочу говорить с человеком!
Да, я не люблю человеческое, но я дорожу человеком!
Человеческое есть нечто, что должно быть побеждено.

О чтении и письме

- Хочу, - тихо признался мальчик, смутился и заплакал.
Зар обнял мальчика.
- Плачь малыш, плачь. Будет тебе мороженое, ты заслужил.
Мы сидели в кафе. Зар что-то оживлённо рассказывал.
Мальчик ел мороженное и слушал наш разговор исподлобья.
- Теперь ты отдашь мне мой бумажник, - сказал Зар мальчонке, когда мы окончили нашу трапезу.
Странно, а я и не заметил, как Зар лишился бумажника. На мгновение я был занят этим новым обстоятельством.
А мальчик тем временем вскочил с места и кинулся к выходу.
- Страшно? - крикнул вслед ему Заратустра, даже не шевельнувшись.
Мальчишка остановился у двери кафетерия, секунду раздумывал, потом повернулся, посмотрел в глаза Зару, потом мне, подошёл к нашему столику и, насупившись, молча положил на него бумажник. Заратустра достал из него деньги и засунул парнишке в карман.
- Если ты хочешь, мы можем отвести тебя в приют. Тебе ведь некуда идти?
Мальчик еле заметно качнул головой в знак согласия. Через пару часов он уже сидел в изоляторе приюта, где я когда-то работал. Пожилая санитарка суетилась вокруг вновь поступившего малыша, причитала и охала.
Мальчик делал вид, что ему неприятна эта забота.
- Ты всё ещё думаешь, что страх это дело? - спросил его Зар, когда санитарка вышла позвать дежурного врача.
- Нет, - тихо, но уверено проговорил малыш.
- Вот и хорошо. Ничего не бойся.
Они обнялись и смеялись потом, глядя друг другу в глаза, а я расплакался.

О чтении и письме

Заратустра удобно расположился на диване и сосредоточенно читал мои пьесы, по-моему Леонардо с подзаголовком Осмыслить боль или проповедь молчания..
- Слушай, какие хорошие притчи! воскликнул Зар, когда я появился в дверях комнаты с двумя чашками кофе.
- Правда?.. на мгновение я смутился.
- Точно!
Тут мне показалось, что он не знает, что это мои пьесы, я насторожился, но потом это прошло. В конце концов, какая разница чьи?
- Зар, только это не притчи, а пьесы.
- Всякий текст притча. А как иначе? Текст это вечная загадка.
Один написал, другой прочёл, что было написано? то, что писал первый, или то, что прочёл второй?
Мы пили кофе, Заратустра говорил, говорил протяжно, задумчиво, не так как прежде:
Слова высказывания лгут и путаются, слова перемешиваются с иными темами, темы семенят, сменяя друг друга.
Речь это хаос из упорядоченных слов. Понимающий обращается к тексту.
Текст это завершённая в самой себе мысль, завершённая, а потому переставшая быть мыслью. Она была потоком, куда стекалось тысяча рек, но в тексте она стала пространством.
Мысль вот он, сэр Невидимка, вот он, мистер Х или господин Zero, захочешь, так не поймаешь! А не поймаешь, значит и не передашь, а не передашь, так кто ж тебе поверит? Кто согласится: "Да, - мол, - мысль это, есть такая", кто?
Мыслью вы считаете то, что считаете мыслью, но как вы принимаете это решение?
У мысли одно имя профанация. Чувство вот где правда, вот что подлинно есть. Всамделишные они, этого не отнять факт! Но скажите мне, что можно передать ощущение, и я рассмеюсь вам в лицо.
Не передаче, но созданию ощущения вот чему служит текст.
Наши ощущения валюта неконвертируемая, они действительны лишь на нашей же "территории" и нигде больше. Оказавшись за нашими пределами, падение их котировок неизбежно.
Эгоист знает об этом и не требует от других того, что они не могут ему дать. Он пишет себя, он пишет, потому что не может не писать.
Он знает, что это его счастье, а потому он не ждёт от другого любви за свой труд, якобы выполненный не для себя, а для другого. Ведь не ждёте же вы аплодисментов за то, что едите, когда вам хочется есть.
Всё, что мы делаем, мы делаем для себя, но только эгоист знает и чтит эту истину. Любящий любит и только, в этом всё.
Желающий говорить должен уметь хотя бы молчать. Но является ли проповедь молчания проповедью ощущения? Молчание слишком родственно небытию, слишком.
В небытиё-то вы все успеете, но сможете ли вы быть? Вот почему вы должны знать, что ощущение ваше неизбежно девальвируются в пересказе, в выражении, в простом обретении собственных имён.
Знать и не пытаться переступать жизнь, а порождать ощущение действием.
Ощущения и переживания репрессированы разумом. И вы не доверяете собственным ощущениям, проверяете их на благонадёжность, страшно вам оказаться в окружении потенциальных врагов народа.
Вам нужно понимать, знать, составлять мнение, иметь суждение и всё это через разум, и всё это безумие.
Чтобы позволить себе иметь ощущение, да и просто ощущать, вы испытываете необходимость провести это своё ощущение через чистилище разума. Но что в разуме вашем, кроме соглядатаев страха? Не всякое ощущение способно выдержать подобное испытание, причём лучшие-то и не выдержат, где тонко там и рвётся.
Да и что останется от ощущения после подобной экзекуции?..
Обидно терять самое дорогое, а что может быть дороже ощущений, которые и открывают нам существо жизни? Но нет, ваши ощущения интерпретируются разумом, обретая понятийную форму.
Когда же вы выражаете их в присутствии другого, он интерпретирует эти интерпретации. Преломляясь в стакане, луч искажается, и редко когда он становится радугой, а ведь он радуга!
Вы знаете, что слово врёт, но "На безрыбье и рак рыба", говорите вы. Вот достойный пример разумного безумия!
Любому студенту-биологу, поставили бы за такую терминологическую подмену жирную двойку и были бы правы!
Но и молчание пусто, и мысль только оболочка, и ощущение несказуемо Текст, текст-притча вот, что будоражит существо эгоиста, того, кто способен не навязывать, а сообщать.
В речи, в процессе непосредственного высказывания трудно угадать систему: структура спонтанного высказывания хаотична, дискретна, она не имеет непосредственной целостности, и подобное высказывание неизбежно коннотирует со всем контекстом отношений говорящего и слушающего, а в этой бездне не утонет только отчаянная бессмыслица.
Слушатель притчи улавливает внутренние связи текста, лишь потом он дешифрует коды и лишь после этого постигает смысл сообщения, всю совокупность отношений структурных элементов текста и реальности.
Текст являет собой систему, и если его коды не всегда ясны, то связи его безусловны, они-то и позволяют увидеть теряющееся в хаосе говорения. Притча вот лучший способ сообщения ощущений.
Прелесть притчи в её законченности, связи между кодами притчи не вываливаются за её приделы, а жёстко коннотируют друг другу. Целостность становится центром, притча зерном, сущность - смыслом.
Притча это зерно, которому суждено пасть в землю Другого. Силами Другого напитается это зерно и воплотит их в стволе и ветвистой кроне нового древа.
Моя сущность станет сущностью Другого благодаря притчи.
Эгоист порождает не пьесы, но притчи. Не с собой говорит он в тексте, но с собой-Другим, не в слова он играет, а танцует, презрев свой страх быть непонятым, ибо пишет он для самого Себя.
Только ощущающий самого Себя выносит семя притчи в сердце своём. Только ощущающий самого Себя не разрушит, но воссоздаст целостность.
Только ощущающий самого Себя сделает чужое своим и возжелает того, кому нужен. Но притча это мост с одной опорой, и знает об этом эгоист.
Капля росы на бутоне розы слеза счастья, упавшая на трещину вечности. Безумие ощущения это здравый смысл жизни.
Бабочки и мыльные пузыри счастье, свободное от пут разума. Танцующее божество это ликующее ощущение Другого, в унисон бьющееся сердце Того, кому посвящена великая притча Другого.
Притча близость.
Так говорил Заратустра, и я ощущал эту притчу, я ощущал, может быть первый раз в жизни, я ощущал Другого.
Но что прочтёт мой читатель? Слова ли? Мысли?
Может быть, чувства мои угадает он в убористых строках? Нет, не себя я показываю ему, но его себе.
Его я вижу за каждым словом, за каждой запятой и многоточием, его неизвестного. Если он увидит себя в моей притчи, если он поймёт, что только он и является автором того, что читает, тогда будет он эгоистом.
Из ожидающего он превратится в живущего, из требующего в получающего.
Для кого же я пишу тексты, если не для себя? Так чего же я жду?
Чего требую? Нет, нужно быть эгоистом. Но что это быть эгоистом? Вот о чём я молча вопрошал Заратустру этим вечером, понимая, что спроси я об этом вслух, то могу рассчитывать не более, чем на простой подзатыльник, которым Мастер Дзен обучает своего ученика, спрашивающего: Что есть сущность Дзен?.
Учитель обращает ученика внутрь его самого. Учитель заставляет ученика быть эгоистом, чтобы сделать его Учителем человеком, обретшим способность обретать.

О дереве на горе

Один из моих близких друзей, мой тёска, кстати сказать, был некогда большим любителем ницшеанского "Заратустры". Для преодоления экзистенциального кризиса лет пять тому назад я предложил ему Ницше.
Но когда в сердце не горе, а горечь, то великий немец может только усилить подобного рода кризис, этого я тогда ещё не знал.
Когда человек читает Ницше, полагая, что он соавтор его трудов, а не респондент его, когда читатель не понимает, что именно его, своего читателя, причисляет Ницше к блеющему стаду, именно на него, на читателя, обрушивает он свой гневный рокот, когда читатель не переписывает Ницше своим прочтением, а думает, что водил его пером в момент написания Фридрихом текста, он, этот читатель, как это ни печально, с лихвой подтверждает обличительный пафос ницшеанских строк.
Ницше, как я погляжу, почти всегда достигает своей цели: он хотел посмеяться над человеком, теперь у него есть все основания Вот почему Ницше несчастен и одинок, не ощущать Другого хотел великий немец, но доказать себе свою инаковоть. Стоило ли тратить на это жизнь?
Ницше это дерево на горе, одинокое дерево. Много таких гор, много таких деревьев в мире, где каждый только хочет быть, но никто не является. Холодно в таком мире и душно.
Эгофилами завёт Заратустра таких "сторонящихся людей".
Мы повстречались в парке, я представил Андрюше Зара, Андрей посмеялся, и мы посмеялись.
- Если бы я захотел раскачать это дерево своими руками, - Андрей, улыбаясь, цитировал ницшеанского "Заратустру" по памяти, опёршись руками на вековой дуб, - то я был бы не в состоянии сделать этого. Но ветер, - тут Андрей стал серьёзен, - которого мы не видим ветер терзает и нагибает его, куда хочет.
Всего хуже пригибают и терзают нас невидимые руки.
- Не ветер, но ты сам себя терзаешь, - тихо сказал Заратустра, пристально глядя в серые глаза своего собеседника. Чего же ты испугался? его голос был добор и чуток. - Чем больше ты думаешь о себе, тем дальше ты от мира твоего.
Пока ты не ты, но желающий быть таким, каким ты хочешь быть. Два "Я" заключены в тебе: желаемое и желающее, но ни одним из них не являешься ты.
Когда же твои "Я" соединятся, они уничтожат друг друга, и ты будешь ты.
- Метафизика, - протянул Андрей.
- Жизнь, - ответил Заратустра.
- И ты знаешь как? испытывающе прозвучали эти слова.
- Ты знаешь, - с обычной своей нежностью ответил ему Заратустра, обнял вековое дерево, искупал свой взор в его ветвистой кроне, посмотрел на нас и улыбнулся.
Как сокрушаетесь вы над своим одиночеством! - говорил Заратустра во время нашей прогулки. - Как судите вы своё одиночество, как проклинаете вы его проклятье! Но как же вы любите его!
Как холите вы тщедушное тело его, как ласкаете вы его мощеподобную плоть, как ублажаете безумные его помыслы!
Всё вы делаете для своего одиночества, и ничего не делаете вы для себя. Вот почему вы не эгоисты, а нищие духом.
Рассчитывающие на подать не рассчитывают на самих Себя, будь иначе, я отдал бы им всё.
"Я одинок", - говорите вы. "Ты не ощущаешь самого Себя", - отвечу я. "Я буду ещё более одинок", - возразите вы. "Ты не пробовал", - отвечу я.
Одиночество просто слово. В одиноком целый хор голосов, человек должен быть одинок в себе Самом вот что вырвет его из путаницы слов.
Тот кто умеет молчать в самом Себе, тот услышит многих, ибо вокруг него Другие. Вы должны уметь быть одинокими, чтобы знать разницу между одиноким и стенающим в одиночестве.
Первый существует секунду, второй мучительную вечность.
Вы думаете, вы знаете одиночество? Это не правда.
Вы не знаете его! То, что вы завёте одиночеством лишь страх и амбиции эгофила.
Вы не одиноки, вы сами с собой: каждой твари по паре. В вас нет места Другому, в вас есть лишь место для многих себя.
Здесь, на этой сцене, развёртываются ваши "трагедии", здесь место "драмы" вашей, здесь вы ожидаете публики, которая, надеетесь вы, придёт, оценит блистательную игру вашу и тем лишит вас "одиночества" вашего. Но как лишить одиночества того, кто не одинок, а слеп?
В слепоте вашей рождаются тени. "Зло" и "добро" две тени двух ваших "Я". Вы мерите мир своими "Я", вы различаете в нём "добро" и "зло", их борьба это ваша борьба, их игра это ваша игра.
Вы не видите мира, вы, как Нарцисс, упиваетесь собственным изображением в себе самом, полагая, что это и есть мир.
Для кого театр ваш? Кто из вас не знает театральных подмостков? Актёр не потому смотрит чужую игру, что хочет насладиться, а потому, что хочет оценить.
Чего вы жаждете: оценки другого или наслаждения Другого? Так чего ж вы играете?
Если будете вы играть будут оценивать вас, если же будете вы ощущать тогда и будете жить. Но как же вам не играть, актёры и драматурги?! Ведь нет вас! Лишь маски сменяют друг друга в театре вашем.
Вы не живёте, а потому должны имитировать жизнь. Я не могу даже сочувствовать вам.
Вы одиноки? Да!
Вы знаете одиночество? Нет!
Тот, кто ищет для себя лучшей доли, безумнее любого безумца. Не может быть доли лучше, чем она есть, ибо другой нет, а то, чего нет, не может быть лучше. Чего же вы ищите?
На что надеетесь?
Кому предназначается страсть ваша? Чем больше сострадаете вы себе, чем выше себя вы цените, тем более вы страдаете, тем ниже себя ставите.
Что теперь прыжки ваши, упавшие в яму?
Когда же упрекают вас в тяге к одиночеству, в том, что вы заняты только собой, думаете только о себе, говорите вы, что "благородный всем стоит поперёк дороги". Не странно ли, что когда зовут вас (а зовут они, как умеют), зовут к общности, вы поднимаете вверх знамёна вашего одиночества?
Вы считаете, что общность хуже одиночества? Может быть, но зачем тогда тяготитесь вы одиночеством?
Чего на самом-то деле хотите вы, раз так? Вы хотите создать новую добродетель?
Так ведь это всё равно лишь одна добродетель и только, какая разница, какова она?
Неважно, каким станете вы с вашей добродетелью "новой" язвительным, насмешником и разрушителем, или добрым и сострадательным. Если вы не ощущаете самих Себя, всё это не имеет никакого значения.
А если ощущаете вы самих Себя, то на что добродетель вам? Добродушного пса не водят в наморднике.
Зачем стремитесь вы к возвышенности? Зачем пестуете свои идеалы? Думаете, что так будете вы любезны другим? Но это же смешно, фантазёры!
Ведь стараниями своими вы других обвиняете в отсутствии возвышенности! Чьей же похвалы вы ждёте?
Вы играете в прятки сами с собой, теперь вы потерялись. Хороша же ваша "возвышенность"! А вы ещё боитесь оступиться!
Ужас! Вам надобно падать, падать, причём, не раздумывая!
Не упасть с Олимпа идеализма вашего вот что должно пугать вас, псевдоодинокие! На небесах ваших зябко, ноги стынут, а сердце бьётся лишь символически.
Тут Заратустра остановился, чуть приспустился к берегу озера, оставив нас позади, и дальше говорил, не глядя в нашу сторону:
- Кругом тебя люди, Андрей, все они, как и ты, хотят близости, так чего же ты ищешь? Нет, ты совсем потерялся Близость ждать смешно, в близости нужно быть. А высокие идеалы и слепые надежды свои подай нищим, они это дело любят. Или надейся, или будь другого нет, это твоя жизнь.
Только выбрав надежду не причитай, а живя живи, и без дураков. И сними же, наконец, намордник своей добродетели, у тебя красивое лицо, я же знаю! Что ты пытаешься скрыть, кроме своего страха?
Кто пытается скрывать, если не твой страх? Ну, ни глупо? Я же только страх-то и вижу!
Вот тоже, водит сам себя за нос! Если бы ты знал, как мне обидно, - добавил он тихо, - ведь не с мечом же я пришёл, в конце-то концов
- Над этим нужно поразмыслить, - сухо сказал Андрюша.
Я испугался, я подумал, что Заратустра так и не поймёт, что я понял, что он говорил со мной, а я не дал понять, что понял это. Потом я посмотрел на Андрея и испугался, что сказанное Заратустрой утонет в его интерпретациях.
Заратустру можно только принимать целиком или не принимать вовсе, спорить с ним, дискутировать значит оправдываться, отстаивая свою горечь, полагая, что в ней-то и скрыто твоё счастье. Принимать Заратустру значит сейчас делать всё, что он говорит, отложив на секунду, можно не возвращаться к этому вовсе: то, что есть сегодня того завтра не будет.
Но потом я смотрел, как оживлённо беседуют мои спутники о саркофагах, что стали расти, как грибы после дождя, по берегам суздальских озёр, и мне стало одиноко. Я был испуган, Зар, наконец-то, сказал мне нечто, что я совсем не ожидал услышать. Этим он пошатнул мою твердолобость и на сей раз основательно.
Теперь я понимаю, что он всё время говорит об одном и том же, используя все возможности, чтобы пробиться ко мне, достучаться до меня Самого.
"Я думаю, что я его принимаю, я так чувствую, хотя это не так, поэтому ему трудно достучаться до меня. Что-то я делаю не так...
Но что?" так думал я, когда мы расставались с Андреем.
По дороге домой Зар словно бы невзначай обронил следующее:
- Как странно, что вы так мучаетесь одиночеством, так страдаете, так жаждите Другого, а Другого не видите! Это "Я" виновато, надежды его и амбиции. А вот можете ли вы без "Я" прожить? Я знаю, что да.
Но как мне сказать об этом тому, у кого уши заткнуты страхом?
Боюсь ли я ещё? А если - да, то чего?
Об этом нелепо было спрашивать Заратустру, об этом мне следовало спросить у самого Себя. Я спрашиваю

О проповедниках смерти

Я вернулся домой после работы. Заратустра уже ждал меня, он приготовил чудесный ужин и сейчас развлекался обстоятельной беседой с моей дворняжкой, поддерживая её животный интерес к их мнимой дискуссии кусочками колбасы.
- Ах ты, морда полосатая! Да! Вот так!.. Молодец!
Дай лапу! Вот хорошо!
Хорошая собака! Иди хозяина встречай, давай!
Пёс метнулся ко мне, ткнул лапой и быстро вернулся к Зару.
- Ладно, вот последний, - сказал Заратустра, любуясь той неутолимой жаждой, с которой моя псина схватила на лету колбасную шкурку.
- Мы не в духе? поинтересовался Зар.
- Устал я Какой-то бег по кругу Всё без толку.
- Работа не ладится?
- Пациенты не ладятся! Мне кажется, что они вовсе и не хотят лечиться, а просто морочат мне голову.
Или я совсем ничего не понимаю и требую от них чего-то невозможного? Но я-то знаю, что это возможно!
Зар молчал.
- Зар, но у них ведь одна жизнь, одна! А они проводят её в слезах и причитаниях!
Они сетуют, осуждают, оценивают, ноют; они рассчитывают на то, что всё как-то само собой разрешится и делать ничего не придётся. Они лелеют мечты, которым просто не суждено сбыться: они хотят другого мира, других людей.
Но они себя-других не хотят! А как же иначе-то, если такими, какие они есть только на кладбище и можно рассчитывать! Жить такими просто нельзя, не получится, не может получиться, девятнадцать пополам, кажется, не делится!
А я всё хожу на эту работу, говорю с глухими, рассчитываю на бессильных, подставляю плечо ложащимся. Может я дурак круглый? А?.. Ну, чего ты молчишь?
Зачем я работаю, зачем?..
Я сидел на стуле, понурый, сердитый, расстроенный сверх всякой меры. Зар подошёл ко мне, сел на корточки, посмотрел мне в глаза и со своей, растапливающей любую скоробь улыбкой, произнёс:
- Ты знаешь Зачем.
Я смущённо улыбнулся в ответ. В моём "канатном" репертуаре есть способ, который я использую для того, чтобы показать человеку есть ли смысл в том, что он делает или же его нет. Нужно, чтобы человек сам Себя спросил: Зачем?. Если, спросив самого Себя Зачем?, он чувствует, что всё его существо озаряется светом, теплом, то не нужно более мотивировать его делать и радоваться.
А если он наталкивается на пустоту, на безответность, то сам совершенно явственно осознаёт, какая отчаянная бессмыслица все его страхи, сомнения и страдания.
- А если бы все они были просветлёнными, то разве бы ты смог ходить на работу?
Какой он всё-таки великий хитрец!
- Я, наверное, ищу благодарности, да? А ведь мне надо - я посмотрел на Заратустру исподлобья.
- Смешён музыкант, который недоволен своей публикой. Он ведь исполнял музыку, а не публику. Он с равным успехом может упрекнуть погоду в том, что она "не так" отреагировала на его божественное исполнение. А теперь рыба под майонезом.
Предупреждаю, погода тут не причём! Тебе понравится.
Рыба, действительно, была приготовлена выше всяких похвал, но, признаться, это не слишком радовало меня. После ужина Заратустра говорил так:
"Вы не умеете хотеть. Возможно хотеть, только возможное.
Желание не надежда, это желание и только. Невозможное вы не хотите, вам только кажется, что вы его хотите, на самом же деле вы о нём страдаете.
Нет смерти, нежелание вот, что такое конец. А желание это сама жизнь.
Не с желанием, но с жизнью боретесь вы.
Вы говорите, что страдание это неудовлетворённое желание. Даже если оно и так, то разве же лучше отсутствие желания?
Избегание это смерть.
Почему вы думаете о неудовлетворённости желания прежде, чем успели захотеть?
Разве не глупо спрашивать: Зачем не хотеть?. А если я спрошу вас: Зачем хотеть?, если вы сами себя спросите так?
Разве же не чувствуете вы свет, идущий от вас, изнутри во вне? Свет этот и есть ваше желание!
Ваше желание может разбудить мёртвых, но не этого следует желать вам, а самих Себя. Мертвец, что пытается воскресить труп, перепутал пляску с танцем, безумие с красотой.
Вы думайте о том, что будет потом, но вы не знаете, что есть сейчас. Разве же не понимаете вы, что не будет завтра, если нет сегодня?
Вы взываете к благоразумию, к завтра. А кто же будет жить?
Если жизнь приготовление к смерти, то это не жизнь. Вы считаете смерть венцом жизни, но разве возможно на живое надеть мёртвое?
Вы говорите, что не можете радоваться мелочам. Я тоже не могу радоваться мелочам, но что вы называете мелочью?
Благоразумие ваше, что сродни безумию, я называю мелочью; завтра ваше, которого нет ещё, зову я мелочью; вчера, которого нет уже, считаю я мелочью; суета ваша мелочна, так думаю я. Но что зовёте мелочью вы? Солнце, радость, жизнь?
Но я не требую от вас, чтобы вы думали так, как думаю я. Я хочу, чтобы вы думали так, как вы не можете не думать.
"Я не требую, я хочу", - так говорит эгоист. Если же вы посмеётесь над ним, если скажете вы ему, что он не получил того, чего хотел, он ответит вам: "Я не хотел, я хочу!". Если же скажете вы ему, что он остался с носом, он скажет вам: "Это мой нос, и я не хочу вашего!".
Я не проповедую, я живу, я хочу, но не надеюсь.
Результат это выдумка фантазии, нет результата "завтра", каждый миг сейчас это результат. Чего же вы ждёте?
Зачем же вы выдумываете "сейчас", разве же его нет? Куда ж оно делось?
Или вы не хотите?

О кафедрах добродетели

И вот о чём рассказал Заратустра, когда заговорил, наконец, серьёзно:
Дух приходит в мир невинным ребёнком, но мир полон страха. Здесь каждая тень боится собственной тени.
Как же не испугаться вам ребёнка, его добродушной открытости, его чистоты?
Ребёнок слишком хорош для этого мира, он слишком естественен, слишком прост. Он не подходит этому миру, в ребёнке не достаточно страха, чтобы жить в этом мире.
Ему начинают прививать страх.
Но кто же без боя отдаст своё счастье? И ребёнок становится маленьким львом, чтобы защитить своё счастье.
Он протестует, он утверждает своё право на счастье, он делает это как воин, как лев.
Он раз за разом говорит: Нет!. И в этом абсолютном Нет!, в этом отрицании, в безумии этого отрицания (ведь он говорит Нет!, даже если хочет сказать Да!), из этого хаоса отрицания рождается его Я. Так начинает он своё восхождение на собственную Голгофу.
Каждый раз, говоря Нет!, он утверждает своё Я, он утверждает своё желание, свою волю, своё право, право, которое он приписывает своему Я. Но это Я - не он Сам, это Я абсолютного отрицания, отрицания воина.
Ребёнок-лев обретает своё Я. Я, которое утверждает своё право, которое знает своё хочу. Но во всякой борьбе проигрывает победитель заложник своей победы, кузнец своей несвободы.
Благородный боец лишь звено в цепи войн и сражений. Сам он и есть свой палач.
Этот бой выигрывает только тот ребёнок, который не вступает в него. Но таких мало, таких отправляют в интернаты для умалишённых.
В борьбе рождается это Я, и пригодно оно только к войнам. Как может жить этот сеятель смерти?
Ребёнок-лев защищался от страха, он отвоевал у него своё право, отвоевал и испугался. Ибо когда воин становится сторожен, он обращается в труса.
Теперь его Я уже не Я отрицания, это Я страха, страха, против которого он боролся.
Теперь этот лев боится потерять завоеванное, он боится, что у него отберут его право, он боится, что его хочу останется безответным.
У всякого зверя есть уязвимое место: у акулы глаз, а потому может её победить даже слабая птица, у антилопы сухожилие, и страшит её жалкий шакал. И лев уязвим: Я, моё право и хочу - вот ахиллесова пята этого хищного зверя.
Любой кукловод может дёргать за эти ниточки, страшащийся согласится на всё.
Имя великого дракона, которому подчинено всё человеческое, не власть, не пресловутое ты должен, а страх.
Великий дракон живёт не в заоблачных далях, его чешуя не блистает золотом в лучах вечно полуденного солнца, он живёт в человеческих сердцах, он пожирает их изнутри.
Кровавые клочья свисают из отвратительной пасти, кровь стекает ручьями. Слезы отчаяния красны!
Не может человек быть теперь человеком, ибо раздавлен он пятой собственного страха.
Лев сопротивляется страху, но чем больше сопротивление, тем сильнее и страх, ибо страх это боль, а боль пугает. И лев боится собственного сопротивления, теперь он окружён страхом.
Я становится бесчувственным, паралич сковывает Я, более Я не является даже тем Я, каковым оно было. Но лев не замечает собственного страха, ибо страх его безграничен. Как увидишь Земли, находясь на земле?
Лев этот пугливее трясущейся саранчи!
И тогда на смену льву приходит верблюд. Верблюд животное вьючное. Что ему в страхе? Он подчинился, о чём более волноваться?
Он знающий, он сознательный, он следует правилам, он чтит требования. Он расторопно гнёт колени, подставляет спину хозяину. И не смотрите, что он плюётся, он ведь потомок льва
Власть и подчинение так же естественны для верблюда, как барханы и палящее солнце. Верблюд глух, но исполнителен.
Он знает много команд и следует им рефлекторно, если же он ошибётся, то палка хорошо охаживает его горб. Теперь он слышит лишь палку.
Одногорбый верблюд не удобен наезднику. Но подождите, будет ему и второй горб!
Вступит верблюд в нежную пору, благоприятствующую любви, и страх начнёт почковаться, ибо желающий этот бесчувственен!
Два горба, два нароста на спине бесчувственного верблюда, два страха: страх жить и страх умереть.
Так говорил Заратустра, а слушал его и видел себя радостным: мне два с половиной года, мы сидим с мамой на тёплом морском берегу, залитые солнцем, я подаю ей камушки, ракушки, стёклышки всё, что я выудил для неё с морского дна. Она улыбается мне в ответ. А вот я на маленьком трехколесном велосипеде гордо катаюсь по квартире из комнаты в комнату через стеклянные двери.
И я вдруг сжался от боли, чёрная тень скользнула перед моими глазами: я стою на улице у дверей детского сада, я сбежал. Снедаемый страхом, я плачу от бессилия, здесь во дворе, сидя на снегу, перед самой дверью моего эшафота.
Наплакавшись, я встаю и, закусив раскрасневшуюся губу, иду обратно в свою среднюю группу.
Гордый лев стал превращаться в послушного верблюда. Одногорбым верблюдом я был в школе. Моё состояние было подобно чувству солдата, попавшего в окружение. Из своей засады я изредка стрелял по врагам короткими очередями, но скоро понял, что этим только выдаю своё присутствие.
И я замер. А потом мне показалось, что всё вроде бы нормально, всё правильно, так и должно быть.., порядок
- Ты слушаешь меня? обращение Заратустры силой вырвало меня из оцепенения.
- Да Конечно, слушаю! А дальше?!
- Дальше Дальше можно носить поклажу и хозяев, что на поверку точно такие же двугорбые верблюды, как и ты сам.
- А можно.., - протянул я, выпытывающим тоном.
- А можно испытать боль, - спокойно ответил мне Заратустра и продолжил свою речь.
Верблюды иногда сходят с ума. Не так, чтобы они действительно становились сумасшедшими, но что-то с ними происходит: они начинают брыкаться, сбрасывают поклажу, плюются, ржут, как безумные, нарочито фыркают, отказываются покидать водопой, перестают есть колючки.
Короче говоря, выглядят абсолютно сумасшедшими.
Это бунт посаженного на цепь льва. Львиная гордость, мощь отрицания хищного зверя и сутолока страха жвачного существа сплетаются в один прочный узел.
Но лев взрослого это уже не лев ребёнка. Это лев, который долго выносил побои, лев, которого поносили и унижали.
Это уже не лев отрицания, это лев отмщения. Он ненавидит. Он ненавидит правила, порядок, лицемерие. Но в этой ненависти он сам становится лицемером, призывая других быть добрыми, оскаливая пасть.
В этой ненависти он сам требует установления правил, но новых, которые ему кажутся достойными исполнения. В этой ненависти он жаждет порядка, ему больно, он словно концлагерный беглец, повисший на колючей проволоке забора.
Лев в отчаянии... Его зубы, сгнившие на тюремной похлёбке, ещё достаточно сильны, чтобы огрызаться и пугать, но слишком слабы, чтобы избежать зубоскальства.
На деле он сам испуган сверх всякой меры, он боится собственного негодования, собственной смелости.
Снова бы стать ему верблюдом, снова приучиться к порядку и жить, как живёт всё его стадо. Но и это ему недоступно, ибо ненавидит он стадо за верблюжью его покорность.
Теперь для него они добыча, но не племя.
Он бы в миг расправился с этой покорно блеющей, тупоумной паствой! Да только что-то удерживает его от тотемической трапезы.
Это во льве просыпается ребёнок, но это уже не тот ребёнок, что был прежде, это другой ребёнок.
Это ребёнок, изведавший боль, ребёнок, знающий, что такое брошенное тебе в лицо Нет!, ребёнок, хранящий на устах горький привкус отчаяния. Этот неприкаянный ребёнок, что так соскучился по теплоте нежащих рук, что так мечтает о ласке и доброте, плачет сейчас в его сердце тихими слезами тоски.
Он чувствует порог Вечности, порог Небытия, он готов ступить за эту грань... Он снова боится, но это уже другой страх.
Это не страх защиты, это ужас беззащитности. Кто может спасти его от неминуемой гибели?
Его может спасти только другой ребёнок, изведавший холод этого ужаса.
- Граждане, всё, встаём. Парк закрывается, - монотонный не терпящий возражений голос прервал речь Заратустры.
Над нами возвышался упитанный и спокойный, как статуя, впрочем, без итальянских прелестей, милиционер с осоловевшими бесчувственными глазами. В его рации тем временем кто-то отчаянно чертыхался.
Мы встали и пошли в сторону выхода. Я был напуган и раздражён: Заратустра замолчал после вмешательства этого заправского служителя порядка.
Мне нужно было знать, что дальше, как? Но всё тщетно...
На все мои дальнейшие озабоченные: А дальше, Зар? Дальше?!, я получил одно, но спокойное, хотя и печальное молчание.
Впрочем, может быть, печаль мне только привиделась. Не знаю.
Я, казалось, знал уже о ребёнке, но мне хотелось знать о человеке. Где человек в рассказе Заратустры, был ли он там, нет?
Но об этом умолчал Заратустра.

О кафедрах добродетели

По работе меня откомандировали на психоаналитический семинар, и я взял с собой Заратустру. Поскольку мы теперь практически не расстаёмся, ему приходится выносить все тяготы, выпадающие на долю канатного плясуна.
В лекционном зале творилось что-то страшное. Народ толпился, перешёптывался, и все с придыханием рассказывали о каком-то заезжем профессоре, чуть ли не миссии, который должен пролить луч света на нашу безнадёжную серость.
Когда все уселись, чудесного вида старикашечка, явно истерик, которого хлебом не корми, дай исполнить какой-нибудь номер под восторженные аплодисменты публики, появился на сцене, поулыбался и занял кафедру.
Суть его пространного, но впрочем, весьма сочного выступления сводилась к следующему:
Сон - это кривое зеркало реальности, которое надлежит исправить.
Сон - это великая загадка, в ней ключ к бессознательному, поэтому её надлежит разгадать.
Сон - это анализ прошлых ошибок и заблуждений, урок, который нам надлежит извлечь.
Сон - это отдых, которого мы лишены из-за снов, поэтому сон надлежит лишить сна.
Всё это казалось мне интеллектуальным плутовством. Видимо по этой же причине Заратустра не проявил к обсуждению лекции никакого интереса.
Впрочем, может быть, и по какой-то другой причине.
- Во снах мы делаем то, что запрещаем себе сделать в жизни, - закончил свою лекцию заезжий профессор, - и мы должны знать, чего же мы бессознательно хотим, чтобы не делать этого.
Заратустра расхохотался, и непременно вышел бы скандал, но его смех утонул в бурных аплодисментах собравшейся публики. По-моему, все были удовлетворены: профессор аплодисментами, публика лучом, который сделал то, что должен был сделать, Заратустра - смехотворностью, а я смехом Заратустры.
Признаться, всю лекцию я елозил на стуле, не зная, как потом оправдаться перед Заратустрой за этот учёный фарс. Но, к счастью, всё обошлось.
Мы вышли из аудитории и Заратустра сказал:
- Может быть, мы больше не пойдём на этот семинар?
Разумеется, я согласился. И мы отправились на дачу, а в электричке Заратустра говорил мне так:
Они хорошо учат, стоя на кафедрах добродетели. Они находят замечательные способы убедить человека в необходимости следовать их предписаниям. Они авторитетны и красноречивы, они, безусловно, умны и находчивы.
Но чему они учат человека?
Они учат его, как сдерживать в себе человека, ради человечества. Но человечество в их глазах это не отдельные люди, даже не совокупность людей, а нечто надындивидуальное, что-то наподобие божества, некая мистическая данность.
Я не знаю такой данности, и если её действительно нет, так ради чего сдерживать в себе человека?
Они хотят найти зыбкий консенсус между тем, что есть и между тем, чего нет; видимо, с тем, чтобы ограничить то, что есть тем, чего нет. Они боятся того, что есть, не потому что оно зло, а потому что они не знают, что с ним делать.
Они думают, что если расставить всё по порядку, то можно будет начать действовать, но что они будут делать? Они же не имеют иной цели, кроме той, чтобы всё расставить по порядку.
Кафедры добродетели возводят мост к середине реки, а потому не важно насколько они правы, в любом случае - это мост в реку.
Конечно, всё можно объяснить, всё можно расставить по местам в линейку или по полочкам. Человек стремится навести порядок в своём хаосе, потому что ему сказали, что хаос плох.
Человек не знает, что нет в нём ни порядка, ни хаоса.
Порядок и хаос - предметны, они лишь вокруг, как куски пенопласта на воде, а внутри предметов нет ни предметов, ни предметных характеристик. Но человек не может воспротивится логике, а логика требует порядка.
Но логика - это наука о знаках, можно ли найти знак, отражающий непредметное? Обозначение не отражает, отражаемое переменчиво, а знак стабилен. Если слово обозначает Солнце, оно не является Солнцем. А если Солнце умрёт, что будет обозначать слово Солнце?
Зачем вам слова?
Стена, сложенная из камней это порядок для самонадеянного логика, а для меня хаос. Строитель, сложив стену, отряхнёт руки, хлопнет в ладоши и скажет: Порядок!. А ночью придёт вор, покачает головой, глядя на построенную днём стену, и скажет: Не порядок!.
О чём они говорят?
Да, в мире слов нетрудно всё подвергнуть лингвистической проработке. Соорудить закономерности меж словами нетрудно, это как придумать правила для придуманной тобою же игры.
Но разве же всё это вместе взятое не игра?
Они придумывают слова, они говорят их, они играют. Эта игра, чтобы не жить.
Это игра смерти в жизни.
Добродетель это игра в слова. Кафедры добродетели это кузницы смерти. Но смерть не в том, чт`о они говорят, смерть в том, что они говор`ят.
Что бы они не сказали, они множат смерть.
- Зар, но зачем тогда ты говоришь со мной? - удивился я.
- А ты умеешь по-другому? - таким был его ответ, он улыбнулся.
Сейчас я сижу за столом и кропотливо записываю сказанное сегодня Заратустрой, но убей меня Бог, я уверен, что о чём-то он умолчал. Что значит его: А ты умеешь по-другому?.
Надо подумать.
Я его расспрашиваю, значит я что-то ищу. Может быть, я ищу новую добродетель?
После всего сказанного им сегодня, это, конечно, полная ерунда.
Что бы он не сказал мне - это будет лишь его половина моста. Я не умею по-другому...
Так, я расспрашиваю его, значит мне интересно то, что он скажет. Если мне интересно то, что он говорит, значит мне не интересен он сам. Я интересуюсь тем, что он говорит для меня, но не тем, что он есть. Но слова ничто.
Я интересуюсь тем, чего нет, ограничивая этим то, что есть. Я ограничиваю его.
Только что в дом после вечернего моциона вошёл Заратустра и пожелал мне спокойной ночи. Он пошёл спать.
Интересно, что ему приснится этой ночью?
В печке потрескивают поленья, мне придётся подождать, пока они догорят, а писать на сегодня уже больше нечего. У меня есть добрых два часа, чтобы подумать о том, как не думать.
Глупо, да? Ну, по крайней мере, я знаю теперь, что такое добродетель, подобродетельствую...

О мечтающих о другом мире

Проснулся я в дурном настроении, впрочем, вполне для меня обычном. Проснулся, полежал ещё в кровати, вспомнил вчерашний вечер, думал ещё поспать, потом встал, вышел из дома, потянулся, осмотрелся, почесал голову.
Ничего не помогало.
В душе кадила дисфоричная тоска и хотелось помереть, причём, чем раньше, тем лучше. И утреннее солнце, и радость нового дня - всё это казалось мне пустым, ненужным и абсолютно бессмысленным.
Тоскливым взором я уставился на Заратустру, который с непобедимым оптимизмом косил на участке траву. Я смотрел на его загорелую спину и думал:
Ну и что? Всё пустое! - тут мысли на время оставили меня в покое, но вскоре вновь поскакали. - Всё пришло из небытия, и всё уйдёт в небытие. Всё пустое! Толку никакого.
И я тоже... Исчадие суеты - одно слово! Или даже два!
И что теперь? И на кой чёрт?! - я сел на скамью и опустил на руки отяжелевшую от этих дум голову. - А траву-то он зачем решил косить?
Вот тоже, с ума сошёл! Голова на десятерых, а толку....
Тут я залюбовался его работой, глубоко вздохнул и только подумал о том, как он хорош в этом своём ничего-творчестве, как вдруг мигом получил исчерпывающие ответы на все свои вопросы:
- Перестань скулить, - громогласно сообщил Заратустра, не оборачиваясь ко мне и не переставая косить. - Иди умойся! Сейчас я закончу, и мы будем пить кофе.
- С чего ты взял, что я скулю? я был и поражён, и уязвлён одновременно.
Тут Заратустра обернулся, залитый солнцем, посмотрел на меня, улыбаясь, смахнул со лба пот и произнёс с удивительной нежностью:
- Потому что я думаю о тебе.
Это звучало так просто, так открыто, так естественно, что я смутился, залился краской, протрезвел за секунду, опустил голову и, как нашкодившая собачонка, поджав несуществующий хвост, ретировался в ванную.
Умывшись холодной водой я отправился на веранду. На столе уже стоял завтрак, а кофеварка призывно шипела, источая благословенный кофейный аромат.
- Садись, - услышал я со спины. - Овсянка, овощной салат и бутерброды с сыром. Давай, налегай!
Я сел. Заратустра налил мне кофе, положил в широкую пиалу каши, пододвинул салат и уселся рядом.
- Ну, и как это называется? спросил он с серьёзностью самого доброго из учителей. Это называется эгофилия, - ответил он, не дожидаясь моей реакции.
У тебя от этого будет несварение желудка, а голова уже сейчас по всем швам трещит. Тебе это надо?
- Нет.
- Ну, и как это называется?
- Эгофилия.
- Нет, это называется - глупость, - тем же располагающим тоном продолжал свою отповедь Заратустра. - Когда мир несовершенен, а Я мера всех вещей, то это называется глупость, и никак иначе. Я - это глупость по определению, а ты вооружившись эдакой глупостью принимаешься судить всё и вся.
Ну не дурак?
- Дурак, - чистосердечно признался я, ещё не до конца понимая почему.
И вот что Заратустра говорил во время завтрака:
Человеку хочется, чтобы его любили. Ему кажется, что если бы его любили, то у него всё было бы хорошо. И мир бы стал совершенным, и Бог добродушным, и сам бы он был ничего себе.
Так вот, это глупость!
Если ты так зависишь от всего и вся, то тебя нет. Кого тогда любить?
О чём ты мечтаешь? Как ты хочешь, чтобы тебя любили? Вот я люблю тебя, а ты как дурак продолжаешь хотеть, чтобы тебя любили. И что?
А если бы ни я, ни кто другой тебя не любил, разве же что-то изменилось в твоём мире бесконечного ожидания?
Ты ждёшь того, чего нет. Так ведь этого нет!
Нет ничего по ту сторону, пока нет этой стороны. А её нет. Что по ту сторону реки?
По ту сторону солнца? По ту сторону неба?
Река, солнце и небо. Остальное же идеализм, то бишь глупость.
Что по ту сторону человека, если нет ещё человека, а только смрад один, да базарная суета?
У тебя сколько жизней? Пять, десять, сто или одна?
И кто будет её проживать? Правды нет ни в тебе, ни во мне, ни в ком другом, правда только между.
Она относительна, рождается в соприкосновении и умирает сама по себе. Ты же пытаешься найти свою несуществующую правду в несуществующем же по ту сторону.
Лучше бы ты воду в решете носил больше было бы проку!
Много ли правды в солнце самом по себе? А в теплоте? Чувствуешь разницу?
Что ты можешь сказать о человеке, который не ощущает себя эгоистом? Что бы ты ни сказал, ты ошибёшься.
А о себе, что ты знаешь, если не ощущаешь себя эгоистом?
Не ощущающего самого Себя нет, о нём ничего нельзя знать. А если ты любишь себя и других, но потусторонней любовью, то лучше пойди и постригись в монахи.
Там, в монастыре, и будешь носить свою воду!
Если ты занялся собой, самосострадательный, то пространство между для тебя умерло, а ты вместе с ним умер и ты. Это называется эгофилия!
Другого мира нет, но всегда будет другой человек.
Идеализм блеф для страшащихся этого мира. Те, кто боятся этого мира, умерли.
Дорога всегда неизвестна. Мечты неизвестны.
Предметы неизвестны. Радуйся, ведь неизвестность освобождает!
Те, кто ждут, не дождутся. Те, кто ищут, не найдут.
Те, кто делают те получат всё, если не ждут и не ищут.
Те, кто любят любят и только! Те, кто не любят, никогда не полюбят.
Те, кто не хотят, никогда не захотят. Те, кто хотят делают.
Ничего не случается когда-то потом. Если что-то есть, это можно только спрятать, но нельзя уничтожить.
Та сторона - это то, что прячет, а не то, что прячется.
Сегодня ты смотрел по ту сторону себя. Каково тебе, убийца?.
- Ну, что, эгофил, хочешь ли ты ещё быть эгоистом? - спросил меня Заратустра, когда мы завершили наш завтрак.
- Да, хочу, - твёрдо ответил я.
- Хочешь, значит делай, и сейчас! А будешь ждать умрёшь.
Мы убрали со стола.
- Пойдём, прогуляемся, - предложил Заратустра, - ты покажешь мне дачный посёлок.
Я, разумеется, согласился, и мы отправились.

О презирающих тело

Мы проходили мимо соседского дома. К забору на короткой, протёршейся верёвке был привязан огромный водолаз.
Хозяева почти не ухаживали за псом, разве что кормили его время от времени. Его грязная шерсть давно выцвела и свалялась, из глаз тёк серый гной, подушечки на лапах растрескались.
Он зарывался в песок и лежал так целыми днями.
- Зачем они привязывают дохлых псов? - спросил меня Заратустра.
- Это не дохлый пёс, это спящий пёс. Просто никому до него нет дела. Хозяева каждый год снимают здесь веранду. За десять лет они, кажется, даже не гуляли с ним ни разу.
Он всегда лежит тут один, привязанный.
Заратустра пожал плечами, отвернулся и так говорил со мной:
Люди обращаются со своим телом, как эти хозяева со своим псом. Но разве же своё тело для человека - пёс?
Радуется тело, желает тело, наслаждается тело - разве же оно пёс для человека, а не сама его жизнь?
Тело природно, как и всякое живое существо. Всякое живое существо хочет, ведь оно живо.
Живо только то, что хочет. Хочет только то, что живо.
Но вашему телу не разрешено хотеть, ведь у тела вашего есть господин, который и решает, думает, что решает. Он устанавливает порядки, он дозирует желания тела, ведь сам он хотеть не может, он может только хотеть хотеть, но это не то же самое, что хотеть.
Как же зовут господина этого, царя над телом? Кто-то духом, кто-то разумом завёт этого глиняного Колосса. И песни поют они во славу гиганта этого, и оды слагают в его честь.
И чем больше поют они во славу его, тем более очевидна мне смехотворность этого фарса, где царствует марионетка!
Ваш Колосс не колосс, а кукла в руках добродушного великана, имя которому тело. Восхваляйте же своего Колосса, я буду смотреть, как торжествует тело в раззолоченной темнице своей!
Торжество Разума - начало его конца, вершина падения.
Всегда был смешён мне король, думающий, что повелевает своим народом и своим государством. Пусть бы это было так, но какой в этом смысл, если даже над жизнью своей король не властен?
Но кому вы верите: телу или разуму делающему или представляющему? Вы верите только тому, что можете вы понять: вы верите разуму, который сами же вы и создали. Вы играете в игру: сами себе загадываете загадки и сами на них отвечаете.
Ну, так верьте же разуму и презирайте тело, вы ведь хотите смерти! Это ваша игра!
Вы не можете поверить своему телу, потому что нельзя его понять разумом, как нельзя понять бытие, будучи порождением бытия. А то, что не понимает ваш разум, того для вас просто не существует.
А может он понять только самого себя!
Порождение бытия может лишь ощутить бытие, но вы не ощущаете. Ощущение считаете вы незначительным, но не потому ли, что оно огромно?
Чтобы скрыть свою малосильность, для сохранения тщедушной гордости вашей, воспеваете вы своё понимание!

О превращениях духа

Но, что вы сделали, чтобы победить своё рабство?.
V.
Сказав эти слова, Заратустра медленно повернул голову в мою сторону. На длинных, густых ресницах блеснула слёза. Спустя мгновение он глубоко вздохнул и прервал своё молчание:
- Они хотят быть сверхчеловеками, Андрей. Понимаешь, сверхчеловеком?! - он печально улыбнулся. - Но ведь никто не был ещё человеком.
Есть песня, да нет у певца ни слуха, ни голоса. Человеком нельзя быть в одиночку.
Понимаешь? Не получается
Сто лет я был окутан холодом сверхчеловеческого одиночества. Я хотел быть сверхчеловеком, я стал им, я был им, я устал...
Всё это ровным счётом ничего не стоит. Человек не может быть один, но он одинок до тех пор, пока не станет Собой для Другого, он должен быть чистым. Но те, от кого я ушёл, не могли именно этого.
А я принимал их за людей Глупо, да?
Зачем ты пришёл ко мне, мертвец? Хочешь ли ты жить?
- Да, - ответил я сдавленным голосом.
А что если он не поверит мне? - подумалось мне.
- Не следи за собой, хватит шпионить. Я знаю, что ты хороший, знаю.
Ну, чего ты боишься? сказал он с удивительной нежностью, глядя прямо в глаза. Ты что же, не доверяешь себе, канатный плясун? Я пришёл, чтобы сделать тебя канатным танцором.
Я поверил бы только в то божество, которое умело бы танцевать. Помнишь?
Заратустра тихо рассмеялся, глядя на моё смущение.
- У меня не получится, - само собой соскользнуло с моих губ.
- Ну, вот, можешь же не шпионить!
И в этот момент я вдруг ощутил, что это значит быть самим Собой для Другого. Но уже через сотую долю секунды мой шпион снова вернулся. Я смутился, кровь ударила мне в лицо, я затараторил:
- Всё, что ты перечислил, всё человеческое есть во мне: стремление делать добро и свою судьбу, я парализован своим стремлением к знанию и свободе, я оказываю предпочтение и сомневаюсь. Я знаю своё высокомерие, хотя и презираю его.
Я, наверное, испытываю самолюбование. Наверное, я торгую духом, созидая, и отрекаюсь от самого Себя, пытаясь быть лучше, чем я есть.
Прости, наверное, ты перепутал, я не тот канатный плясун, которого ты ищешь.
Выпалив всё это, бог знает зачем, я испытал такую обиду, такое отчаяние Я не верил себе, я не верил тому, что говорил. Да, человеческого во мне с избытком, но я не мог позволить себе не быть канатным плясуном для моего Заратустры.
Я боялся потерять его, я слишком долго его искал.
- Ты пришёл, - тихо ответил моему молчанию Заратустра, - значит, ты искал. Многие выходили на берег, но только ты заметил паромщика.
Ты хочешь на тот берег?
- Сверхчеловеком?
- Я сказал: на тот берег, а не этажом выше! почти шикнул на меня Заратустра.
- Если бы я преодолел в себе человеческое, я бы уже был там, - ещё тише сказал я.
- Да, зачем тебе чужая победа, даже если бы и была она возможна?
Когда Заратустра только произносил эти слова, я уже чётко осознал, что проявляю слабость и хочу возложить свои заботы на его плечи. Мне стало стыдно, я смутился, я почувствовал себе маленьким, и мой шпион, вдруг, снова исчез.
- Прости меня! Я всё понимаю, просто я ещё не успел.
Я всё понимаю, теперь надо Самому?
- Я буду для тебя человеком, если ты позволишь.
- Я не должен сомневаться?
- И ты должен быть эгоистом!
- Я и есть эгоист, - сказал я, подумав.
- Нет, ты эгоист для людей, но не для себя. Обопрись на себя и прыгай! возвал к моей растерянности Заратустра.
Я молчал.
VI.
- Знаешь, почему я разглядел в тебе канатного плясуна? спросил меня Заратустра после долгого молчания. Ты развлекаешь толпу, рискуя собой, не за деньги.
Ты мечтаешь разглядеть в этой толпе того, кто не будет смеяться над твоими кубертатами в сладострастном предвкушении твоей гибели. Ты ищёшь того, кто будет бояться за тебя, чтобы ты мог не бояться за себя.
Ты ищешь человека, чтобы быть человеком. Зачем ещё ты психотерапевт?
- Мне стыдно за это. Это, наверное, эгоистично.
- Ты задумался над вопросами, которые не оставят тебя, - продолжал Заратустра, словно бы не расслышав меня. - Ты хочешь решить загадку человеческого. Я думаю, что у этих вопросов нет решения.
Это какая-то умственная жвачка. Порочные круги.
Пытаясь познать человеческое, ты пытаешься изучить свою тень. Тень иллюзорна, тень это ложный аналог твоего отношения со Светом. Человеческое это паяц, отвлекающий тебя от человека и толкающий тебя в бездну смерти.
Ты будешь познавать больше и больше, но так ты никогда ничего не узнаешь.
Человеческое это нарождающаяся иллюзия. Она красочна, ею можно залюбоваться, но она не откроет реальности, она уведёт тебя от Света, заманив мишурой своего дешёвого фейерверка.
Ты должен узнать сокровенное, ты должен узнать человека. Ты уже встал на путь жизни, но ты ещё не живёшь.
Теперь ты, канатный плясун, ты можешь стать канатным висельником, можешь канатным танцором.
В этот раз я поспел раньше твоей смерти. Не покидай же меня! Жизнь ещё теплится.
Я ничего не скажу тебе, ты всё знаешь сам, не можешь не знать. Только не сомневайся, не ищи оправданий и не бойся!
Заратустра замолчал, но я не мог ему ответить. Мне предстояло или умереть, или, преодолев страх, обратить себя к жизни и жить.
Почему мы боимся ослепнуть, если и без того слепы? - и когда я подумал так, то услышал, что Заратустра шевельнулся. Его рука коснулась моей руки.
VII.
Темнело. Мы сидели на земле, Заратустра сжимал мою руку в своей руке и молчал.
Я ощущал его тепло, просто ощущал.
Мысли редко мерцали на небосклоне моего сознания, навязчивые шпионы, вечно отслеживающие моё состояние, исчезли, освободив меня для радости настоящего.
Время остановилось, а солнце замерло плавящимся полукругом над линией горизонта. Весь этот мир мягко и беспрепятственно входил в моё сердце и нежил его.
Мир распахнулся.
Я улыбался и плакал, солёные капли неторопливо сбегали по моим щекам и беззвучно падали на речной песок. Всё вокруг было живо, я чувствовал это и небо, и солнце, и эта река, всё жило и предлагало мне жизнь.
И вдруг крикнула птица, крикнула пронзительно, зычно, призывно. Заратустра встал и подошёл к воде.
- Прощай, уходящее Солнце! прокричал Заратустра. Иди на покой.
Как хорошо, когда не жжёшь ты, а греешь! Не усердствуй, люди сожгут себя сами.
Погребальные костры уже разложены!
Закат, к тебе обращается Заратустра! Усмиритель огня, сохрани во мне тепло нежности!
Прекрасный улов уготовил ты мне сегодня, великий кормчий!
Солнце, Заратустра поймал человека! Уходи же, не отбрасывай тени. Хватит теней!
В мире теней я нашёл Свет! Уйди, Солнце, дай мне налюбоваться Светом!
Сказав это, Заратустра обернулся ко мне. Его стройное тело разрезало пополам диск уходящего солнца.
И словно поджидая этой секунды многоголосым хором закричали птицы, зашелестели листья деревьев, терзаемые внезапным порывом ветра, а солнце, зависшее над рекой, скрылось за горизонтом, и наступила тьма.
- Нам пора, канатный плясун, старик уже заждался нас в своём одиноком безумии!
VIII.
Заратустра широко распахнул дверь небольшой хижины, одиноко стоявшей посреди тёмного леса, свет вылился из дома наружу. Из дома послышался раздражённый голос:
- Опять ты? сипло проворчал сухощавый старик, даже не взглянув на нас. Его водянистые глаза, казалось, и вовсе отказывался видеть.
- Я не один, старик. Я с канатным плясуном.
Помнишь его? - весело отвечал Заратустра, по-хозяйски проходя внутрь и увлекая меня за собой.
- А мне-то что? Мертвец ты или живой какая разница старику?
Старику наплевать, - он пошамкал своими сухими, растрескавшимися губами, и ворча, что, мол, хлеба и вина уйдёт в два раза больше обычного, а он, дескать, на это не рассчитывал, удалился в кухню. По дороге он ещё что-то бубнил в этом духе, кажется, относительно нашей легкомысленности.
Заратустра добродушно смеялся, провожая старика взглядом и каким-то забавным напутствием.
- Если он прав, то стариков значительно больше, чем может показаться на первый взгляд, - подумал я вслух.
- Когда ты так говоришь, ты сам становишься стариком, - тихо и строго сказал Заратустра.
- А как избежать вот такой психологической старости? спросил я Заратустру, когда мы усаживались за большой деревянный стол.
- Никогда не спрашивай меня о том, что ведёт в никуда, - угрюмо произнёс мой наставник, - этих дорог слишком много, слишком. Путь в никуда не движение, а топтание на месте.
В лабиринте много тупиков, а у тебя лишь одна жизнь. Не трать жизнь на смерть, даже если за одну жизнь тебе готовы дать тысячи смертей.
Количество пустоты не переходит в иное качество.
- Зар, так жизнь всё-таки одна?
- Одна, - протянул Заратустра, укладывая голову на вытянутые по поверхности стола руки.
Он удивлялся моей несообразительности, но, казалось, ещё не разочаровался во мне полностью.
- Но, - я был в замешательстве, - ты говорил, что я умер тогда, а сейчас
- Что? протянул Заратустра устало и явно не собираясь мне отвечать.
- А сейчас я живой! чуть не с обидой воскликнул я.
- И что тебе непонятно?
- Так одна?!
- Одна, - ничуть не сомневаясь, даже в некоторой растерянности от моей настойчивости, подтвердил Заратустра.
Старик накрыл на стол, разлив при этом вино и дважды уронив на пол хлеб. Заратустра добродушно подтрунивал над стариком, а тот, смущаясь своей старческой неловкости, но сохраняя напыщенно грозный вид, отвечал ему тем же.
Мы поужинали. В сумерках плохо освящённой комнаты, мой товарищ казался ещё более загадочным.
Я допивал вино в своей кружке, искоса поглядывая на Заратустру, и мучался вопросом: это банальное нарушение мышления, или что-то, в чём я до сих пор не разобрался?
- Истина невыразима, её не разложишь по полочкам, - тихо начал Заратустра. - Разъять на элементы можно всё, что угодно. Дурное дело не хитрое, братец. Дети искали душу, дети разрезали по частям лягушку.
Кишки нашли, а жизнь ускользнула, - он посмотрел мне в глаза, проник в святая святых и протянул свою сильную руку моей великой растерянности. - А ты вот пойми, не членя. А? Зачем членить-то? Что, страшно тебе?
Думаешь, по отдельности легче будет справиться? И сдалась тебе такая победа? Победа над трупом! Хорош, нечего сказать!
Молодец! тут голос его стал совсем тихим, и он говорил с нежностью, от которой у меня отчаянно сжималось сердце. - И не жалко тебе? Куда ты спешишь? А?..
Если можно понять, то нельзя будет не понять. А нельзя так чего ты копья ломаешь?
Потом мы вышили на крыльцо и удобно расположились на его старых, скрипучих ступеньках. Я достал табак из дорожной сумки, и мы закурили. Разговор складывался сам собою, мы то шутили, то вдруг замолкали и через какое-то время снова смеялись, как смеются два мальчика.
Тишина манящего сна подступала всё ближе и ближе, обнимала и нежила нас, окутывая со всех сторон своей заботливой дремотой.
Приятное расслабление, сдобренное домашним вином, тёплой усталостью растекалось по всему телу. А фривольные звёзды подмигивали нашим ленивым взорам, привораживая своей холодной загадкой.
В какой-то момент мне показалось, что они удаляются, желая и нас увлечь за собой. Наивные сладострастницы!
Нам слишком хорошо было здесь, на Земле.
Темнота окружавшего нас леса не пугала, она обнадёживала и располагала к себе. В темноту хотелось войти.
Я задремал, а проснулся уже только утром на палатях, бережно укрытый медвежьей шкурой. Заратустры не было
IX.
Нежные лучи утреннего солнца проникали в комнату сквозь узкое прямоугольное окошко под самым потолком. Я потянулся, ощущая приятную сладость во всём своём отдохнувшем, но ещё спящем теле. Давно у меня не было такого глубокого и такого спокойного сна, наверное, с самого детства
Что было прошлым днём? Где я? подумалось лежебоке.
Я вспомнил вчерашний вечер, моего нового друга, улыбнулся и перевернулся со спины на бок. Но в этот момент сильный испуг пронзил всё мое существо: Где он?
Где?!. Я вскочил и, шлёпая босыми ногами по холодному деревянному полу, поспешил к двери.
Солнце остановило меня на пороге. Его тепло растопило моё волнение, я замер. Лес, словно сказочный, в ризе мягкого утреннего света, был добр и весел.
Я медленно шёл по единственной дорожке, ведущей от дома в сторону, где виднелась белая гладь реки.
Ещё не достигнув берега, я услышал радостные крики, плеск воды и завораживающий смех.
По берегу на точно таком же, как у меня, но синем Trek`е, рисуя круги, что-то крича и смеясь, поднимая в воздух столпы водяной пыли, колесил Заратустра.
- Утро пришло! Небо распахнулось светом! Птицы проснулись, и звери покинули свои норы! Грядёт день Человека! кричал Заратустра.
Вставай, лежебока! Вставай и не забудь разбудить в себе Человека! Не гоже спать, когда день уже начался! Начался день Человека!
Скинь покровы сна, зри!
И я смотрел. Я смотрел, как этот счастливый человек, красивый в своей неуёмной радости, ловил порывы ветра и отдавал им на откуп блестящие струи воды.
Наконец, Заратустра поравнялся со мной.
- Ну, что? Купаться?
- Купаться! ответил я.
Скинув одежду, какая на ком была, мы бросились наперегонки в воду и хохотали, орошая друг друга тёплыми, светящимися брызгами.
Вода держала нас на поверхности, не пуская в свои холодные недра, течение несло, а птицы, весело щебеча, пикировали вниз, словно бы желая присоединиться к нашей беззаботной радости. Заратустра напыщенно грозил им пальцем:
- Кого вы хотите поймать, птицы? Рыбу или Человека?
Кого вам не хватает для счастья? Ладно, берите себе рыбу, а человека я не отдам вам, птицы.
В нём не проснулся ещё Человек, Он ещё дремлет! Он просыпается!
Не спешите забрать на небо того, кто не научился ещё ходить по земле!
А я дивился этому разговору и радовался, как ребёнок.
Выйдя на берег, мы замерли, ощущая внутреннее тепло наших тел, пробивающееся к раскрасневшейся коже. Было так хорошо, так радостно, так манил этот мир!
И я пожалел, что проспал восход солнца.
- А старик ещё спит? спросил я.
- Этой ночью он умер, - спокойно ответил мне Заратустра.
- Как?! прошептал я, в миг протрезвевший.
- Радостно, - тем же размерянным тоном ответствовал Заратустра. Давно он не был так счастлив!
- От чего?!
- Нами, - протянул Заратустра.
Тихая улыбка сияла на его лице. Он посмотрел на меня и произнёс:
- Не пугайся. Тысячу лет хранил он скрижали истины в своём сердце, но никто не пришёл, чтобы прочесть их. Этой ночью скрижали рассыпались, и он освободился.
Теперь он свободен, и он ушёл.
- Куда? В смерть?!
- Смерть вымысел. Это иллюзия, она придумана человеком для обозначения неизвестного.
Мы знаем только то, что человек умирает, но мы не знаем смерти, никто не видел её и никогда не увидит.
Нас всегда интересует, что будет после. После обеда, после второго пришествия, после смерти.
Мы думаем, что после смерти будет смерть, но ведь не обед же последует за обедом, а после второго пришествия будет третье, а не второе.
Человек был также мёртв до рождения, как он мёртв после смерти. Человек приходит ниоткуда и уходит он в никуда.
Сегодня праздник, ибо смерть это праздник, праздник второго рождения.
Почему мы радуемся рождению, но не радуемся смерти? Только страх омрачает наш праздник.
Страх неизвестности это животный страх. Человеческое тоже страшится неизвестности, но Человек радуется своему незнанию, оно делает его свободным.
- Я не могу радоваться его смерти. Умом я понимаю Но я не могу радоваться смерти.
Мне жалко старика.
- Не о себе ли ты жалеешь? Подумай.
- Наверное, ты прав, - согласился я.
- Так признай это, эгоист должен быть честным, - он рассмеялся. Если тебе жалко себя, жалей. Кто может тебе запретить?
Но не оскорбляй память о старике своей скорбью, ведь он тот, кто был в твоей жизни, кто хотя бы отчасти сделал тебя тобой. Благодарность испытывает Человек к человеку, с которым повстречался на своём пути, ибо этот встречный и есть его путь.
- Но почему же никто не прочёл его скрижалей, Заратустра! Почему старость забрала его надежду?
- Старость забирает не надежду, но веру. Ты тоже старик в тебе нет ощущения эгоиста, ощущения самого Себя. Старик любил себя, но не ощущал. Он страдал эгофилией, но не знал честности эгоизма.
Он ждал, что кто-нибудь придёт и полюбит его также, как он любил себя сам. Но кто полюбит тебя, если тебя просто нет?
Он ждал, но никто не пришёл к нему, ибо нельзя прийти к пустоте.
Учитель не может оставить учеников по своей линии. Кичиться своим знанием значит любить своё знание, не видя самого Себя.
Это обесценивает твоё знание.
Знание становится силой только в руках эгоиста. Человек должен ощущать в самого Себя, это сделает его знание весомым.
Только так можно открыть путь к Другому.
Никогда не меняй знание на человека. Знание без человека, что огонь без хвороста.
Кто ощутит тебя Самого, тот ощутит и твоё знание. Но кто не ощущает самого Себя, никогда не поймёт и знания Другого.
Возложи своё знание на общий алтарь и иди радоваться вместе с Другими. Танцуй с Ними, освободившись от своего знания.
Твоё знание завеса над жизнью, если ты не в силах расстаться с ним ради Другого. Но знай, что расставшись со своим знанием, ты обретёшь большее. Ты обретёшь Других, которые обретут твоё знание.
Так ты обретёшь самого Себя.
Никто не заботится о Другом так, как делает это эгоист. Ты заботишься обо мне? сказал Заратустра и засмеялся, а я смутился.
- А ты?
- А ты, а ты? Ату его, ату! прокричал Заратустра и, вскочив на велосипед, помчался к дому.
Секунду я стоял в замешательстве, расхохотался и побежал за ним следом.
X.
- Скорее, скорее! кричал Заратустра. Мы должны успеть!
Скорее!
Вскочив на велосипеды мы стремительно помчались сквозь лес. Я видел перед собой его изогнутую дугой спину, видел, как развивались на ветру его чёрные волосы, убранные в пучок.
Он смеялся, кричал, он разговаривал с лесом и его обитателями. Целый картеж рыжих, пушистых белок и крылатый многоголосый эскорт щебечущих птиц сопровождал наше движение.
Лоси, увенчанные покатистыми рогами, бурые медведи, потягивающиеся, словно от пробуждения, волки и лисы, забавные зайцы, фыркающие ежи и прочая лесная живность все выходили навстречу Заратустре и провожали его благодарным взглядом.
- Милые мои друзья! Я покидаю вас! Я нашёл человека, я пойду с ним!
Нам нужно успеть увидеть конец, чтобы начать жить! Много в человеке страха, но он мне дорог, потому я покидаю вас, мои лесные друзья!
Я смущался, полагая, что речь идёт обо мне. Но всё это было настолько странно, настолько фантастично, что страх мой не в силах был даже заявить о себе.
Теперь мне было всё равно куда идти, зачем, когда Мне было всё равно, потому что вопреки всем заверениям Заратустры я, как мне казалось, уже ничего не боялся.
Мы ехали около часа и оказались на огромной возвышенности, с которой открывался раскинувшийся, как на ладони, город. Солнце светило в зените.
Заратустра спешился.
- Мы успели! Смотри! и он указал мне на небо.
Я взглянул на солнце, и оно на мгновение ослепило чудака, не жалеющего своих глаз. Тёмное пятно, возникшее перед глазами, показалось мне поначалу результатом этой неразумной выходки.
Но уже через секунду я понял, что ошибся.
Происходило что-то ужасное
Огромная тень полукругом стала медленно закрывать собой солнце. Затмение!
Завороженный, в каком-то животном ужасе, я смотрел на это загадочное небесное явление. А тень неумолимо и властно надвигалась тем временем на солнечный диск, и уже через каких-то пару минут стало смеркаться.
Ночь наступала раньше положенного срока. Город скрылся во тьме, на небе жадно блистали непривычно знакомые звёзды, а прямо перед моими глазами, словно на гигантском блюде, зияло своей пугающей пустотой чёрное пятно в окружении пылающего нимба.
- Нет солнца, Андрей, если нет ощущения солнца. Тень знания закрывает человека. Ты хочешь быть мудрым, как змея, и гордиться мудростью своей, как орёл, парящий в бескрайнем небе?
Зачем тебе это, если ты сокрыл в себе Человека? Жив ли ты ещё, друг мой? Жив?! А если жив, то кричи!
Кричи и зови себя к самому Себе! Кричи!!!
И я закричал. Да, я закричал!
И от моего крика, казалось, дрогнули небеса. Крик отчаяния, крик ужаса и крик боли разрывал моё сердце.
Все мои муки, все мои страхи слились сейчас в один громогласный стон. Но вдруг он выскользнул с моих уст, как выскальзывает из рук пойманная рыба.
Я онемел, сердце моё освободилось. И тогда я услышал другой крик, крик Заратустры, крик силы и мощи, крик счастья и великой победы:
- Солнце! Возвращайся!
Он знает конец! Ему нужно узнать начало!
Я проспал сегодня восход, но Заратустра подарил его мне. Теперь это был мой восход, восход, подаренный мне Заратустрой.

О превращениях духа

Мы сидели на пластмассовых стульях за пластмассовым столом в маленьком открытом кафе, что в северной оконечности Летнего сада. День был тёплый и солнечный, но парк по традиции пустовал.
Нас нежила прозрачная тишина, нарушаемая далёким шумом проезжающих автомобилей. Лёгкий ветерок шкодливо трепал листья деревьев, да обнимал бессловесные статуи, не делая предпочтений ни по признаку пола, ни по возрасту (надо сказать, весьма преклонному у этих мраморных изваяний).
Подстать статуям и охранявшие их милиционеры были не очень-то разговорчивы, но в отличии от последних, они время от времени недоверчиво поглядывали на посетителей парка, то бишь на нас с Заратустрой.
Зар потешался, то уличая в бессовестности ветер, то недоумевая, почему милиционеры полагают, будто бы мы имеем что-то против итальянских шедевров.
- Зар, перестань! У них просто работа такая статуи охранять.
- Ваше правительство выбрасывает деньги на ветер. Бьюсь об заклад, эти статуи никуда не убегут!
- Порядок, - зачем-то протянул я.
Заратустра задумался.
- Знаешь ли ты о превращениях духа? спросил он меня после паузы, глядя на кофейную гущу, растёкшуюся по его чашке.
- Знаю, - самодовольно ответил я, уже успевший к тому времени заново пролистать томик ницшеанского Заратустры. Это о том, как дух становится верблюдом, верблюд львом, а лев ребёнком?
- Дух не виден глазу, поэтому аллегории вполне уместны, молодец.
- А что, не так? я осёкся.
- Человек приходит в это мир ребёнком, таким ему следует и уйти.
Заратустра улыбнулся в ответ на мой удивлённый взгляд и вскоре продолжил.
- Ребёнок рождается невинным животным, имя которому человек, он рождается животным и начинает обретать человеческое. Маленькому человечку не разрешают жить настоящим, его принуждают думать о будущем и помнить о прошлом, его хотят лишить опоры.
Если его не лишишь опоры, он будет себе на уме. А кому это нужно?
Ваше общество не любит эгоистов, оно ценит лишь самовлюблённых типов, которые не зная самих Себя, пестуют свой благопристойный образ, некий, почти мистический идеал несуществующей добродетели. Причём, идеалы благопристойности и добродетели разнятся у вас до неприличия.
Он рассмеялся.
- Неужели же у ребёнка больше опоры, чем у взрослого человека?
- Ха! Ваши взрослые и вовсе не существуют. Всё, чем они гордятся это лишь только отзвуки жизни, тени существующего, фантомы бывшего.
Ребёнок вот единственный реальный человек в вашем мире. Но не долго оставаться ему человеком!
Ты ведь знаешь, как быстро учится человек дурному, - он посмотрел на меня с хитрым прищуром.
- К чему ты клонишь, Зар?

О радостях и страстях

Вы отказались от тела, вы предали тело, вы презрели его в дутом величии разума вашего. Так живите ж без тела! Почему вы пользуетесь им?
Разве вам не совестно жить за счёт нечестивца, охваченного постыдными желаниями? Вы бессильны быть телом, и потому понукаете им.
Разум возник для того, чтобы помочь вашему телу вашему жить, вы же из защитника сделали тюремного смотрителя, а из смотрителя палача. Но вы, трусы, созидая свою правоту, бессильны вы следовать ей до конца! Не решились вы убить тело ваше, и потому изгнали его.
Теперь вы не живёте, вы думаете и думаете, что живёте.
Только тело живёт в мире, а разуму нет в нём места! Как паук, он плетёт паутину, но ведь сам он и есть своя паутина. И никчёмнее разум ваш паука, бессильный поймать даже муху!
Тело вот, что единственно реально, а разум ваш лишь два зеркала, что глупо заглядывают друг в друга.
Безумие это не отсутствие ума, безумие это отрицание тела, тела, которое отправили вы в отставку! Безумный с помощью разума своего ищет спасенья от страха, с помощью разума, который сам и есть страх, ибо он не может хотеть.
Право, нет безумного больше, чем умник!
Страх это следствие и признак отсутствия желания. Желание это жизнь, а когда не можешь желать, то боишься жизни и бежишь от неё, таков разум.
Безумец не живёт, он конвульсирует в топких проталинах своего разума.
Страшащиеся, вы запугивали тело! Пугливые, вы нашли козла отпущения! Испугали вы тело своё смертью, ему неведомой.
Тело живёт в существующем, а поэтому не знает оно смерти. Но вы были немилосердны в ненависти своей к телу, завистники, неспособные желать, вы запугивали его смертью!
Вы морили тело своё страхом, вы запрещали ему желать, и испугалось оно, оно испугалось вас! Тогда вы покинули его, ведь вы не любите слабых.
Вы ушли восвояси, но испытали ужас отсутствия желания. Вы утратили опору и основание. Теперь вы былинки, гонимые ветром.
Нет вам пристанища, нет вам покоя, отступники!
Вы думали, что избавитесь вы от желания и обретёте покой, но вы обрели смерть! Вы думали, что у вас есть Я, но знайте же, что было у вас только тело, но и его умудрились потерять вы, разумные!
Ваше Я - порождение страха вашего смерти. Так радуйтесь же, теперь не можете вы умереть, ибо вы уже умерли!
Считали вы тело ваше ртом лишним, так знайте же, что его рот это ваш рот! Казалось вам, что кормите вы чужого кукушонка, так знайте же, что вы и есть этот кукушонок!
Думали вы, что тело низ, а разум верх, хорошо, теперь вы внизу, озритесь же это разум!
Обитель святую свою загадили вы страхом вашим, а потом покинули загрязнённое место, чистоплюи! Как живётся теперь блудным душам вашим, лишённым обители тела?
Нет, не забывали вы тела, да вот только оно позабыло вас! Стучитесь теперь в его двери, падите на колени, просите о прощении и плачьте, безумцы!
Тело ваше теперь мертво, завистники! Зачем же так пестуете вы своё мертвое тело? Зачем так настойчиво блюдёте вы пропорции его и оттачиваете формы?
Зачем изнуряете его упражнениями и диетами? Оно похоже теперь на погребальный костёр, увитый гирляндами мёртвых цветов зачем украшаете вы мертвое тело своё нарядами и драгоценностями?
Зачем, если не хотите вы отдаться, лицемеры!
Да, поруганное тело ваше продолжает хотеть! Вопреки глупости вашей и чванству продолжает оно хотеть! И хочет оно Другого и всегда хотело!
Так презрите же слабосильную гордость свою и отдайтесь! Пусть Другой завладеет вами, коли сами вы недостаточны, и тогда обрететё вы своё тело. А иного пути нет у вас, пустынники разума, идолопоклонники тщедушного Я!
Пожертвуйте же обузой своей, пожертвуйте своим Я, чтобы обрести своё тело, и лишь тогда обретёте самоё Себя! Отказавшись от представителя вернёте вы себе представляемое.
Истосковалось тело ваше по обладателю, неприкаянное, давно уже ходит оно в невестах! Но вы лжёте, тщеславные, отдаться готовы вы только Богу, на меньшее не согласны вы, сумасбродные!
Ему предлагаете вы слабосильный разум ваш: каков Бог таковы и жертвы!
А тело?! Истинная правда ваша, сирота и жизнь ваша тело, которое предали вы и унизили, как же оно?! Старая дева оно, ваше тело! Но оно, поруганное и покинутое, всё ещё тоскует по обладателю!
Так не противьтесь же последнему желанию тела вашего!
А если думаете вы, безумные, что не хотите последнего желания тела вашего вы лжёте! Ждёт вас ещё паромщик на Лете!
Если же знаете вы правду, но боитесь, то взгляните же в глаза страху своему: вы увидите морду Цербера, он охраняет от вас Царствие Человека!
Был ли это намёк, аллегория, провокация или единственная правда? Я не знаю.
Об этом умолчал Заратустра.
Мы сделали круг и вернулись к дому, где у забора мучался на привязи несчастный водолаз. Зар остановился у калитки, мгновение стоял в раздумье, которое я не мог нарушить, хотя и предчувствовал уже неладное, потом резким движением он открыл калитку и крикнул:
- Кто считает себя хозяином мёртвого пса, лежащего у забора?
Дачники выскочили из веранды и замерли при виде незнакомца.
- Он был вам не нужен живым, он не нужен вам и мёртвым, - сказал Заратустра. - Я сам похороню его. Не прощайтесь с тем, с кем не были вы знакомы.
Оборвав верёвку, Зар бережно взял на руки тело чёрного водолаза. Пёс, действительно, был мёртв.
Я оцепенел от ужаса, ещё секунду назад он казался живым! Обессиленные чёрные лапы свисали, как кисти саркофага, морда, словно бы от тоски, уткнулась в плечо Заратустры.
Он пошёл по направлению к лесу. Все высыпали на улицу, что-то то ли кричали, то ли шушукались, но никто так и не решился последовать за нами.
А я прихватил лопату, и уже через пятнадцать минут мы были на месте, в берёзовой роще.
- Холодны объятия трупа, - заговорил Заратустра, глядя в пустые глаза чёрного пса, - холодны объятья человека, презирающего своё тело. Крик отчаяния в объятьях человека, разведённого с собственным телом. Душа, покинувшая своё тело, жмётся жадно к другому телу, желая обрести его в замен утраченного, в замен собственной плоти. Не может ни радоваться, ни радовать душа, презревшая своё тело, в другом ищет она пристанища.
Не Другого ищет она в другом, а лишь только другое тело. Не на свадьбу идёт она, но на поминки.
Холодны объятия трупа...
Мы похоронили пса и потом, не проронив ни слова, ещё долго сидели на траве под поющими берёзами рядом с холмом, где с миром и в мире покоилось тело...

О радостях и страстях

К вечеру приехали мои кузены, на огонёк подошли друзья детства с соседних дач. Тихие разговоры, тепло натопленной печи, чай со сдобой, а за окном ночь, где небо сплелось с гулким лаем дворовых собак.
Мы вспоминали наше детство, нам было и весело, и грустно, но всё-таки больше грустно. За столом, на кроватях сидели директора фирм, музыканты, служащие, даже психотерапевт один...
Разговор время от времени словно запинался, прерывался то молчанием, то вздохами или смехом. Все мы, сами того не понимая, тосковали о чём-то утраченном, о чём-то, чему нет названия, что было когда-то настолько реальным и естественным, что просто не могло иметь имени.
- Как все измелились! - шепнул я на ухо Заратустре. - Мы словно не говорим, а играем в слова.., эти паузы... Какая-то граница пролегла между нами.
Пиетет без пиетета... Театр с народными артистами, каждый из которых уверен, что не играет, а живёт на сцене.
Заратустра улыбнулся в ответ. А когда мы остались одни, он говорил так:
Детство - это знание, которому суждено исчезнуть под натиском человеческого.
Что такое искренность? Что такое счастье Двух? Этого не изъяснишь словами, этого не постигнешь здравыми рассуждениями, этого не исполнишь, узнав.
Это нечто, что есть.
Но разве можете вы жить, не поясняя жизнь словами, не обрамляя её мириадами рассуждений, не пытаясь осилить её плоть искусственным инструментом своего сознания?
Слово считаете вы благом, рассуждение истиной, сознание реальностью. Лучшее, что имеете вы искренность и счастье Двух обрамляете вы своим мнимым богатством: своим благом, своей истинной, своей правдой.
Серп добродетели не может ухватить искренность: жнец не в силах поймать ветер, но преуспел он в усекновении колоса. Жнец - убийца во благо. Должна искренность стать правдой, чтобы поддаться жнецу, но это её плаха.
Счастье Двух неуловимо, незримо для третьего.
Должно неопределённое обрести форму, иначе контроль ваш над самими собой венец добродетели гоняться будет за ветром. Чопорный, готов он умертвить живое, только бы не оскандалить себя легкомысленностью!
Вы определились. Не хотели вы быть хорошими, вы захотели стать ими. Не хотели вы быть искренними, вы захотели заставить себя стать правдивыми.
Не хотели вы испытывать счастье Двух, вы захотели организовать его.
Добродетель множилась. Вы узнали ложь во спасение, убийство во благо, наказание из любви, предательство из чувства сострадания, борьбу за правду, муку за веру, страдание воискупление... Слова, слова!
Добродетель множилась, а сердца ваши рассохлись и опустели, зато рассудок ваш заполнился до отказа!
Вы знали, что искренность - это счастье, вы знали, что счастье - это искренность Двух, но не знали вы тогда слов. Когда же узнали, то искренность ваша перестала быть искренностью, обратившись в фантом правды.
Вы спросили себя: Искренен ли я сейчас? - и стали лгать этим. Вы запутались: реальность, сдобренная словами, рассеялась.
Испугались вы и стали искать помощи, у слов искали вы помощи, они же рождали вам рассуждения, а рассуждения способны даже мёртвого успокоить, и вы упокоились!
Слово заменило вам ощущение, действие стало у вас рассуждением и страдает теперь параличом, да судорогами. Вы говорящие, бывшие живущими некогда!
Были вы собой, когда играли в машинки и игрушечную посуду. Когда же перестали играть вы в машинки ваши и кухни игрушечные, а стали водить машины и готовить обеды, перестали вы быть самими Собой вы стали водителями и поварами!
Быть хорошими водителями и прекрасными кулинарами стало для вас важнее, чем быть самими Собой. То, что было игрушкой, стало реальностью, то что было реальностью стало игрушкой!
Что такое я сам, если я не умею водить машину и готовить обеды? - вы спросили себя и поняли, как важно быть хорошим водителем и поваром виртуозным.
Сам я пустое место, - думали вы. - К чему это пригодно? Какова добродетельность этого не пойми что?
У него-то и названия нет! О нём не расскажешь, к делу его не применишь, по крайней мере, обеда оно не сварит.
Так рассуждали вы и потеряли самих Себя, но стали зато добродетельными!
Перестали вы быть эгоистами, а стали актёрами и паяцами. Реальность заменили вы фантомом реальности.
Не замечаете вы игры своей? тем хуже для вас, но зато лучше для прочих потерянных, теперь ведь вы добродетельны, можно с вами играть в игру эту, большие детки!
Когда вы узнали слова, не стало больше искренности Двух, возникли меж вами отношения - там одни, здесь другие. Начали вы рассыпаться.
Стал человек актёром и потерялся за личинами ролей своих. Кто он теперь человек иль персонаж заурядной пьесы?
Двум царям не услужить. А трём, пяти, тысячи царей? Богатый репертуарчик для мертвеца! Бейте же в бубны празднуйте сценическую карьеру свою!
То погребальный набат, от него закладывает у меня уши!
Искренность одна, а правда здесь одна, там другая, у каждого своя правда. Вы живёте в отношениях с людьми, вы живёте во вместилище правд, отстаивая свою примеряясь с чужой, принимая чужую вам правду, не веря ей, но следуя её распорядку!
Но не сетуйте, ведь правда всегда добродетельна, и серп жнеца собрал богатый урожай. Мельник перемелет зёрна правды вашей, обратив их в труху. Добавит пекарь дрожжей и соли будет вам хлеб к обеду, будет, чем напитаться рассудку! Да вот только счастья не будет, ибо нет искренности, а лишь слова одни, да говоренье в сухомятку.
Питайтесь!
Достанет в корзине рассудка хлеба и рыбы, только желудки ваши пусты будут! Но что вам желудки, дети виртуальной правды!
Вы поедаете сами себя наслаждайтесь! Грех кривиться от пищи такой, слишком дорого она стоит!
Всё смешалось: за правдой ложь ходит тенью, за радостью горе. Вы смеётесь? так это не к добру!
Говорите вы правду? - молчите, не то вас осудят! Вас любят, значит бросят!
Берегитесь, радейте, не будьте искренними, не верьте!
Добродетель ваша стала решёткой! Диких зверей возят в клетках таких для показа на публике, но не людей!
Нельзя человека посадить в клетку такую, он умрёт в ней!
Вы посеяли ветер, но испугались бури. Зачем же вы сеяли ветер?
Теперь вы умрёте, вы испугались себя, от самих Себя отреклись! Страшащиеся, облеклись вы в одежды добродетели вашей.
Знайте же, что это саван!
Много человеческого в добродетели вашей, да вот только нет в ней человека! Потерялся он и запутался в складках бархатной добродетели вашей.
И говорит Заратустра: человеческое есть нечто, что должно быть побеждено, чтобы мог человек быть Человеком.
Так говорил Заратустра и говорил обо мне. Я хочу быть хорошим, но не ощущаю себя хорошим.
Я знаю, что я хороший, но не могу быть им, потому что хочу.
Счастье Двух так знакомо мне, так манит! Но добродетель моя встаёт стражем между мной и Другим, встаёт и разглагольствует.
Она поёт, подобная птице Феникс, поющая, кажется она прекрасной, когда же умолкнет она, то предстанет в истинной своей красоте: она уродлива, как смерть, и несёт она смерть одиночества своим пением.
Я неискренен, моё признание в неискренности кажется искренним, но это снова игра: теперь я играюсь фантомами-словами искренности и неискренности. Результат этой игры очевиден, я, конечно, приму сторону искренности, но в безальтернативности этого выбора заключена ложь я не выбирал, я делал вид, что выбираю.
Принять сторону искренности не значит быть искренним, а потому принимая сторону искренности, я лгу дважды.
Так думал я уже во сне, потому что заснул, слушая Заратустру. Тяжёлый был у меня сон: мне снился лабиринт, в котором, к сожалению, не было Минотавра, который мог бы сожрать меня, прекратив этим мои страдания и мучительные поиски несуществующего выхода.

О бледном преступнике

Мы шли длинными подземными переходами железнодорожной станции. Мёртвый свет, озарявший бетонные конструкции, казался мрачным и тёмным.
Потолки конусовидными четырехгранниками, не в пример готическим стрелам, прижимали к полу, а гулкий шум торопливых шагов напоминал поступь похоронной процессии.
- Вор! Держите вора!!! - эхом пронеслось в переходе.
Мужчина лет сорока бежал за худощавым парнишкой с перепуганными глазами. Мальчик протиснулся между мной и Заратустрой, скользнув молящим взглядом по нашим лицам.
- Ловите его, ловите! - сорванным голосом кричал пострадавший.
Мы продолжили свой путь, не оборачиваясь и не изменяя скорости шага.
Не пытайтесь наказать другого, он уже наказан собственным страхом. Думаете вы, что справедливое наказание обидчика вашего избавит от страха вас?
Но что такое справедливое наказание, если не попытка решить свои проблемы за чужой счёт?
Вы боитесь в этом собственное ваше наказание. Наказывая другого, не перестаёте вы бояться, вы боитесь ещё больше: страшится ваша хвалёная добродетель, страшится справедливый суд ваш, страшится добродетельное Я ваше, опасаясь, что наказание ваше цели своей не достигнет.
Но какова же цель наказания? - думали вы об этом? Отомстить, перевоспитать, возместить ущерб?
Не знаете вы, зачем наказываете! Полагаете вы, что надо наказать.
Прислушайтесь к этому надо - это голос вашего страха! Вы наказаны, наказывая!
Враги и злодеи, больные и обманщики, глупцы и грешники - порождения страхов ваших. Добродетель ваша рождает границы, вы же сидите в засаде и трясётесь от страха! Так сознайтесь в трусости своей, судьи!
Отчего любите вы так смаковать страхи чужие, если не от желания вашего скрыть трусость собственную?
Судьи, откройте свои сердца! Что в них, кроме страха?!
Кого вы осуждаете своим страхом, если не самих Себя?! Вы ведь даже не видите этого и не знаете, что страшитесь!
Лучшее свидетельство страха вашего мысль ваша. Думая, выдаёте вы страх свой. Не знание, но страх говорит словами вашими! Так говорите же прямо, хватит общаться с собой через посредников и переводчиков!
К чему эта комедия, лжецы?! Кого надеетесь обмануть вы, страшащиеся, если не Себя самих?
Кажется вам, что дело следствие мысли, дело облекаете вы в слова и судите помыслы. Так вот, вы ошиблись в порядке! Не мысль порождает дело, а дело мысль, иначе же мысль ваша бред.
Всё вы поставили с ног на голову!
Мысль ваша скорлупа дела вашего. Не содержимое судите вы, а скорлупу его. Не можете вы осудить дело, ибо языки ваши так длинны, что коротки! Осуждаете вы мысль, воры, укравшие мусор!
И не голодно вам яичной скорлупой питаться? Скорлупа в умах ваших, одна скорлупа, а жизни не знаете вы!
Мальчишка украл кошелёк, а вы хотите побить его камнями. Молодцы!
Признайте же дело, а слова только слова!
Словами можете оправдать вы вора, словами можете и осудить его. Первое зовёте вы гуманизмом, второе же торжеством справедливости вашей!
Осуждая вора, вы оправдываете себя. Оправдывая вора, осуждаете вы страх свой.
Осуждая, не освобождаетесь; оправдывая не освобождаете. Несвобода вот свобода ваша, рабы страха!
Что ж делаете вы?
К чему слова ваши, если на деле хотите вы побить камнями того, кто укал кошелёк ваш? Признайте же дело, и вы увидите страх!
Страхом своим вор открыл вам страх ваш! Благодарите же вора за откровение! Пусть украдёт он и ваш страх с кошельком вашим!
Не подаяние, но приобретение вот, что есть признание ваше страха вашего.
Признайте же и чужой страх, этим признаете вы дело. Но одно зовёте вы безумием и страшитесь, другое преступлением и снова страшитесь.
Вот и говорю я вам, что вы безумны!
О, этот вор жаждал не кошелька и не крови, даже не дела своего жаждал вор этот, он жаждал лезвия острого, лезвия своего страха! Не оттого ли вор этот более человек, чем вы?
Но всё же вор человек, бегущий от человека. Провоцируя страх ваш, он не хотел освободить вас.
Не себя испытывает вор, но свой страх, а потому и он не может быть человеком!
Что ж не скажет вор: Я украл!. Что ж он бежит?
Бросив страху вызов, он потворствует страху. Он подобен самоубийце, что заряжает пистолет холостыми патронами не велика удаль! Кого же обманывает вор этот?
Самого Себя он обманывает! Не обманывает обманщик, но обманывается, ибо стыдится вор, а стыд его это страх!
Кто же лучший судья для человека, если не он Сам? Не осуждайте страхи свои, ибо не страшен страх, страшно бессилие ваше пережить до конца страх ваш!
Беда не в том, что страшитесь вы, беда в том, что страшитесь вы страха, беда в бессилии вашем! Но и слабости своей признать вы не можете!
Так захлебнитесь же в чувстве вины вашем, притворщики!
Вина вот она, бездна слабосилия вашего признать дело! Верите вы, что можете переделать вы прошлое, вина ваша тому доказательство!
Нет у вас будущего, а настоящее ваше - страх! И я смеюсь! Слышите вы, я смеюсь!
Неужели же не слышите вы смеха моего?! Поднимите голову, винящиеся!
Что такое этот человек, что испугался собственного страха? Вор, - скажете вы. Вы, - скажу я. Вы сами Себя смогли у себя украсть.
Куда же вы спрятали свою добычу? Где вам искать теперь самих Себя?
Что такое этот человек, потерявший самого Себя? Скажите, зачем отреклись вы от самих Себя, и скажу я вам, где искать вам утраченное!
Для других вы делали это, но ничего другим этим не сделали вы, а только себе! В этом всё.
Перед другими совестно вам быть эгоистами, но должно быть вам совестно не быть ими, мертвецы!
Скажите: Я украл, я вор. Я убил, я убийца. Все вы преступники, так покажите же мне лицо преступника, покажите своё лицо!
Я хочу его видеть!
Нельзя начать со второго шага, ибо не бывает второго шага без первого. Нет, никого вы не любите, потому что нет вас Самих, шагающие только правой ногой, вычерчивающие круги на одном месте!
Видите вы бледное тело мальчишки этого, побитого камнями? Это отражение вашего страха!
Любуйтесь же, справедливые!
Хватит кривых зеркал! Хорошо вам?! Не подступила ли желчь к горлу, не подступили ли слёзы к глазам вашим?
Нет, душа бедна не у преступника, а у судьи его!
Нет зла, кроме страха. Многое зовёте вы злом, а зла-то и не видите вы.
Возьмите же в руки свои камень окровавленный и ударьте себя, бейте себя по лицу, бейте! Я знаю, что такое ваше зло!
Чёрствость ваша вот ваше зло! Но думаете вы, оцениваете, рассуждаете так это страх ваш, слепцы! Защищайте же себя от себя, право, нет врага у вас большего! Бейте же, бейте!
И умрите наконец, мертвецы!
Лица безумных вот зеркала ваши! Безумные навечно укрылись в мирах своих, но разве иначе поступили вы, мнимо-здравствующие?
И разве не от одиночества вашего холодно вам и страшно?
Но не только вам страшно, не только вам холодно, но ещё вам и душно! Так дуйте же на тлеющие угли, жарьте себя на огне медленном страха собственного! Вы так любите это!
Ибо только свой страх вы и любите, а не самих Себя!
Лелеете вы страх свой, служите ему раболепно, как верные подданные, добром называете вы смерть свою! Кому же делаете вы смертью своей?
Мне вы не делаете этим добра, а себе и подавно!
Только эгоист может жить, ибо не судит он, но предуготавливает себя Самого для Другого, которому и подарит самого Себя, а не отбросы добродетелей ваших! И знайте же, что не нужны Другому мощи ваши, а жаждет он вашей жизни, ибо жизнь нуждается в жизни!
Обнимите преступника вот единственное, что он ждёт от вас, вызывая гнев ваш. Но всё у вас шиворот на выворот!
Что ж удивляетесь вы безумию его? - это ваше безумие!
Признавая свой страх и переступая его, обретаете вы силу ног ваших. Танцуйте теперь, танцуйте на похоронах страха вашего! И плачьте, плачьте о том, кто не может более танцевать с вами!
Плачьте о том, чья кровь, пролитая вашим страхом, не утолила голод страха вашего, но сделала его явным, а вас способным смеяться, смеяться на похоронах страха вашего!
Я же не буду потакать страху вашему, а смеюсь я ему в лицо, и если это ваше лицо, не я тому виной, а вы сами! Страх или задушит вас, или задохнется от моего смеха!
Я вор и преступник, я украл страх ваш смехом своим над страхом вашим! Теперь побейте меня камнями, если хотите вот вам моё лицо!
Я не сумасшедший, я вор!
Слышите, я вор, я украл ваш страх, я преступник! Вам смешно?..
Так смейтесь же надо мной! Пусть смех поглотит смех, пусть смех напитается смехом!
Я не боюсь смеха вашего, и я рад вашему смеху! Я хочу, чтобы вы обняли меня.
Только эгоист желает, только его желание сделает меня счастливым!
Это зову я добром! Это добро!.
Так говорил Заратустра, когда в вагоне метро мы заприметили мальчишку, что пробегал мимо нас в переходе. По всей видимости ему удалось уйти от преследователя, что, впрочем, не избавило мальчонку от страха.
Бледный и худой, стоял он около двери, напряжённо сжимал кулаки, оглядывался и нервно сучил ножкой в разбитом ботинке.
- Пойдём, - тихо сказал Заратустра.
Мы прошли по вагону. Зар взял грязные кулачки мальчика в свои руки и сел перед ним на корточки.
- Ты боишься меня? - спросил малыша Заратустра, глядя снизу вверх на ребёнка.
- Нет, - соврал мальчишка и попятился назад.
- Вот и молодец! - добродушно улыбнулся Зар. - За смелость тебе полагается мороженое. Хочешь мороженого?
- Нет, - снова соврал сорванец.
Зар рассмеялся.
- Я не знал такого мальчишки, который бы не хотел мороженого!

О старых и молодых женщинах

Знаешь ли ты теперь радость свободы от страха? Знаешь ли ты теперь, что такое свобода?
Скажи, что она безыскусна!
Не хвались тем, что ты можешь. Тебе смешно должно быть от мысли, что невозможно для тебя что-то, чего бы хотел ты!
Ты освободился от страха, знаешь ли ты зачем? Вижу, как нежно сияют глаза твои!
Видишь, что мои глаза отвечают тебе!
Знаешь ли ты, что нет закона, кроме страха? Ты освободился теперь от закона и можешь сказать, что не нужна свобода тебе!
Не наделяй надежды свои силой своей. Кто бросает деньги на ветер?
Не жалей денег, но лучше потрать их с толком!
Ты крикнул: Я одинок!. Я услышал Тебя.
Кто не знает своего одиночества, тот не знает и радости контакта с Другим! Ты знаешь, так не бойся, а действуй!
Ты крикнул: Всё ложь!. Теперь знаешь ты правду о своём безумии. Станешь ли ты прозябать в нём?
Не прогонит безумие своё тот, кто не знает о нём. Ты знаешь, чего же бояться?
Действуй!
Твои Я твои страхи. Твои страхи делают тебя таким, каким хочешь ты быть для других. Но разве же ты хочешь быть для других, но не для Другого?
Разве может один говорить со многими? Разве же Другому интересны твои Я, которые низводят его до безликости другого? Разве же голоден Другой до страха твоего?
Нет, нет и нет! Так стань убийцей своих Я, чтобы не погибнуть тебе Самому!
Способен ли ты стать самоубийцей, чтобы жить, или будешь ты убийцей самого Себя и умрёшь от страха?!
Знаешь ли ты, что нет справедливости, кроме права быть Другим? Будешь ли ты справедлив?
Как можешь ты тогда презирать?
Ищешь ли ты, что другие будут справедливы к тебе, или прежде будешь справедлив к самому Себе сам? Что тебе в справедливости других, если к самому Себе не можешь ты быть справедлив, сам Себя лишаешь ты права быть Другим?
Будь справедлив, и тебе не придётся испытывать страх!
Если другие меняют мнение о тебе, чьё это мнение? Можешь ли ты навязать своё мнение Другому, даже если это мнение о тебе? Помнишь ли ты, что другой имеет право быть Другим?
Что ценишь ты в человеке, если не то, что он Другой? Так чего ты боишься?
Убил ли ты уже свои Я? Если да, то нечего бояться тебе!
Кому хочешь ты угодить своим счастьем? Если себе ты позволил быть Другим, ты другому позволил быть Другим. Так не отрекайся от счастья своего, ибо в Другом твоё счастье!
Помни: Другому можешь угодить ты только его счастьем!
Почему думаешь ты о распятье своём, дурного не сделав? Если же сделал ты дурное, то будешь и своим палачом.
Чего ж ты боишься чужого суда?
Разве целое может быть сложным? Целое не сложнее единицы!
Не бойся костров, что разводят для твоих мыльных пузырей!
Ты протягиваешь руку, глядя в глаза? Разве можешь бояться ты, что вывернут руку твою?
Если же тебе всё-таки вывернут руку, разве же не ты подавал? Ты хотел, раз ты подал!
Что ж сердиться теперь на Другого, который сделал то, что хотел он?
Страх всегда будет появляться на твоём пути. Но по пути ли тебе со страхом твоим?
Если нет, то что тебе до его появления? Иди своей дорогой!
И страху своему позволь быть Другим, будь последовательным, эгоист!
Помни, что нельзя быть Другим, не позволяя того Другому! И нельзя быть самим Собой не будучи Другим!
Твой страх еретик, колдун, прорицатель, безумец, скептик, нечестивец и злодей. Но нет твоего страха без твоего Я, оно, потому еретик, колдун, прорицатель, безумец, скептик, нечестивец и злодей. Ты всё ещё ценишь свои Я? А если не ценишь, так чего ж ты боишься?
Разве может ничто навредить тебе? Ты всё ещё боишься своей тени, или выздоровел уже от безумия?
Твои Я обратятся в пепел, когда увидишь ты, что нет в них ничего кроме страха, которого не боишься ты, эгоист! Не будешь же ты защищать страхи свои, излечившийся от безумия!
Будучи Другим, идёшь ты путём созидающего, ты созидаешь счастье своё. Разве же будет такой путь для тебя труден?
Будучи Собой, ты идёшь путём чуткого, ты созидаешь счастье Другого. Разве же не стоит этот путь, чтобы пройти его?
Лучащийся, что можешь презирать ты, кроме своего страха, ведь даже тени у тебя нет, ибо свет не отбрасывает тени!
Не жди, что другие пойдут за тобой, Другие уже идут рядом! Так не будешь ты одинок, ибо нет любви, но есть контакт!
Мои слёзы взял ты в руки свои: я ощутил Другого подле себя и стал самим Собой. Ты мой сын и отец мой!
Знаешь ли ты теперь, что значит быть Собой для Другого?
Ты знаешь!.
Так говорил Заратустра, взор его светился, а голос трепетал, словно нежный весенний лепесток, и вдруг оборвался. Он заплакал и я расплакался, чёрт знает, почему. Мы обнялись и долго просидели так
Кто-то скажет: Глупо!. Пусть говорит.
Когда руки освобождаются от страха, они становятся крыльями, нежнее всего касаются руки, свободные от страха. И это не чудо, это счастье.

О старых и молодых женщинах

Дела в клинике идут замечательно. Я перестал расстраиваться, что большая часть моих больных не хотят лечиться и, кажется, они были благодарны за это.
Когда же их наполняла благодарность, то у них отчего-то, возникало желание лечиться. Больше я не потворствовал их страхам, но сердце моё ликовало, подобно звонким литаврам, когда они побеждали свои страхи.
И, как выяснилось, даже это обстоятельство способно оказывать психотерапевтический эффект.
Заратустра любезно согласился помогать мне по работе, но чаще держится в тени, утверждая, что у меня и без него всё очень хорошо получается. (Хотя я-то знаю, что если кого и должны благодарить мои пациенты, так это его Заратустру! Ну да ладно.)
Большинство моих пациентов женщины, им приходится тяжелее всего. И я очень хотел, чтобы Заратустра говорил с ними об этом.
Он согласился.
Я собрал всю женскую часть моего отделения в зале для групповой терапии, и Заратустра говорил так:
Не упрекайте Заратустру, что прежде не говорил он с женщиной. Не потому что не любит он женщину, но потому что любит её, не говорил Заратустра с нею.
Говорящий с женщиной или глуп, или зол, или лжец.
Будет ли тот, кто любит, говорить с той, что хочет не понимать, но желает чувствовать? Глупо давать то, в чём не испытывают нужды, глупо предлагать то, что не может быть принято.
Мужчина всегда говорит для себя, но женщине нужен не монах, а мужчина!
Будет ли тот, кто любит, говорить с той, что хочет не уверений, а верности? Зол тот, кто предлагает то, что не может дать.
Мужчина верен лишь одной женщине: её имя имя матери его. Женщины, неужели же и дальше готовы вы платить за блеск иллюзии тьмой поруганной жизни?
Будет ли тот, кто любит, говорить с той, что хочет не умозаключений, а слов? Нет, не будет говорить он, он будет шептать.
Лжёт мужчина, который говорит об уме женщины, но дважды лжёт мужчина, который верит, в то, что говорит, когда говорит об уме женщины!
Беда женщины в том, что не ценит она в себе женщины. Кто ж отдаёт своё счастье в обмен на муку? Нельзя быть счастливой, не будучи собой. Кто ты есть, если не ты?
Что ж отрекаешься ты от себя, женщина?
Беда женщины в том, что хочет она быть мужчиной. Обида плохой советчик, гордыня глупый, соперничество пустой.
То, что вы видите, женщины, не является мужчиной, но лишь зримой мужественностью. Жёсткий у рака панцирь, но думаете вы, что и брюшко его монолит.
Своей фантазии пытаетесь подражать вы, но не мужчине. Если б мужчине могли вы подражать, то имели бы и блага его, но с фантазией вашей, которой подражаете вы, только беды его и обретёте!
Там хорошо, где нас нет! говорите вы, женщины, таков ваш принцип. И когда окажетесь вы там, где вас не было, скажете то же, что говорили вы прежде.
Долго ли ещё будете вы скитаться, гонимые страхом? Кто напугал вас, если не вы сами?
Почему не скажете: Там, где нас нет нас нет!?
Что ж не прислушаетесь вы к себе, когда говорите вы: От добра добра не ищут!? Разве может быть добро больше, чем оно есть? Разве то добро, которого нет, больше того, что есть?
Разве нужно вам что-то, кроме добра?
Беда женщины в том, что мужчина ищет в ней не женщину, но мужчину. Зачем, женщины, потворствуете вы глупости, что приносит вам боль? Хоть бы не приносила она вам боли, но ведь приносит!
Когда же вы перестанете казаться и станете?
Когда скажете вы мужчине своему: Не попутчик я твой, но дорога. Не дорога я для тебя, но дом!.
Разве же не будет благодарен путешественник за дорогу, а скиталец за кров? Что ж боитесь вы благодарности, а возмущение провоцируете?
Беда женщины в том, что мужчина перестал быть мужчиной. Мужчина должен быть эгоистом: должен он оплачивать свои желания из своего кармана.
Плох мужчина, который торгуется, но дважды плох мужчина, который торгуется, как женщина.
Не только за неё, за женщину, но даже и за себя, за мужчину, не в силах ответствовать мужчина, ибо не стал он ещё эгоистом. Что же вы, женщины, не видите эгофилии его?
Что ж, потакаете ей? Когда ж станете вы мужчине женщиной, а матерью сыну, но не наоборот?
Беда женщины в том, что она считает себя бесценной, ибо знают мужчины, что всегда могут купить женщину. Беда женщины в том, что себе она лжёт, когда говорит, что не имеет цены.
В пространстве лжи теряется лгущий.
Беда женщины в том, что считает она равной себя мужчине. Соревноваться значит не быть женщиной.
Не радоваться тем единственным способом, что дан тебе, - не радоваться значит вовсе. Что есть большее, чем радость?
На что променяли вы счастье своё, женщины? Зачем вам равенство в печали, женщины?
Беда женщины в том, что не знает она ребёнок, ребёнок невидимый, ребёнок не рождённый ещё, ребёнок потенциальный всегда скрыт в существе её. Чаша всегда чаша, даже если она пуста.
Прольётся вода, если нет для неё чаши, но берегут не чашу, а воду, иначе зачем тогда чаша? Не знает этого женщина, оттого и несчастна.
Беда женщины в том, что мужчина не видит ребёнка, которого охраняет женщина в существе своём. Укоряет женщину он в корысти, ибо не видит, что не для себя, но для ребёнка, скрытого в существе её, корыстна она. Кто ж скажет об этом мужчине, если не женщина?
Чего же боитесь вы, уже осуждённые?
Мужчина жесток, но не жёсток, от того и жесток, ибо обороняет ранимое. Но крепка цитадель женщины и невидима, катается она под пальцами мужчины, подобно алмазу в жерновах, и сокрушаются те, что не могут раздавить её.
Женщины живут дольше!
Беда женщины в том, что манит её мужчина в заоблачные дали миражей своих. Но куда идти женщине, когда слабый ребёнок скрыт в существе её? Не за мужчиной идёт женщина, но за тем, кто защитит ребёнка её.
Но не знает женщина, что не знает мужчина о ребёнке, что скрыт в существе её, не знает он и о истинных стремлениях женщины, а потому будет он осуждать её. Не знает мужчина, что не может женщина разделить стремлений его, ибо одно стремление у неё это ребёнок, скрытый в существе её.
Беда женщины в том, что принадлежание своё расценивает она, как повиновение. Тот, кто не задирал головы, не узнает и унижение поклона.
Зачем же задирали вы головы свои, женщины, разве мало вы видите?
Слишком долго слушала мужчин женщина, слишком долго они говорили с ней. Много ли надо, чтобы женщина поверила? Непонимающий согласится быстро с тем, кто говорит, что он знает. Но много ли понимают мужчины?
Плох тот, кто не понимает, но в два раза хуже тот, кто думает, что понимает, не понимая.
Власть мужчины, что игрушка в руках ребёнка. Будет он плакать, когда потеряет игрушку свою, и боится он потерять её.
Нет худшей доли! Нужна ли игрушка вам, женщины?
Что же лучше: быть королевой в рабстве, или в рабстве королевой? А рабство только оценка!
Беда женщины в том, что верит она и не верит одновременно. Она верит за себя, но не верит за ребёнка своего, скрытого в существе её. За него, за ребёнка, принуждена она быть настороже.
Что ж винить в этом мужчину?
Не мужчине, но женщине нужен ребёнок. Зачем же говорите вы, женщины, что не нужны вам дети? Так хотите купить вы любовь мужчины?
Шантаж глуп, но и вовсе безумен он, когда шантажируют самоубийством!
Счастлива женщина тем, что может быть женщиной, но не знает она о счастье своём!
Счастлива женщина тем, что нет ей нужды быть мужчиной, но не верит она счастью своему!
Счастлива женщина тем, что может иметь ребёнка, которого хочет, но не знает женщина о счастье своём!
Счастлива женщина тем, что живёт вечно в детях своих, но не знает она о счастье своём!
Счастлива женщина тем, что может она отдаться и может довериться, ибо мечтает об этом, но не знает женщина о своём счастье!
Счастлива женщина тем, что нет нужды ей бороться за то, что нельзя не потерять, но не знает женщина об этом счастье!
Счастлива женщина тем, что нет в ней ни предела, ни границы, ни цели: нет нужды ей идти, воевать и разочаровываться! Но и об этом не знает женщина!
Счастлива женщина, когда слышит мужской шепот, не разбирая слов, но отрекается она от счастья своего ради миражей!
Что ж сердитесь вы на Заратустру, что не хочет он говорить с вами, ибо знает он, что, обманутые, не шепот его хотите слушать вы, но речи его?
Что в речах Заратустры, кроме желания близости, но с женщинами речи его разделяют его!
Вы же не знаете границы, не заметите вы подвоха, который так неприятен мне. Не хочу я обманывать вас, хоть и рады были бы вы обмануться. Не обмана, но силы должны искать вы, женщины! Я дам вам силу, если захотите вы быть любимыми.
А вы хотите, но не знаете счастья своего!
И потому я не говорю с вами, но шепчу вам, женщины:
- я не люблю в вас мужчины, женщины, я люблю мужчину в мужчине;
- я люблю в вас женщину, женщины;
- я мужчина, женщины, ибо я эгоист, и не ждите от меня жалости, а жаждите страсти моей;
- я тот, кого хотите вы, и я приду к вам, когда будете вы женщиной, ибо люблю в вас женщину;
- любовь моя не будет вечной, но она будет сильной, женщины, ибо в сердце моём сладость и сила, а теле моём страсть и обладание;
- вы растаете в руках моих, женщины, и я дам вам ребёнка вашего, и вы будете растить его, соблазнённые сами собой;
- и я уйду от вас женщины, чтобы не гнались вы за тем, что неведомо вам;
- и останется с вами ребёнок мой и будет любить он вас за меня, ибо я буду в нём.
Так говорил Заратустра в гробовой тишине зала. Он говорил тихо, но без тени смущения, с всеобъемлющей силой внутреннего обладания!
Я же смотрел на лица женщин, замерших от восторга: они менялись от гримасы внутреннего ужаса до восхищения. Они светились!..
- Всё, - шепнул Заратустра. - Я сказал вам всё, теперь уходите, чтобы мог я прийти к вам! Не ждите меня, но знайте, что я приду!
Словно загипнотизированные, неловкие, женщины поднялись со своих кресел и медленно покидали зал, бросая на Зара взоры, в которых угадывалось мною не ожидание, но полнота. Зар наполнил их, но не тем, что говорил, а тем, кем он был, тем, кто он есть.
Они смогли быть, благодаря тому, что он есть.

Об укусе змеи

В Москве теракт. Погибли сотни людей. Журналисты вопят о необходимости ковровых бомбардировок Чечни. Заразительно говорили они прежде о гуманизме, когда американцы бомбили Сербию Верили они своим словам, когда говорили о нём?
Зачем говорить, если веришь себе только, пока говоришь?
Мы живём в мире иллюзии: пока мы не испытываем сильного страха, мы говорим о своём бесстрашии, когда же испытаем мы страх, мы говорим о своём героизме, ведь не умерили же мы от страха!
Мы живём в пространстве слов, они скрывают безумие наше, делая его разумным безумием. Но иногда, под воздействием сильного страха, мы теряем эту хрупкую опору и открывается нам наше безумие, и тогда мы начинаем вопить во всё горло.
В чём же безумие наше? Мы не хотим верить в то, что мы гости, а не хозяева.
Мы неблагодарны, но мы ищем благодарности. Наши поиски тщетны.
Разочарован будет тот, кто ищет того, чего нет.
Мы решили, что мы всё можем. Когда об этом говорит сумасшедший, его называют сумасшедшим. Когда об этом говорит врач, ему верят.
Только страх и заставляет нас верить. Чего же стоит наша вера?
Кого мы пытаемся обмануть своими словами? Свой страх. Когда мы боимся прослыть негуманными, мы говорим о гуманизме. Когда мы боимся опасности, мы говорим о необходимости войны.
Мы верим себе, когда говорим, ибо страх лучшее основание для нашей веры.
Все веры стояли на страхе, и не было ещё веры, которая опиралась бы на человека, в основании которой не было бы страха. Вся наша жизнь языковая игра страха. Хочу ли я такой жизни?
Имею ли я другую? Живу ли я?
Так сегодня говорил Заратустра:
Если змея укусила, она должна была укусить. Что вы кричите: Это не справедливо!. Было бы справедливо, если бы она не укусила? Но что ж делать ей с ядом её?
Как не быть ей змеёй?
Если вас укусила змея, вы кричите: Господи, почему я!. Что, было бы лучше, если укусила она другого? Такова ваша справедливость? Тот, кто справедлив для себя, не справедлив для другого.
Что ж ищете вы справедливость одну на всех?
Вы хотите выкусить у змеи ядовитый зуб её? Радуйтесь, вы не умрёте от укуса змеи, вы умрёте от укуса тарантула!
Нельзя выкусить все ядовитые зубы, как нельзя вычерпать море.
Не смерти должны бояться вы, но того, что не можете вы жить, вдыхая каждое мгновение её полной грудью вашей, ибо грудь ваша парализована страхом!
Говорите вы: Он умер не вовремя!. Но когда время умирать?
Есть ли этому время? Говорите вы: Он умер не своей смертью!.
Но разве можно умереть чужой смертью? О чём говорите вы, кого пытаетесь обмануть?
Но не радуетесь вы тому, что дали вам, а печалитесь от того, что отберут у вас. Что ж, не печальтесь, вы уже умерли!
Уверены ли вы, что сделали это вовремя?
Всё ещё кажется вам, что вы можете переписать законы Вселенной. Что толку в мечтах ваших, если в реальности даже себя переписать вы не в силах?
Вы пытаетесь отменить смерть, все силы науки вашей бросили вы на борьбу со смертью. И вижу я, что движет вами страх. Отчего же вы не видите этого? Верно, вы уже не живёте.
Что ж боретесь вы со смертью?
Вы говорите: Мне не нравится мир этот, потому что не нравятся мне законы его!. У тебя есть другой мир? - спрошу я. На что законы вам, если нет им приложения?
Живёте вы в мире, которого нет. Иллюзия имя этому миру. Хороши для вас законы мира этого, ибо вы придумали их. Но они иллюзорны, и жизнь ваша иллюзия!
Думаете вы, что боитесь смерти, мертвецы, а боитесь вы жизни!
Думаете вы, что справедливость вершите, а сами с рук кормите страх свой это ли справедливость ваша? Наказывая, не преступника наказываете вы, но себя, ибо страх свой задобрили вы наказанием этим!
Всё, что делаете вы, делаете вы для себя, ибо свою вы проживаете жизнь, а не чужую! Вы сами и есть мера дел ваших: ненависть ваша вам доставляет боль, а радость ваша это ваша радость!
На самих Себя следует вам смотреть, а не на других, ибо у вас одна жизнь, и дела ваши то, что делаете вы для себя. Вот о чём следует помнить вам!
Может быть, тогда поймёте вы, чт`о делаете для себя, а что для страха своего.
Если жизнь ваша в тягость вам, не для самого Себя живёте вы, но для страха своего! Других хотели бы исправить вы, но сами не хотите вы исправляться. Но жизнь других их жизнь, но не ваша.
Что ж свою-то жизнь не хотите вы? Другой не может быть у вас!
Вы не верите самим Себе, отшельники! Только страху своему и верите вы в благородных порывах ваших. Не желаете вы жить для самих Себя, потому что боитесь. Для Других не можете жить вы, потому что боитесь.
И вы ещё боитесь смерти?! Я бы боялся такой жизни!
Чтобы измерить силу любви вашей, спрашиваете вы себя: Смог бы я умереть за него?. Но должны вы спрашивать: Живу ли я для него?, если хотите знать любите ли вы хоть чуть-чуть возлюбленного вашего!
Страх животного помощник в жизни его, а для вас приговор! Тот является человеком, кто использует страх свой не с тем, чтобы защититься от боли, но чтобы увидеть в ней страх. Нужно ли вам бояться боли?
В этом единственный вопрос познания!
Эгоист знает один страх страх умереть в жизни. Недостойно человека платить за подарок презрением, глупо предавать самого Себя и пошло близости желать из страха!
Не оспаривает эгоист страхи чужие, но и не потакает им, так вынашивает он Другого, открываясь ему нежностью самого Себя!
Человечеству суждено умереть, и будет это скоро! Так пусть же умрёт оно счастливым, чем от страха!.
Так говорил Заратустра.
А я увидел страх в своём прежнем смятении, и смятение моё ретировалось, поджавши хвост. И появилось во мне, обнаружило себя великое сомнение: я увидел безликость нашу в страхе, но разве же безлик каждый из нас?
И увидел я, что сомнение моё вызвано отсутствием страха, ибо ушла вера в иллюзию, которая столько лет говорила мне, что я ничто.
Я ничто для ничто это недурно. Я есть это хорошо, этого довольно.

О ребёнке и браке

Они говорят мне: Мы любили детей своих!, но дети их стали убийцами, наркоманами или покончили с собой. Убил бы я, если был бы любим?
Стал бы я наркоманом, если ощущал себя любимым? Стал бы я подвергать свою жизнь ненужному риску или совершать самоубийство, если бы знал, что меня любят? Нет. Но говорят мне женщины, дети которых убили, стали наркоманами и погибли: Мы любили детей своих!, говорят и ищут во мне сострадания.
И я спрашиваю их: Вы любили их так, как хотели сами, или так, как хотели от вас дети ваши?. Они молчат, а во мне нет сострадания, я врач, а не священник.
Что есть любовь? Если я чувствую, что люблю это ещё не любовь, но если Другой чувствует, что любим. У кого хватит духу спросить у возлюбленного: "Как ты хочешь, чтобы я любил тебя?"? У кого хватит силы ответить?
Как мы любим? Любим ли?
Страх со всех сторон, а глупость покрывает страх. Этот грех даже священник не в силах был бы отпустить.
Они учили детей своих, а те нуждались в нежности. Они решали свои проблемы, используя детей своих, как средство. Так не получается Теперь они плачут, в моём сострадании они ищут подтверждение своей позиции, они гонимы страхом признать ошибку. Могу ли я своим состраданием мешать им признать свою ошибку?
Имею ли я право? Хочу ли?
Нет.
Но нет в моём отрицании осуждения, они имели право поступать так, как поступили. Они платят за то, что сделали, они дорого платят. Мне горько, но нет во мне сострадания. Направление пути каждый выбирает сам, я могу помочь в движении, но я не буду помогать на пути к смерти.
Каждый имеет право на ошибку. Но спроси себя: хочешь ли ты воспользоваться этим правом?
Так говорил мне Заратустра сегодня:
И свет, и тень есть в ребёнке. Но боитесь вы тени его и не видите света, заключённого в нём.
И говорите вы ему: Нет тебя, но есть мы!. И учите вы его страхам своим таково воспитание ваше!
Не растите вы свет, заключённый в ребёнке, не освещаете тень его нежностью своею, но насаждаете ему страх. Зёрна страха прорастают в слабой душе младенца, как неистребимый сорняк поглощают они и свет, и тень его.
И рады вы: теперь он безгласен!
Когда же бунтовать будет ребёнок ваш действием, лишённый возможности говорить, вы скажете ему: Видишь ты, что не люблю я отца твоего, но живу с ним ради тебя!, Видишь ты, что не люблю я мать твою, но живу с ней ради тебя!, Видишь ты, что мы с отцом твоим любим друг друга, но не ради себя, но ради тебя мы делаем это!. И узнаёт ребёнок, что виноват в несчастье родителей своих. Как вынести ему бремя это?! Испугается ребёнок бремени своего и будет слаб он для жизни.
Воздуха не дали вы ему, но дали яд, любящие: такова любовь ваша!
Браком называете вы то, что нужно ребёнку вашему. Но разве же нужен ему брак ваш, а не тело ваше?
Кого обманываете вы?
Ищет у брака женщина несвободу мужа своего. Страшно ей остаться одной с ребёнком своим, а потому рада она узам обязательства страха.
Но страшно ей признаться в страхе своём, и ребёнка своего обвиняет она в муках своих.
Ищет в браке мужчина право на жену свою. Бессилен он обладать женщиной, ибо всегда был обладаем ею, и ищет средство узаконить господство своё.

О свободной смерти

Какой же мужчина признается в слабости своей ребёнку своему?
Пусть лучше испытывает вину ребёнок наш, чем знать будет о страхах наших, - говорят родители его, это называют они воспитанием бесстрашия. Будет он того покорней и не потревожит страхов наших, - добавляют другие, это называют они воспитанием благопристойности.
Но что воспитывают они этим?
Любит ребёнок отца и мать свою, примет он ношу их на плечи свои, а потом переложит её на своего ребёнка, ибо будет его ребёнок любить его. Ибо любят дети не потому что получают, а потому что верят.
Для кого вы рождаете ребёнка вашего, если не для себя? Одни говорят: Ведь надо нам родить ребёнка, так заведено!. Ничего не слышу я кроме глупости и страха в словах этих. Другие скажут: Кто же будет хоронить нас, если не дети наши?!.
Только страх и глупость говорит в родителях этих. Третьи говорят: В нас есть любовь, мы хотим отдать её!. Кроме страха и глупости ещё и безумие звучит в словах этих: любят родители эти ничто, фантазию свою о ребёнке, и то, что родится у них будет для них ничем, а ребёнок становится тем, кем был для родителей своих. Каким же будет ребёнок после этого, если не страшащимся глупцом, множащим безумие.
Воистину, любите вы детей своих, но лучше б вы ненавидели их!
Эгоист знает, чего хочет он. Знает он, что всякое его желание его желание.
И если хочет он ребёнка, знает он, что это его желание. Вы же даёте ребёнку жизнь, зачем же вы отнимаете её у него? Получите ли вы то, что отняли? Да, страх ваш молчать будет, неслышно говорить будет он.
Но поднимет он голову, когда придётся расплачиваться вам по счетам вашим!
Брак это ритуал, - говорите вы. И я говорю также.
Но для чего созданы были ритуалы ваши, если не из потворства страху вашему? Зачем хоронили вы царей ваших во дворцах, если не боялись вы смерти? Зачем при встрече голой рукой пожимали вы голую руку собеседника вашего, если не хотели узнать, ни держит ли он кинжал в перчатке своей? Зачем, тостуя, ударяли вы кубком о кубок так, чтобы напитки перемешались в них, если не хотели убедиться вы, что товарищ ваш не подсыпал вам яду?
Все ваши ритуалы плоть от плоти страх! Что ж хвалитесь вы тем, что брак для вас ритуал?
Тем, кто близок, не нужны ритуалы.
Получая заверения, вы не получаете сердца и своего сердца не открываете вы. Зачем вам брак, если сердца ваши скрыты друг от друга?
Знаете ли вы, что ищете в браке то, что дать может вам только дружба, а в дружбе то, что цените вы в браке? Всё перемешалось в смятённом сознании вашем! И выходит так, что мужчина тонет в браке, а женщина успокаивается, но не более того. Слаб утопленник для дружбы, слаба пашня, поросшая быльём.
И нет у вас ни друга, ни сына. Сын сорняк, ибо не хочет упокоенная пашня родить. Друг ваш водолаз, погружённый в воды жены вашей.
И что бы ни делали вы для друга своего, всё через жену его перестанет быть вашим и не станет его.
Жена для мужчины привязь. Муж для жены предел.
Но женщина может жить внутри предела своего, ибо привыкла она быть внутри и не может иначе. Но мужчина на привези пёс озлобленный, пёс озлобленный и голодный.
Спрашиваю я женщину о мужчине, но не о муже. Не о женщине и не о жене, спрашиваю я мужчину: но о друге и сыне.
Скучен мужчина, говорящий о женщине и о жене он утопленник, мне скушен утопленник, он производит лишь пену.
Нуждается мужчина в созидании Нового, и труден путь этот. Женщина создаёт вечное, и всё для неё просто. Как же Новое создать мужчине?
Только с другом способен насытить он жизнь свою, и сына своего готовит он к жизни насыщенной. Вечное насыщение вот Новое, которое создаёт мужчина, способный к дружбе.
Вечное для мужчины сейчас. Вечное для женщины всегда. Сейчас и всегда сойдутся в женщине, но не сойдутся в мужчине. Два сейчас вот формула дружбы.
Новое нужно для Сейчас, но не для завтра, ибо завтра нет ещё!
В дружбе огонь, но не страсть. Заключена в дружбе нежность, но не сладость. Сладость страсти оставьте для женщины, чтобы уберечь сына своего от чувственной лавы её. С женщиной мужчина сталелитейщик, с мужчиной кузнец.
Друг друга куют мужчины, огонь нежности сияет в их дружбе, так созидают они Новое. Мужчины созидают Настоящее, женщина с мужчиной Постоянное.
Должно постоянное остаться с женщиной, ибо мужчина создан для созидания Нового. Вот почему взять должен мужчина сына своего от матери его.
Должен мужчина способным быть к дружбе, если хочет он отцом быть сыну своему. Дружба со-бытие с Другим, и великий Опыт. Мужчина, что лишь товарищество знает по интересам, не может отцом быть сыну своему, ибо так не Другого, но себя ищет он в сыне своём.
А сын его Другой, и потому не известно отцу, каким путём пойдёт он в жизни своей. Способный к дружбе поддержит сына своего в начинании его, ибо не важно, каков путь, но важно, созидание Нового, чтобы не пустела жизнь!
Свет насыщает жизнь!
Когда ж достанет в вас света беречь Другого в ребёнке вашем? Когда ж достанет в вас мудрости видеть свет в ребёнке вашем и не бояться его?
Когда ж достанет в вас нежности дорожить ребёнком вашим так, как он ждёт от вас?
Не ждите же от ребёнка вашего, что будет он любить вас так, как любите его вы: для вас он всегда Другой, и вы для него Другие! Так не говорите ему: Нет тебя, но есть мы!, а говорите ему: Нечего бояться тебе мы рядом!.
Позвольте жить Другому и будете жить сами. Будьте близки друг другу, и будет счастлив ребёнок ваш!
Взращивайте свет в ребёнке вашем, пусть будет он эгоистом! Только свет не отбрасывает тени!.
Так говорил Заратустра.

О свободной смерти

Блаженная осень! Ещё ни одна осень не доставляла мне столько радости, впрочем, это верно не осень, это я сам, благодаря Заратустре.
Мы гуляли по Елагину острову, он казался почти игрушечным, сказочным, если в Эдеме бывала осень, то выглядела она именно так.
Небо, светлое в своём недвижимом спокойствии, казалось тёплым, нежное осеннее солнце одаривало своим светом кроны деревьев, которые пестрили мягкими цветами детской гуаши от тёмно зелёного, до золотистого, охры, атласного, сочно-бордового. Под ногами шелестели опавшие листья, щебетали птицы
А я вдруг испугался: ещё каких-то пару недель и вся эта красота исчезнет, исчезнет безвозвратно, может быть, всё это я вижу в последний раз!
Как хочется умереть осенью! подумалось мне.
Захотелось как-то сильнее вздохнуть, запомнить эту картинку, унести с собой эту красоту!
Я опечалился, что явно не подобало моменту, и мне стало обидно, горестно из-за этого страха, из-за этого предчувствия утраты. На глазах я терял способность беззаботно радоваться этой красоте.
- Да, много в человеке страха, - протянул я.
- Больше, чем ты думаешь, - со свойственной для него причудливой беспечностью сообщил Зар.
- Больше?! мне стало даже не по себе.
Куда уж больше?! - пронеслось в голове.
- А где нет в человеке страха? спросил я. - В желании?
- Хорошенькое дело! расхохотался Зар. В желании! он не унимался. Это я должен уточнить!
Страха нет в том, что провоцируется страхом? Страха нет в том, что служит избежанию страха в страхе перед страхом?
Страха нет в том, что требует преодоления страха? Наконец, страха нет в том, что обречено на неудачу и страшится своего фиаско?
В этом, значит, нет страха? В желании?!
Заратустра смеялся всё звонче и звонче, переходя от отдельных аккордов до настоящих трелей.
Через какое-то время я, конечно, тоже захихикал куда уж тут удержаться! Но в голове у меня творилось что-то невообразимое мир после третьей мировой: пустыня, покрытая снегом!
Ну, значит всё страх?! Прелестно!
Пятёрка! А дальше-то что?.
Пока внутри моей головы бесновались остатки довоенной жизни: тараканы, крысы и вороны и те, кстати сказать, изрядно потрёпанные, Зар валялся в золотых россыпях опавшей листвы на огромной, озарённой солнцем поляне. Подобно фонтану он вздымал вверх целые охапки листьев, падал на землю и омывался этим золотым дождём.
- Блеск! кричал Заратустра. Вот хорошо! Это надо же, такая красота!
Обалдеть! Ха-ха-ха!
Это надо же! Ха-ха-ха!
Я смотрел на него сначала испуганный, затем удивлённый, потом завороженный и, наконец, во мне что-то щёлкнуло:
- Зар, Зар, я понял! Здесь, в этом мире, во внешнем, в нём самом по себе нет страха! голос мой оборвался.
Заратустра замер. Он лежал на земле в золотом саване листьев - тихо, спокойно, недвижимо.
Его взор, казалось, безвозвратно ушёл в высокое небо.
- Ты видишь мир таким, каков он есть, или таким, каким ты его видишь? спросил он, не поднимая головы.
- Таким, как я его вижу, - ответил я.
- То есть пугает он тебя? уточнил Зар, не меняя прежнего размеренного тона.
- Выходит так, - согласился я.
- У вас говорят: Рыба гниёт с головы?.
- У нас, - выпалил я.
И вдруг мне стало так стыдно! Нет, не перед Заром, нет.
Мне было стыдно перед этим миром, стыдно, что я не радуюсь этой осени, осени, которую так люблю! Не радуюсь, потому что люблю и боюсь одновременно, боюсь, что вот-вот и конец: листья почернеют, раздетые деревья будут мёрзнуть на морозе, жалобно поднимая вверх кривые обнажённые руки, выпадет снег и конец.
Заратустра лежал неподвижно, словно мёртвый, укрытый листвой, и только ветер колебал складки его царственного наряда. Я подбежал к нему и упал на колени.
Он не пошелохнулся, его глаза были закрыты, а лицо пробрело бледный, пепельный оттенок.
Даже лучшее делаем мы отвратительным, мы жизни приписываем смерть и хотим жизни. Я смотрел на Заратустру, словно погребённого, смотрел и плакал, плакал окружённый этим величественным миром, миром, в котором я почему-то хотел умереть.
- С неживущими хочу говорить я о смерти, - прошептал Заратустра и открыл глаза, странная уверенность горела в них.
На следующий день я выполнил его просьбу, благо за кандидатами на подобное собеседование далеко ходить не надо.
В зале для групповой терапии я собрал несколько своих пациенток:
- девушку, которая выбрала свободную смерть по ницшеанскому завету: Умри вовремя!;
- другую девушку, что страдает от невротических сердечных приступов и боится смерти настолько, что уже два года не покидала стен своей квартиры;
- пожилую женщину, что совершила свой суицид, спасаясь от гнетущего чувства одиночества;
- другую мою пациентку, которая боится высоты настолько, что не может пройти даже пару ступенек по лестнице из-за страха упасть и разбиться;
- другую, мать которой спивалась и погибла, теперь её дочь страдает от панических атак всякий раз, когда видит вещи, которые хоть как-то напоминают ей о матери;
- другую молодую женщину, которая боится, что страдает от смертельной болезни;
- другую, которая и вправду больна рассеянным склерозом и думает о смерти, как приговорённый к казни;
- другую молодую женщину, у которой месяц назад двое детей угорели во время пожара, теперь она не знает как жить, смерть кажется ей выходом;
- другую, что боится заразиться каким-нибудь инфекционным заболеванием и десятки раз на дню моет руки, смыливая не один кусок мыла;
- другую, что уже тридцать лет работает в милиции, каждый день она сталкивается со смертью, теперь её мучит неотступная тревога за жизнь своих родных мужа и сына;
- другую женщину, которая пыталась покончить с собой, когда её бросил любимый;
- другую, которая сделала то же самое, но от того, что живёт с нелюбимым
Идея смерти великий символ нашей несвободы. Куда не бросишь взгляд всюду смерть. Каждый из нас тело, принесённое в жертву идолу смерти.
Мы лишь имитируем жизнь, но не живём. В царстве мёртвых нельзя быть живым, душно.
Я много думаю о смерти. Странно ли это?
А я ведь написал целую книжку о человеке, который планомерно, от рассказа к рассказу кончает жизнь самоубийством. Добрых 300 раз! Живучий, чёрт побери! Это книга обо мне, как, прочем, и все мои книги.
Как напишешь о Другом? Интересно, что никто из моих читателей так и не понял, что этой мой вызов своему страху желания смерти. Только один человек, мой близкий друг, мой коллега, "канатный плясун" Многое видно с высоты канатной пляски.
Они сдружились с Заратустрой, я несказанно рад этому.
Втроем мы шли по длинным коридорам клиники в кабинет групповой терапии. Все уже собрались, и так с нами говорил Заратустра:
Страх это то, что заставляет верить. Вот почему не доверяю я вере.
Но вы говорите, что человек не может не верить. Я говорю: Когда человек верит, он перестаёт быть человеком!.
Замешана жизнь ваша на страхе. Словно дрожжевой грибок поднимает он тесто жизни вашей.
Что делать вам, не будь страха у вас?
Нет у вас ощущения жизни, мыслящие, страх стал отдушиной вашей. Так знайте же: ваша отдушина задушила вас!
Вы отсчитываете историю свою от первых ритуальных погребений. Так стала созидаться культура ваша, культура страха смерти!
Все религии ваши увещевание для боящихся смерти. И вы говорите, что религия ваша это семя любви!
Слышите вы мой смех?!
У змия страха верой своей выломали вы зубы его вот, что это за семена! Рать в медных латах родится из этих семян!
Не битва, но бойня предстоит вам, верующие!
Вся этика ваша в одном вопросе: Что скажут другие?. Боитесь вы, что убьют они вас?
Такова ваша этика? Кто ж из вас осуждать осмелится бунтовщиков морали вашей?
Впрочем, и в бунтарстве немного чести!
Вся эстетика ваша бегство от смерти: уродливое кажется вам уродливым лишь потому, что видом своим напоминает о смерти вам! Красиво же для вас то, что не уродливо.
Вы говорите: Мило!. Вы говорите: Талантливо!.
А в глубине сердец ваших одно слово: Смертно!.
Вся логика ваша пасьянс, где жизнь смерти противоположна. Неужели можно в логике вашей существующее несуществующему противопоставить?!
Вы же первые назовёте это логической ошибкой! Чего же стоит вся логика ваша?
И наука ваша лишь суета во избежание смерти. Как же надеетесь вы избежать неизбежного?
Или не верите вы в смерть? Так чего ж тогда вы боитесь?
Смерть стала для вас стимулом к жизни, и жизнь ваша затерялась при бегстве этом в иллюзию. Не ради жизни вы стали бояться, но во имя смерти!
Смерть только имя, прозвище страха вашего. Кто из вас видел смерть? Кто знает её? Кто может сказать о ней?
Но, нет! Вы живёте так, словно знаете о ней больше, чем о жизни.
Но всё ваше знание о смерти одно только имя, скорлупа без яйца. Сколько же знаете вы о жизни, если знаете о ней меньше, чем о смерти?
Даже имени её понять вы не в силах! Вы не живёте, вы умерли, и убийца ваш страх ваш!
Боитесь вы всего, но жизнь продолжается, ибо не ведает она страха вашего. Вот почему говорите вы о страхах ваших: Перемелется мука будет!. Кого ж наметили вы отравить сдобой вашей, пекари смерти?
Себя, любимого, родного, близкого?..
Не может бояться смерти тот, кто уже умер. Но всегда делаете вы то только, что не можете делать! Потом вы сетуете! Конечно, ничего у вас не получится.
Из ничего ничего не бывает! Такова жизнь ваша!
Одни из вас боятся смерти, другие чтут, третьи стремятся к ней. Забавно выглядят мертвецы, которые боятся смерти, чтут её и стремятся к ней. Не вовремя умерли вы, но во время!
Когда ж научитесь вы смеяться?!
Свободной смертью называете вы желание своё умереть, несвободой от смерти называете вы нежелание своё умирать. Не вижу я разницы!
И вот, что скажу вам: Живущий не ищет свободы, он обладает ею!.
Притязающий неизбежно столкнётся с чужим интересом и ощутит несвободу свою. Но разве может свобода заключаться в притязаниях? Религии ваши говорят об этом, вы слушаете их и притязаете на отсутствие притязаний.
Смешно мне безумие ваше!
В любви ищете вы спасения. Да, дорогие мои, любовь бескорыстна, она может дать жизнь вам, но сможете ли вы, гонимые страхом, принять дар этот?
И что дадите любви вашей вы?
Дурно быть неблагодарным, но не от того, что дурно, а от того, что пусто! Слаба любовь ради спасения от страха, ибо только вышедшие из топей страха и способны любить!
Зверь жить может не любя, ибо он принадлежит жизни, не притязая на обладание ею. Но человек вырвался из лона жизни, и потому не может он жить не любя, ибо жизнь принадлежание.
В принадлежании высшая мудрость и единственная свобода! Но способны ли любить вы любовью принадлежания, притязающие?
Трудно быть Другим, но ещё труднее позволить быть Другим другому. Но знайте, что блаженна минута, когда Другой говорит тебе: Нет, я думаю иначе! и протягивает открытую руку, ибо так свидетельствует он, что дорог ему ты Сам, но не то, что думаешь ты.
Так и рождается Другой: презрев иллюзию, он открывает объятья, ибо реальны только Двое.
Но говорят вам: Нет!, и боитесь вы. Кажется вам, что пришла смерть со словом этим, ибо рушится картина мира вашего, рушится образ другого. Но то не смерть, а жизнь говорит к вам, освобождённая от иллюзий ваших. Когда другой открывается вам Другим, боитесь вы смерти, но боитесь вы жизни!
Что ж, увольте Заратустру, не будет он пугать смертью мёртвых!
Впрочем, довольно! Слишком долго говорил Заратустра о смерти.
Эгоист не вправе препятствовать Другому: он не хочет препятствовать нежеланию другого быть Другим, он не хочет препятствовать его желанию смерти.
Я не хочу препятствовать вам, делайте то, что считаете нужным. Вы несвободны, пока ждёте от меня слова.
Когда же вы захотите жить, то сами найдёте меня, ибо я рядом! Но помните, что я буду молчать.
Впрочем, и так уже сказано довольно.
Странно улыбался Заратустра и смотрел на двух канатных плясунов, что сидели напротив. Что-то неладное почудилось мне в его последних словах

О дарящей добродетели

Заратустра обвёл взглядом сидящих кругом женщин и нежно добавил:
- А теперь уходите, дорогие мои. Я знаю, что вы хотите помощи, я знаю, что вы нуждаетесь в ней. Но я так же знаю, что никто не поможет вам, кроме вас самих.
Вам следует понять своё хочу, а дальше вы можете поступать, как хотите. Так или иначе, за всё вы заплатите сами.
И одно только скажу я вам: есть вещи, за которые можно заплатить сколько угодно, они бесценны. А теперь всё, уходите.
Женщины стали тихо подниматься из кресел, и вдруг, словно птичий щебет, посыпалось:
- А когда следующая группа?
- Нам очень понравилось!
- А вы здесь работаете?
- А приходите ещё!
- А можно вам личный вопрос, не для группы?
- Да, а вы индивидуально принимаете?
- О чём вы в следующий раз будете рассказывать?
- А записывать ваши занятия можно?
- До свидания!
- Всего доброго!
Зар улыбался, качал головой и тихо повторял:
- Всему своё время. Всё, всё. Да, идите Я не работаю, нет.
Хорошо, в другой раз Всё, идите, идите Можно.., всё, что хотите Да. Записывать без толку, пора уже жить Уходите. Да.
Всего доброго! Да, спасибо.
Он смеялся, они смущались, а два канатных плясуна сидели, как вкопанные, и не сводили глаз со странного человека, который, кажется, абсолютно не интересовался тем, на сколько он был понят.
Когда дверь за последней пациенткой тихо затворилась, Заратустра смущённо улыбнулся и склонил голову, опершись рукой на подлокотник кресла. Черные, вьющиеся волосы упали на лицо, словно тонкие нефтяные струи, он всё ещё улыбался, потом поднял голову и посмотрел прямо на нас.
- Шатко на канате? Не нужно бояться, тогда не упадёте.
Но мы молчали, и так говорил Заратустра:
Знаете ли вы, почему золото дорого? Нет?
Потому что мы сделали его таковым. Это к слову
А знаете ли вы, чего не знает Солнце? Нет?
Оно не знает, что оно светит. Это на всякий случай
А знаете ли вы, что такое дарящая добродетель? Нет?
Взгляните на Солнце!
Не стремитесь к добродетели, не пытайтесь делать добро, не тужьтесь в делах ваших. У вас одна жизнь! Как вы её проживёте?
Я уже говорил вам про Солнце?..
Вы хотите быть мудрыми? Зачем оно вам?
Научиться радоваться, потом узнаете вы, что есть мудрость!
Кругом жизнь, много жизни А смерти нет, вовсе! Хотите жить будьте эгоистами. Хотите радоваться жизни думайте друг о друге.
Всё это ваше дело. Кто может вам запретить? Какой дурак посоветует?
Какой безумец не воспользуется?
Ничего не ждите! Что хотите вы высидеть?
Хотите делайте, и делайте, что хотите, но делайте, чтобы радоваться.
Не требуйте ничего! Требующий тонет, ибо тяжёл. Не требующий взмывает к небу.
Чего ещё нужно?
Ни во что не верьте! Знаете о чём-то знайте, но не верьте, даже если знаете.
Глупо бояться, но глупее всего бегать от страха!
Ни на кого не равняйтесь! Жизнь другого не проживёшь, а свою можно пустить по ветру.
Зачем вам, ветры, журавли и синицы?
Никого не призывайте! Если человек не хочет достичь цели, бессмысленно указывать ему путь.
Глупо наниматься бурлаком в пустыне!
Ничего не бойтесь! Потеря и та приобретение, но для зрячего.
У вас одна жизнь, вы можете её сэкономить, только для чего?
Не забывайте о друге, не обманывайте женщину и любите ребёнка. Будьте честны сами с Собой, вы ведь хотите этого!
Не ищете общества! Умейте быть одни, ибо только в одиночестве вашем узнаете вы, насколько довольны собою!
Если не довольны вы собой, как можете радоваться вы Другому? Другой не должен стать для вас бегством, ибо не может им быть!
Не суетитесь! Вы никуда не опаздываете, ибо не можете опоздать.
В спешке многое можно пропустить, но что вы достигнете?
Не притязайте! Разве знаете вы разницу между много и мало?
Требующему всегда мало. Всё дело в позиции
Не жалейте, вы же не знаете, что будет! Довольно! вот слово, которое завещаю вам.
Жизнь не переиграешь, так зачем плутовать?
Не стремитесь переиначить жизнь! Мир ваш дурно устроен, так не жалейте его.
Но кто же разрушает собственный дом?
Не пытайтесь реформировать стадо! Проще реки повернуть вспять! И что ж это будет?!
Реформа стада стадная реформа.
Не пишите на знамёнах! Не ставьте в зависимость себя от собственных установок, вы потеряете восприимчивость!
Не думайте о себе! Представления иллюзорны, вы потеряетесь в королевстве кривых зеркал берегитесь собственных отражений!
Не поклоняйтесь слову! Слово лишь довесок к реальности, дурно, когда оно перевешивает, тогда негде жить!
Не делайте идола из чувства, но дорожите ощущением! Чувство красиво, но не более того, в нём много слов.
Не поклоняйтесь красоте! Поклоняющийся красоте живёт в мире полном уродства.
Чистенькому всегда грязно!
Ощущение больше мысли. Оно свидетельствует жизнь, а мир настолько прекрасен, насколько вы чисты.
Мысль грязнит неполнотой!
Не множьте ваши Я. Сосуд хорош целиком, но не когда его подают частями. Большое притягивает малое, малое же не влечёт вовсе!
Не оглядывайтесь голова закружится! За всё вы платите сами, так что делайте, если хотите.
А если не хотите кто может заставить вас?
Не оправдывайте страхи свои высокими целями! Высокие цели ничего не стоят, если сами вы стоите на месте.
Страх парализует. Если не скуёт он движения ваши, то вас Самих обездвижит. Разве не пугает вас это?
Вы ещё хотите оправдаться?
Не объясняйте! Любую глупость способны вы объяснить, но станет она только больше от объяснений ваших!
Объясняете вы: Это так, потому что , Это не возможно, потому что . Что ж, хорошо, если знаете вы почему голодны. Но разве знание это насытит вас?
Не созидайте ценности! Все ценности уже есть.
Почему, чтобы узнать цену самого дорого, вы должны потерять это?
Почему, чтобы узнать радость жизни, должны вы прежде ослепнуть, лишиться слуха и возможности передвигаться? Глупо!
Вы так много говорите о ценности любви и дружбы, но спроси вас, вы больше любите тех, кого нет с вами! Зачем вы говорите?
Не думайте, что можете вы узнать. То, что узнаёте вы, умирает, а жизнь продолжается.
Зачем мертвечина вам?
Не думайте, что можете вы понять. То, что поймёте вы, станет для вас мёртвым грузом, только утопленник радуется камню на шее!
Если пытаетесь вы познать внешнее вы привнесёте в это себя, исказите и не будете знать, где ошиблись.
Но к чему познавать вам то, что вовне, если в вас самих есть всё? Но не цените вы себя.
Вы не эгоисты ещё!
Не желайте большего плох император, что побирается милостыней, ибо он не владеет тем, что дано ему.
* * *
Здесь Заратустра умолк на минуту и смотрел на нас с нежностью. Затем он продолжал говорить, но голос его изменился:
Тяжёлую ношу взяли вы на себя, канатные плясуны. Хочу уберечь я вас от падения.
Истинно любящий любит того, кого любит, а не того, кого хотел бы любить; не хочет он менять того, кого любит, ибо любит его. Но взяли вы ношу на себя помочь другому быть Другим.
Как же быть вам, канатные плясуны?
Видите ли вы паяца, что преследует вас по канату? Он искушает вас, канатные плясуны!
Он торопит! Он возлагает на вас ответственность, за что вы не можете отвечать!
Сумятицу вносит он в души ваши!
Знаете ли вы, что паяц сильнее плясуна, ибо он наступает? Но он конечен, ибо нельзя наступать на пустоту, он живёт пока живо его препятствие.
Он не самодостаточен! Он зависим, хотя и наступает, он и наступает от того, что зависим.
Но как вы думаете, канатные плясуны, что такое танцор? Танцор это Солнце и танец Света.
Он проходит насквозь, и потому он сильнее паяца, он отражается от препятствия, поэтому он гармоничнее плясуна. Но как бы там ни было, не теряется он, а становится теплотой, ибо он и есть теплота.
Заразителен танец солнечного танцора! Никто не танцует так, ибо нет границы где кончается Солнце и начинается Свет!
Но думает плясун о публике своей, и сам от того становится публикой, а двоим трудно на канате одном.
Боится плясун публики своей. Не значит ли это, что он боится самого Себя?
Вот в чём беда ваша, канатные плясуны!
Страх разъединяет. Долго ли ещё будете сыпаться вы?
Не поглощать друг друга, но укреплять следует вам!
Вас Двое, а Мир создан для Двух! Чего ж вы боитесь?
Танцуйте! И пусть танец ваш, станет песней вашей, и не нужно слов!
Дурно танцует тот, у кого разум отделён от тела. Пока разделены вы на деятеля и смотрителя, нет ничего, и плох танец ваш!
Один у вас враг это страх. Сможете вы победить?
Не боритесь! Борьба безумие.
Взгляните на самих Себя, чего вам бояться?
Танцуйте! Ощутите танец, сам он повлечёт вас, нет нужды превозмогать!
Не бойтесь, не остановится жизнь без суеты вашей!
Доверьтесь себе, своей нежности доверьтесь и сердцу своему, и вы станете Танцем! Соитие Света вот что такое Танец!.
Сказав эти слова, Заратустра умолк, как тот, кто не сказал ещё последнего слова; долго он сидел в нерешительности. Потом поднял глаза свои, и взгляды наши скрестились.
- Человек это больше, чем вы думаете о нём, и меньше того, на что рассчитываете вы. Нет, вы не знаете ещё человека, ибо не знаете вы ещё самих Себя.
Но всему своё время, главное видеть, а не рисовать. Всё придёт, ибо человек рядом. Только протяните руку
После этих слов Заратустра встал, подошёл к нам, присел на корточки и протянул свои руки. Мы ответили тем же. Тёплые руки
* * * Вечером того же дня Заратустра вошёл в мою комнату.
- Всё, мне пора, - сказал он, протянув мне сложенный вчетверо лист бумаги.
В нерешительности я принял записку.
- Зар, как? Что значит пора? Ты что
- Тихо, тихо, - прошептал Заратустра, обнял меня, потом указал мне жестом оставаться на месте и вышел из дома, закрыв за собою дверь.
Тебе нужно, чтобы я уехал, - писал Заратустра в своём письме. Меня не будет какое-то время.
Я читал твой дневник. Всё хорошо, но хватит слов.
Я теряюсь за своими словами.
Не сердись, всё будет хорошо!
Заратустра.
Я расплакался.
Весь вечер, не шевелясь, я просидел над своей тетрадью, ночью пытался спать, а утром отправился на работу

О тысяче и одной цели

Мир создан для Двух. Не пытайтесь обмануть Мир правилом трёх, ибо такого правила нет.
Но все вы отшельники, и не одиноки вы сами в себе, а потому нет в вас места Другому, и не будет вам Мира!
Не ограничивается эгоист своим, он открыт Миру, а потому он с Миром Одно. И я говорю вам: эгоист это жизнь Другого, ибо Мир создан для Двух!
Эгоист не лжёт ни в любви, ни в борьбе, ибо не создаёт он ни любви, ни борьбы, но сам он есть любовь и борьба! Эгоист Одно и в любви, и в борьбе, а потому не предаёт он, не отрекается!
Ни другом, ни врагом не будь мне, но будь! вот, что говорит эгоист другу своему. Не о своём, но о Другом думает эгоист вот, в чём секрет эгоиста.
Ощущать Другого в другом вот в чём счастье эгоиста, вот в чём его чуткость! Но если решите вы, что знаете вы Другого, то для вас он другой, и нежность ваша не близость, а похоть.
Я говорю Двум: Не стойте, ибо остынете!. Не в дружбе вашей следует искать вам цель вашу, ибо дружба ваша источник, но не цель.
Двое, ставшие Одним, вы составляете с Миром Двух, а Мир создан для Двух. Знаете ли вы теперь, делающие Мир, зачем близость ваша?!
Нет Мира вовсе без сияющей сущности вашего Одного, - говорю я Двум, - ибо Мир создан для Двух!
Дурную услугу окажешь ты другу своему, скрываясь от него: ты лишишь его Мира! А если не хочешь ты скрываться от друга своего, так не стыдись ты взгляда его, но смущайся наготы своей!
Смущение не погонят к чёрту, только стыду укажут на обитель его логово страха! Не прогоняй же друга, не скрывайся, ибо не убежать в никуда!
Двое, самими Собою создаёте вы Мир, что ж стыдитесь вы наготы своей? Или прежде Мира хотите создать вы одежду, раскройщики страха?!
Не наряжаться, но разоблачаться надлежит тебе перед другом твоим, человек! Слишком уж тлетворны наряды человеческого!
Не оскорбляй ощущение друга твоего зловонным запахом своего страха! Не бояться, но быть вот секрет всякой дружбы.
Я знал мудреца, что говорил мне: Нет в спящем духа. Взгляни на спящее лицо друга своего и отрекись!.
Люблю я мудреца этого, но люблю мудрости его, ибо он несчастен.
Знал я и другого мудреца, что говорил мне: В спящем друге своём увидишь ты слабость его, а потому смотри на него, чтобы предать и устремиться к идеалу!. Люблю я и этого мудреца, но не люблю мудрости его, ибо он несчастен.
Знал я и третьего мудреца, что говорил мне: Смотри в глаза друга своего, ибо они зеркало твоё! Люби друга своего, ибо отражение он Небес!.
Люблю я мудреца этого всем сердцем, но мудрость его сон, а радость лишь в жизни радость. Что мне до радостных снов?!
И вот, что скажу вам я, Заратустра:
- если пытаешься разглядеть ты дух в спящем друге своём, ничего не увидишь ты, ибо дух лишь метафора;
- если испугался ты спящего друга своего, значит прежде не видел ты в нём Другого, а потому нет и не было у тебя друга;
- глаза друга это радость, но у спящего закрыты они, а потому сон друга твоего, который бережёшь ты нежностью своей, и есть подлинное свидетельство близости вашей!
Посмотри же на спящего друга своего:
- если испытываешь ты нетерпение, значит не чуток, и друга у тебя нет;
- если испытываешь сожаление, значит не дорожишь ты другом своим, и потому одинок;
- а испытываешь ты трепет, значит не покушаешься, ибо ощущаешь Другого, и близость ваша делает тебя самим Собой для Него!
Лучше видны морщины на лице спящего друга твоего, но не терпите вы слабых и болезненных! Видишь ли ты морщины на лице спящего друга своего?
Хочешь ли ты разгладить морщины его нежностью своей, или сокрушаешься?
Будь Другим для друга своего, не пытайся раствориться в величии его. Любите вы сильных и дающих опору, усталые.
Но друг ваш не прибежище ваше, а путь! Так будь те же дорогой для друга своего, а не заплечной котомкой!
Не нужен эгоисту посох, ему нужен лишь путь! Нельзя сильным быть в одиночку, это должны знать вы, но не для того, чтобы ждать силы Другого, но для того, чтобы сильным быть для силы его.
Не посох, но путь укрепляет силу вашу, эгоисты!
Умейте молчать, но не угадывать должны вы в молчании вашем, а ощущать!
Не сострадания ищут друг в друге друзья, но обретают силу свою, соединяясь!
Не прошлым живут друзья, но друг другом настоящим для будущего живут они!
Вскиньте же гривы витые свои, гордые скакуны, почувствуйте силу в сбитых телах ваших, и пускайтесь вскачь! Дружбе надлежит осилить страдание, ибо в ней радость!
Если же печалится друг твой, то вынь очи свои из десниц своих и подай ему! Не потакай самовлюблённой жалости его к самому себе, а будь ему другом!
Если не терпите вы слабости и болезни, так начните ж с самих себя! Ибо нет болезни больше, чем болезнь к самовлюблённой тоске!
Не лекарем должен быть ты для друга своего, не лекарством и не рецептом, но будоражащей жизнью! Пусть знает он одиночество, когда нет тебя, и пусть знает он счастье, когда есть ты, а ты есть и должен быть!
Закуси же рабство своё, усталый! Презри жажду свою, ненасытный!
И будешь ты другом, если ты есть, и будут друзья твои рядом, когда сможешь ты быть!
Женщина может только быть, и мало этого для дружбы.
Не жди от женщины дружбы, она не бывает одна, ибо в ней Мир, но не твой, а сына твоего. Хочешь ты быть сыном чужой матери?
Так чего ждёшь ты от женщины?
Женщина сама жизнь, ибо жизнь порождает. Не жди от женщины дружбы, ибо она жизнь заключённая в себе самой.
Женщина сама жизнь, слишком много этого для дружбы.
Не слепа женщина, как думаешь ты, просто не виден тебе Мир её и плода её, ибо Мир создан для Двух. Женщина Мир Двух, заключённый в Себе.
Не жди от женщины Мира, он в ней и не для тебя, если ты не сын ей. Женщина не путь, но то, что порождает пути.
Две шкуры с одной овцы слишком глупо для эгоиста.
Не знает существо женщины границы, граница в ней это мужчина. Не потакай мужчине в женщине, если хочешь любви её. Не разрушай Мира её и плода её ложным своим состраданием!
Не жди от женщины мужской любви, ибо не виноград приносит яблоня, но яблоки.
Слепа любовь женщины, ибо не знает женщина границы. Плод срывает она быстрее, чем созреть успеет зерно его, ибо не знает она, как можно созреть в себе Самом.
Женщина может поглотить тебя, ибо не знает она границ, и потому не станет она дор`огой тебе. Не жди, чтобы дом стал дорогой, иначе станешь ты неприкаянным.
Две шкуры с одной овцы слишком много для эгоиста.
Мальчик ищет в женщине мать, так пусть же будет он поглощён женщиной! Нет у мальчика Мира и Другого не видит он, ибо есть у него женщина, которая и есть Мир.
Не может обладать мальчик, и будет ревновать к сыну, как к брату. Мужчина не может ревновать женщину, мужчине незачем ревновать к женщине.
И только мальчик делает глупости, ибо он не в мире живёт, но в женщине.
Эгоист тот, кто есть. Он тот, кто обладает, но не тот, кто стремится к обладанию.
Он мужчина, а не мальчик, играющий в игры.
Женщина может лишь быть, а потому не жди, что будет она эгоистом. Не жди, ибо не будешь тогда ты тем, кто есть.
Стать сначала тем, кто есть, и лишь затем быть вот в чём секрет эгоиста!
Быть и есть заключены в эгоисте, потому готов он к дружбе, ибо он будет для того, кто есть, и есть для того, кто способен быть!
Собой нарушает мужчина установленный порядок жизни, ибо он зачинает жизнь и сеет смерть. Эгоист утверждает жизнь, большую, чем она может быть!
Благодаря мужчине жизнь перестала быть, она стала тем, что есть! Из констатации стала она утверждением!
Я не верю в одного мужчину тоской и печалью будет он, но не утверждением, самовлюблённым печальником будет он, но не эгоистом.
Быть и есть заключено в эгоисте этим открывается он для Другого, Другой открывается ему этим, и тем самым Мир открывается через них. Из бытия Мир превращается в утверждающую Жизнь!
Когда одно становится двумя это только перерождение. Двое должны стать Одним, чтобы мир вышел из себя самого и стал Миром.
И если дорожите вы миром, разве же не дадите вы ему свежего воздуха!
Способны ли вы к дружбе, созидающей Мир? Способна ли дружба ваша связать распадающееся? Не гибели должны бояться вы, но смерти в жизни вашей!
Пустоты должны вы бояться, но не славы, друзья!.
Так говорил Заратустра.
Я смотрел на своих друзей, они ещё долго потом говорили, и разговор этот прерывался заразительным смехом.
А я слушал музыку, я слушал голос.., два голоса.

О тысяче и одной цели

Субботним днём справляли мы мой двадцать пятый по счёту день рождения. Шумным кагалом собрались на даче мои друзья.
Ели, пили, шутили, смеялись и вели задушевные разговоры, разбившись парами.
- Да, сообщество должно состоять или не больше, чем из двух, или более, чем из двадцати.., тогда им легче разбиться на двое, - шепнул я Заратустре, глядя, как гости наши рассеялись небольшими группами: кто у костра, кто на уличных скамьях, кто в доме, кто на веранде.
- Знаешь ли ты, когда сущность совпадает со смыслом? спросил меня Заратустра.
- Сущность со смыслом? повторил я.
И так говорил Заратустра:
Много миров видел я, но нигде сущность не была смыслом, нигде смысл не был сущностью. Не было в этих мирах человека.
Знал я мир, ничего реального не было в нём. Отблесками божественных игр были земля и небо в мире этом. Жил человек в королевстве отблесков этих и благодарил потусторонность за блага и напасти.
Но кем был человек в этом мире?
Знал я мир, где не было ничего, кроме суеты. Всё иллюзорно, истинное скрыто от нас! - так говорили люди о мире своём. Достичь небытия, выйти из пучины страданий мечтали люди мира этого. Но достигавшие переставали быть людьми.
Кем же был человек в этом мире?
Знал я мир, где великий закон властвовал над человеком, карая преступников и восхваляя послушных, свято блюдущих догму. Не собой быть, но блюсти закон таким был удел человека в мире этом. И не было ничего в этом мире, кроме закона.
Кем же был человек в этом мире?
Знал я мир, где закон заключался внутри человека. Смятение царило в этом мире: страдание именовалось и путём, и наказанием, и славой, и даром, и даже искуплением. Словно в чёрную дыру проваливался этот мир, сворачивался, сводился Не жизнь, но смерть именовалась в этом мире моментом истины.
Но кем же был человек в этом мире?
Последний мир, который известен мне самый странный из всех. Человек поставлен здесь во главу угла: свободный и бесстрашный, сильный и ответственный. Всё было сделано в этом мире для такого человека, но не было людей таких в мире этом.
Кем же был человек в этом мире?
Как грудной жабой пожираем человек своей целью. Все тысячи целей его одна цель: уменьшить боль и увеличить этим своё удовольствие. Во множество благородных, во множество неприглядных одежд рядилась эта единственная цель человечества. Но как бы вы ни одевали её, не скроете вы, что недовольны собой и миром своим, это недовольство и есть то, что делает цель вашу.
Упивайтесь вы целью своей, вы же так любите смерть!
Цель ваша избавиться от боли, но движение к цели вашей приносит вам боль. Разве же ткут, расплетая?
Что же на самом деле делаете вы?
Оценивать значит создавать! говорите вы. Оценка сама драгоценность и сокровище среди всех оценённых вещей! не унимаетесь вы, безумные.
Оценка куёт недовольство ваше, - так скажу вам я, Заратустра! Но раз так сильно любите вы оценку, что ж пытаетесь вы уменьшить боль?
По крайней мере, последовательным должен быть сумасшедший в своём безумии!
Но вы любите боль вашу, потому-то и множите вы недовольство своё вот в чём цель ваша! И нет в вас силы признать эту правду, идолопоклонники смерти! Не жизнь, но смерть божество ваше, что бы не говорили вы, лжецы!
Себе вы солгали и самих Себя обманули. В глупости больше смысла, чем в жизни вашей, ибо мерой вещей вы полагаете смерть то, что сущности не имеет!
И любовь ваша способ усилить боль усилить, а не любовь. Мука любовь ваша! Не мучьте меня любовью вашей, неспособные быть эгоистами. Боль ваша навевает вам предчувствие смерти, а вы так любите смерть!
Любовь ваша напоминание о смерти!
Оценка вот ваш смысл, смерть вот сущность ваша! Две пустоты, переливаясь друг в друга, создают мир ваш мир пустоты! И нет такой цепи, что можно накинуть на морду зверя этого с тысячью головами, ибо нет голов этих!
Вы боитесь оценки, вы боитесь боли, вы боитесь страдания и смерти боитесь вы, но ведь всё это жизнь ваша! Когда ж избавитесь вы от страха, безумные?!
Не будет нас без страха нашего!, - говорят мне глаза ваши. Но я скажу вам: Вас нет и в страхе, ибо ничего нет в страхе, кроме страха, и глаза ваши глаза страха, но не ваши глаза!
И нежности, потому нет в глазах ваших, и жизни нет в сердцах ваших, а только страх один и есть в них!.
Одна единственная цель ваша слишком известна мне, как бы не прятали вы её! Так зачем же прячете вы цель вашу? То стыд снедает вас, ибо стыдно вам не хотеть боли, а хотеть удовольствия. Но стыд ваш это страх ваш!
Боитесь вы осуждения, дети оценки! Сами себя боитесь вы! Кто же поможет вам, кроме вас самих?
Как же не видите вы, что только страх ваш и осуждает вас на смерть вашу!
Не удовольствия отсутствия боли должны желать вы, но радости! Не бывает негативной цели: нельзя желать, что б не было чего-то, а можно хотеть лишь, чтобы было что-то, что желаете вы.
Но вы стыдитесь желать позитивной цели, ибо страшитесь вы!
Весь опыт ваш опыт негативных целей, и потому я понимаю страх ваш! Достижение цели вашей смерть ваша, ибо цель ваша негативна, а опыта позитивных целей не имеете вы.
И этот страх понятен мне, но никогда не разделю я с вами страха вашего, хоть и понимаю его!
Смысл человека в исходе из самого Себя, но прежде должен быть человек! Ухватить сущность исходящего значит узреть человека.
Но исходящий только метафора, ибо он уже пришедший, если он человек!
Есть ли человек в себе Самом? А есть ли Солнце в себе Самом?! Что ж причитаете вы, безумные?
Кого хотите убедить вы в безумии вашем? Или же и правда думаете вы, что цель Солнца победить Тьму, дабы Свет был над пугливыми головами вашими вечно?!
Человек есть сущность, становящаяся смыслом, открывая собою Мир через Другого!
Нет у эгоиста цели, ибо позитивная цель не есть цель, а то, что есть! Имя цели ещё нет, а то что уже есть не есть цель.
Эгоист само есть, и знает он, что другого нет, кроме того, что есть, а потому нет у него цели!
Не в человеке соединяются сущность со смыслом, но в человеке, исходящем из самого Себя, но другим человек и не может быть! А если человечество всё ещё ищет цель человеку, то, быть может, недостаёт ещё и самого человека?.
Так говорил Заратустра.
- Зар, но как же?.. оторопел я.
- Ты очень хорошо сказал про сообщество, - рассмеялся Заратустра.

О любви к ближнему

Смятение снедает меня, и я борюсь со своим смятением. Понимание истины ничего не стоит, лишь переживание её ценно вот, что понял я из слов Заратустры, пока Не много для начала, но уже слишком много для меня.
Ведь для того чтобы достичь переживания истины самому нужно быть истиной, но как добиться этого, если не через собственное изменение кардинальное и всеобъемлющее. Страшно
Я отчётливо понимаю, что слишком много лгу себе, слишком. Тем что понимаю, а не ощущаю, тем и лгу. Гадко
Заратустра меня расталкивает, раскачивает, выворачивает из почвы моего бытия, из пространства моего страха. Я сопротивляюсь
- Зар, а что если я не смогу?
Заратустра недоумённо посмотрел.., на небо А потом со всей добротой своей, как он умеет, на меня.
- А я на что? не Заратустра, но огромное, усеянное звёздами небо ответило мне.
- Но ведь эгоист
- Не смей себя ломать. Тебе это надо?
Эгоист делает только то, что ему надо. Эгоистом нельзя стать, им можно только быть, ибо он всегда есть. Делай то, что тебе надо, - секунду он раздумывал и продолжил.
Не слушай своего хочу, пока в тебе хочет лишь твой страх. Тебя ещё нет
Языки костра лизали исходящие на пепел угли, небо облокотилось на сосны и обнимало меня со всех сторон.
Так говорил Заратустра:
Страшащиеся, жмётесь вы к ближнему, ища спасения от своего страха. Но кто ближе вам собственного Я вашего?
Я вот ваш ближний. Но что ваше Я, если не страх ваш?
Долго ещё будете искать вы спасения от страха у страха вашего?
Бежите вы к своему Я от самих Себя это называете вы добродетелью и любовью к ближнему. Но я вижу, что это страх и ничего более. Когда же будете видеть вы это? Разве могу я посоветовать вам любовь к вашему ближнему?
Скорее я бы советовал вам бежать от вашего ближнего и любить дальнего!
Не называйте ближним Другого! Нет Другого для того, кто боится самого Себя!
Чтобы различать Другого, нужно прежде уметь различать самого Себя.
Ты не родится для Я, ибо Я - не человек, даже не дитя человека, но слепой плод его в околоплодных водах страха. А Другой не плацента, не придаток к Я вашему.
Не может быть Ты придатком, ибо Ты эгоист.
Дальний это Ты, нет ничего дальше для эгоиста. Но только эгоист и может приблизиться к Ты, потому что он сам Ты, а не Я и не боится самого Себя. Вы же боитесь, и самим Себе страшны!
Кто же солгал вам о вас, что нежные, стали вы злыми?
Распались вы на вещи и призраки, ибо нет в вас Ты, ибо не можете быть вы сами Собой. Что же пытаетесь соблазнить вы ближнего своего?
На что вам соблазнённые вещи и призраки?
Бежите вы по кругу и зрители ваши Я ваши. Много у вас Я! Но ни одним из них не являетесь вы!
И пока не можете быть вы сами Собой, нет для вас и Другого, и друга не может быть у вас, ибо наделите вы его своим Я, одним из многих!
В мире мертвецов пребываете вы, но не потому что Другие мертвы, а потому, что не видите вы жизни в них, ибо сами мертвы, неспособные быть сами Собой.
Вещи и призраки это ваше Я, рассыпавшееся на Других пеплом своим и сделавшее их другими. От них ждёте вы поддержки, расточительные безумцы? Они могут дать её вам, но это будет ваша же сила, вернувшаяся к вам, отразившись.
Но знаете ли вы, что лунный свет в сравнении с солнечным? Эгоист хочет всё, не будет он жить на проценты!
Эгоист полон, ибо един. Но вы не имеете самих Себя, а тысячи Я ваших мелькают перед глазами вашими. Заметите ли вы Другого в чехарде этой?
Не Другого обманываете вы, но самих Себя!
Даже у тени будете иметь вы больший успех, чем у своего Я на теле Другого, ставшего от этого другим. Я ваше и есть ближний ваш, к которому вечно возвращаетесь вы, ходящие по кругу!
Так что ж удивляетесь вы одиночеству вашему?
Не о ближнем учу я вас, но о Другом. Пусть далёк он от вас, но он есть, тогда как ваши Я только вещи и призраки!
Учу я вас о Другом. Не сможете вы, подобно губке, впитать Его, но и он не высосет вас до последней капли крови вашей, а оставит вам всё.
Чего может хотеть эгоист ещё?
Сердце эгоиста полно. Разве не об этом мечтаете вы в глубине опустошённых сердец ваших?
Опустошённость ваша делает любовь вашу празднеством вампиров!
Что же делать нам с опустошённостью нашей? - спросите вы. Отдайте другу своему всё, позвольте ему быть Другим, не покушайтесь на существо эгоиста и вы получите всё.
Нежность не нападает, чуткость не навязывает, эгоист доверяет. Разве же вы не знаете этого? Если же боитесь вы доверия своего, то значит нежности своей боитесь вы.
Лучше б боялись вы себя и своих ближних, чем своей нежности!
Я рядом! - говорит Другой, ибо он чуток. Но что ответите вы ему?
Подвинься?
Мир открывается вам, чтобы могли вы быть сами Собой. Другой является Другим, чтобы вы могли быть сами Собой.
Всё сделано для того, чтобы были вы сами Собой, только страх ваш мешает вам!
Боитесь вы одиночества, одинокие! Не бойтесь, ведь Другой рядом!
Только позвольте ему быть Другим, и станете вы сами Собой! Порочный круг одиночества разомкнётся, а свет ваш перестанет отражаться в мириадах зеркал ваших Я.
Зачем вам Я ваши, если не можете вы быть сами Собой? Кого защищаете вы, если не свой страх?
Кого любите, если нет с вами Другого? Кого обманываете вы, рассыпавшиеся?.
Так говорил Заратустра, когда тёмное покрывало в бисере звёзд бережно укутало наши плечи, нежные языки пламени согрели тела, а сосны, устремлённые в бесконечность, оградили Мир Двух от суеты мира.
Я ощутил рядом Другого, ощущая самого Себя. Мой страх ретировался, как трусливый заяц, Другой был рядом.
Заратустра плакал. Слёзы скользили по его выпуклым скулам, замирали на улыбающихся устах и падали в мои открытые ладони. Слёзы Другого стали в этот миг моими слезами.
Не себя обрёл я, но Другого.
Я ощутил, я пережил, я стал

О пути созидающего

Зыбко ещё моё состояние самого Себя, но есть мгновения, когда я доволен. Что это за ощущение? И не расскажешь Восторг!
Жить без него становится прямо-таки невозможно, так хорошо в нём!
То, что раньше не доставляло мне сильной боли, ранит теперь нестерпимо, и от боли этой я сжимаюсь, сжимаюсь и ощущаю самого Себя. И как только я, подобно улитке, сворачиваюсь от боли, достигая самого Себя, мне снова хочется развернуться! Я пульсирую!
Разворачиваюсь, делаю ошибку, испытываю боль и возвращаюсь к самому Себе, а оттуда меня выталкивает, выбрасывает! Как батут!
Впервые я учусь на своих ошибках! Никогда раньше они не учили меня, а требовали избегания. Я избегал, множил защиты, но теперь боль перестала меня пугать.
Чего бояться?!
Всю жизнь я считал себя недостаточно хорошим по всем параметрам. Одобрение других было целительным бальзамом для моих ран.
Но как я боялся, что не заслужу очередной порции своего лекарства! Я был зависим от других и делал их зависимыми от себя. Я лгал, чтобы получить.
Теперь я ничего не хочу от них, кроме их Самих! Меня задевает, что они не хотят быть сами Собой, и это больно.
Может быть, и это как-то уйдёт?
О своих переживаниях я рассказал Заратустре, правда, запинался от смущения. Он слушал меня улыбаясь, а потом говорил так:
Тебе наскучило уединение? Ты нашёл самого Себя?
Помедли ещё немного и выслушай меня.
Ничего не ищи, ибо будешь бояться!
Когда говорят в тебе твои Я, не слушай их, но смейся над ними, они ведь смешны!
Если испытываешь ты боль, не ищи объяснений, но находи ошибки! Плохо не то, что ты ошибся, плохо, если ты испугался своей ошибки.
Ты имеешь право на ошибку засунь этот кляп в рот своему страху. В тебе есть желание Света!
Не беда, что обжёгся, в следующий раз будешь умнее!
Не принимай радость свою за силу, а силу за право! Сила не в том, кто борется, а в том, кто не тратится на борьбу.
Радуйся движению! Но помни, что ты не самокатящееся колесо, ощути сама Жизнь в нежности своей катит тебя!
Одни дуют по ветру, другие против ветра: одни пытаются помочь ветру, другие победить ветер. Не борись с ветреными мельницами, но будь ветреной мельницей!
Прочь пафос, пафос награда для нищих! Радость награда для свободных от пафоса!
Смотри же, ветер наполнил крылья твои силой!
Ты видишь, что Другие не такие, как ты? В этом ты един с ними! Ощущаешь ли ты единство?
Помни, что ты восполняешься тем, что не покушаешься ты на Других.
Не пытайся проткнуть мыльные пузыри. Разве не знаешь ты, что они лопнут сами собой? Не завидуй их полноте. Разве не знаешь ты, что они пусты в полноте своей?
Так чего ты боишься?

О войне и воинах

Зачем вы столько говорите о времени? Где вы видели время? Вы подобны всаднику, который оседлал сам себя. Время это плеть.
Ну что ж, спешите, скопцы! Спешите, а то опоздаете!
Смотрите сколько трупов, поспешите, а то вам не хватит могилы! Ваш Бог страх ваш.
Я не удивляюсь тому, что не ощущаете вы Его.
Если рожаете вы, чтобы было кому хоронить вас, то не рожаете вы, а хороните. Если же вы жертвуете собой, то значит держите вы других людоедов. Мне не нужна ваша жертва, я хочу радости вашей.
А разве же вы не хотите её? Что ж буду я сокрушаться?
Вы или хотите, или умерли мёртвым пою я песни, но танцую я только живым! Я так хочу, я так живу!
Если вы утомлены жизнью вы не хотите, так не смертью ли утомлены души ваши? Утомлённые жизнью проповедуют смерть? так ведь ничего более они и не знают.
Думающие о вечном не могут ни жить, ни радовать. Они не хотят, они "хотели бы", они не живут, они не радуют. Возможность есть всегда, просто нужно хотеть.
Вам нужно, а я хочу".
Так говорил Заратустра, а я вспоминал всех моих дорогих невротиков. Я невротик
Интересно, кто-то слышит мой смех?..

О войне и воинах

Иногда коллеги расстраивают меня больше моих пациентов. Нет, даже чаще.
- Ну, что ты? протянул Зар. Пустое.
- Знаешь, когда младшая обезьянка изобретает новый способ доставать банан, у неё отбирают добычу. Когда старшая обезьяна изобретает новый способ доставать банан, то у неё учатся. Мы не так-то далеко ушли от обезьян!
Есть, правда одно отличие, наши "бананы" нельзя отобрать, они сгниют раньше, чем кто-либо успеет их съесть, отобрав.
Не мечтайте о великом, будьте великими, - говорил Заратустра. Зачем воевать, если можно быть победителем?
Не воюйте ни с собой, ни с другими любой исход означает только смерть.
Не воюйте с незнанием: на какую победу можете вы рассчитывать? Кого хотите вы взять в плен, чем поживиться?
Не воюйте и со знанием, познание это не война. Воюя, вы разрушаете, познание это признание.
Признайте поражение, не сумевшие, этим вы дадите слово знанию. Не учите знание. Разрешите знанию говорить, и сможете слышать.
Когда же вы говорите сами, вы не услышите того, что хотите услышать. Что вы делаете, солдаты? Хороший солдат мёртвый солдат.
Вы хорошие солдаты!
Воины лучше солдат, они отрицают себя, впрочем, потому они и глухи. Война это контузия сердец.
Не ищете врагов, враги глухи. Но глухой враг лучше исполнительного солдата, поэтому не ищете и солдат.
Война это безумие мира. Не лечите мир, но не заражайте его своей ненавистью.
Ненависть слепа, неужели же вам не жалко глаз ваших, познающие?
Великий не воюет, великий обладает, а обладать может он, лишь не притязая. Обладать, не имея вот в чём секрет познавшего.
Не имеющий не потеряет, имеющий уже потерял, ибо остановил он то, что лишь в движении живо.
Обладать, не значит иметь, обладать значит не бояться. Как можете вы обладать миром, когда мир обладает вами? Что ж нет в вас силы признать принадлежание ваше?
Только принадлежащий и обладает, ибо не боится он потери. Нечего терять свободному!
Только страшащийся и боится.
Скупые рыцари, ваши ларцы прохудились!
Предоставьте маленьким мальчикам говорить: "Я смогу!". Говорите: "Я смог!".
Но помните, что хороша лишь та храбрость, что не боится потерять имеющееся.
Я люблю обладателя, что знает стыдливость сердечности своей, ибо он не покушается.
Я люблю обладателя, что знает стыдливость сердечности своей, ибо он не противится.
Если же вы боитесь себя, разве же я не буду бояться вас? Безумие пугает! Зачем вы боитесь?
Страх может защищать только страх.
Дурно не то, чт`о вы скрываете, дурно то, что вы скрыв`аете. Всякая возвышенность низка, если она ложна.
Знающий не заносчив, знающий не знает злобы, ибо знает он, что её нет, а есть только страх. Знающий не боится, он знает.
Гордый убеждает меня в своей силе, но я убеждаюсь лишь в страхе его.
У знающего нет врагов. Каждому своё, - говорит он, говорит, но не приговаривает этим.
Бунт слабость рабов, это слабость страшащихся, что бессильны признать своё рабство.
Бунт это доказательство рабства. Бунт это доказательство страха.
Если раб признает рабство своё, он освободится от страха, он не будет более рабом.
Нет и не будет свободы иной, кроме свободы, кроме свободы от страха!
Нечего терять рабу, кроме своего страха. Так против кого бунтует он, как не против себя?
Не слушайте: "Ты должен!", если даже это говорит кто-то в вас. Слушайте: "Я хочу!", ибо это говорите вы.
Не надейтесь, что кто-то сделает для вас нечто. Ибо больше, чем вы сами, никто не сделает вам.
Будьте эгоистами, слабыми вы никому не нужны, так что делайте для себя, если думаете о Других!
Человеческое это большая гастроль страха, и есть оно нечто, что должно быть побеждено, но не страхом, не гневом, а радостью. Радуйте себя, если хотите вы радовать Других.
Принадлежите, но не повинуйтесь, обладайте, но не воюйте! Не ищите пощады для страха вашего!
Так и я не щажу ваших страхов, потому что дорожу вами, бесстрашные!.
Так говорил Заратустра, чтобы я не боялся быть маленькой обезьянкой, чтобы быть человеком.

О новом идоле

- Они снова затеяли войну! Мальчишки гибнут, а им хоть бы хны!
Интересно, они видели двадцатилетнего молодца без ног?! А без рук?
А дементного, после этой чёртовой войны! я сокрушался, у меня ныло сердце, а перед глазами стояли мальчишки, возмужавшие за считанные месяцы чеченской войны. Я лечил их, если можно так назвать беседы с людьми, которые не хотят жить
- Андрей, выключи телевизор, - тихо сказал Заратустра.
Вот, что он говорил сегодня:
У всякого безумия два костыля. "Добро" и "зло" вот два костыля любой идеологии.
У идеологии может не быть идеи, но "добро" и "зло" в ней будут всегда. Одно она несёт на знамёнах, другое топчет ногами.
И нет для неё ни правых, ни виноватых, потому что идеология не знает человека, для неё есть только "добро" и "зло".
Идеология не может быть хорошей. Религиозная она или государственная она не знает человека.
Стадо не может без идола. Раньше вы молились "богам", теперь вы молитесь на "человека", гуманизмом зовёте вы нового идола.
Но идолу всегда лгут, ибо надеяться на него. И суждено погибнуть ему в безумии бунта идолопоклонников.
Такова цена и вашей присяги!
"Добро" и "зло" - жернова идеологии, какая разница какой раздавливает, о какой раздавливают? Бирки можно и переменить, но суть идеологии от этого не меняется, отнюдь, она раздавливает.
Защищая человека, вы осуждаете войну, но умеете ли вы осуждать осуждение? С кем вы играете в прятки?! Гуманисты, вы же осуждаете человека!
Кто развязал войну, если не человек? Кто взял ружьё и выстрелил, если не человек?
Кого вы хотите защищать? Кто погибнет от вашей защиты?
Если думает гуманизм о человеке, то как может он предпочесть одного человека другому? Какая разница для него меж тем, кто развязал войну, и тем, кто погиб на ней.
Кому же вы лжёте, рассказывая о гуманизме вашем? Что хотите вы скрыть за красивым словом, если не страх ваш?
Кого топчите вы ногами, если не человека, когда несёте на своих знамёнах фикцию гуманизма?! Разве же может гуманизм поделить людей на "добрых" и "злых"? Но вы делите! А избежите ли вы осуждения "злых"?
Чего стоит тогда ваша гуманность?!
Вы собирались в Лиги, вы принимали Декларации, но разве же вы стали нежнее? Что двигало вами, когда вы голосовали в Организациях, если не идеология, которая не знает человека?
Кого вы пытаетесь обмануть?
Вы сами себя обманули. Вы думаете, что о "добре" позаботятся Органы? Думаете вы, что о вас позаботится Государство? Да, оно позаботится послать вас на войну, позаботится оправдать её "добром", а потом позаботится бросить целую армаду спасать жизнь вашу и будет заботиться, как бы залатать дырки на вашем теле.
В существе же вашей никто не залатает дыры! Ибо вы предали себя сами!
Гуманизм смешал языки, но разве же не потерялся теперь человек? Стали вы массой гомогенной.
Не индивидуальности, но безликости добились вы своим гуманизмом!
Есть среди вас великие люди? Нет их теперь, ибо только нежные видят великое! Не дорожите вы человеком, но дорожите идеей его! Так и Бога никогда не ощущали вы, а только идею Его пестовали.
Чужих богов распинали вы, восхваляя собственных, других людей готовы вы распять, чтобы насладиться собственными!
Никогда не видел человек великого, ибо, страшащийся, никогда не был он человеком! И неважно какова форма вашего страха, страх это страх, а потому и человек у вас не человек, а только подобие человека.
И гуманизм это страх, облагороженный словом!
Гуманизм сказал вам: "Каждый из вас велик!". И вы украли подвиги героев, мудрость святых и нежность бесстрашных. Но нежны ли вы теперь?
Разве же ворованная мудрость ваша подвиг? Воровство вы называете "куплей-продажей", а я называю его воровством.
Нет плохого в воровстве, толку в нём нет, вот в чём беда ваша, о которой не знаете вы!
Гуманизм сказал вам: "Каждый из вас велик!". И вы решили, что все пути уже пройдены, и можете вы пожинать лавры. Но он обманул вас!
Ваш путь только вы и пройдёте. А если вы купили билет на экспресс, то и не заметите, когда погибните!
Гуманизм сказал вам: "Каждый из вас велик!". И вы задохлись в своей эгофилии.
Не стали вы нежными, но потребовали нежности. Радуйтесь, к вам нежна идеология гуманизма!
Не забудьте выслать мне приглашение на поминки ваши!
Гуманизм должен был сказать вам, что вы страхом своим убиваете самих Себя.
Гуманизм должен был сказать вам, что "добром" и "злом" своим душите вы свою жизнь.
Гуманизм должен был сказать вам, что вы нуждаетесь в человеке: в самом Себе и в Другом.
Но нет теперь места, где бы могли уединиться Двое, ибо в головах их сотни безликих! и об этом должен был сказать гуманизм ваш.
Но он молчит, ибо не счастье человека интересует его, а счастье тех, кого назначили вы опекунами гуманизма вашего: государство и органы его, лиги и декларации их, организации и гул их безумия.
Но нет ни государства, ни органов его, ни лиг, ни организаций, а есть только люди, которые хотят быть опекунами вашими. Кого же винить вам теперь в бедах ваших, если не лень и глупость вашу?
Боитесь вы труда борьбы со страхом вашим. Но чего вам ещё желать?
Гуманизма?..
Человек должен быть эгоистом, чтобы быть человеком.
Только эгоист может любить, ибо не знает он лени, ибо нет нужды ему преодолевать самого Себя.
Только эгоист способен видеть, что нежность одна и есть то великое, что всегда было скрыто от вас.
Не ждите, что другие сделают из вас человека, ибо должны вы быть эгоистами. А этого не купишь ни в кредит, ни в складчину, не узнаешь этого и вприглядку.
Пока страх ваш больше вашего гуманизма, нет в вас и грамма гуманизма. Эгоист не может лгать, ибо он знает, что только себя обманываем мы своей ложью.
Слишком высоко ставит самого Себя эгоист, чтобы обманывать!
Низко же вы сами Себя ставите, если отдаёте предпочтение страху!.
Так говорил Заратустра, а я думал, что никто не заставит человека стрелять, кроме его страха. И каждый решает это сам за себя, эгоист не решает за других.
Все мировые проблемы локализуются в отдельно взятых головах, это проблемы этих голов.
Сколько же сора в моей голове! Эгоисту не избежать генеральной уборки, прежде чем стать человеком

О рыночных мухах

Пациентка принесла мне для ознакомления книжку какого-то психолога средней руки. Суть этого бестселлера сводилась к следующему: существует карма, существуют уровни, где прохлаждаются души умерших, всё объясняется двумя этими несложными константами.
Особенное впечатление на умы пациентов клиники неврозов произвели следующие соображения автора: у каждого из нас есть притязания, и чтобы нас от этих притязаний избавить некие ангелы-смотрители посылают нам то, что будет этим притязаниям в жесткой форме противоречить.
Например: женщина, мечтающая об идеальном муже, получит в день свадьбы исчадие ада; человек, помешавшийся на деньгах, денег не получит; а если кто зарвался в своих притязаниях, тот и вовсе ничего не получит, поскольку обратное соорудить несчастному ангелу не под силу.
Замечательная теория! По крайней мере, она лучше всех прочих объясняет моим пациентам, почему их жизнь не удалась: всё дело в злосчастных ангелах!
Не знаю, на что рассчитывал автор, но это, по-моему, единственный результат, которого он добился своим опусом.
Зар, конечно, смеялся, как сумасшедший, листая эту брошюру. А я злился: ну ведь глупость!
Зар не унимался, и хохот его был так заразителен, что через какое-то время я стал подсмеиваться, потом смеяться, а спустя ещё пару минут мы ухохатывались оба, корчась на полу в характерных для этого дела судорогах: Зар сполз с дивана, я рухнул там, где стоял.
Что так сильно развеселило Зара известно только самому Зару, а я смеялся над той серьёзностью, с которой я принял эту глупость к своему "благородному" сердцу.
Когда мы отдышались, Заратустра говорил так:
Говорите глупости с серьёзным лицом это выглядит очень обаятельно. Мудрость обаятельна сама по себе, поэтому не важно, как вы говорите о ней.
Не выбирайте так же и тех, кому и что говорить. Мудрый нуждается в глазах, а не ушах.
Мудрому скучно в одиночестве, а у одиночества нет глаз.
В чём отличие мудрого от глупца? Мудрый видит то, что есть, глупец то, чего недостаёт ему. Поскольку последнего нет, то каждый глупец видит своё.
Забавен разговор двух глупцов и содержательно молчание мудрых.
"Я" искажает собой реальность, у мудрого нет "Я", а глупец гордится своим безумием. Нет знания о реальности, есть лишь знание о "Я" это единственное, что можно знать.
Но глупец не знает именно этого!
Спросите глупца о том, как он представляет себе мир. И когда он расскажет вам, вы узнаете его "Я".
Мудрый не знает, но живёт.
Муха ничем не хуже пчелы. Только глупец скажет, что помёт хуже мёда, он скажет также, что день лучше ночи, лето зимы, а жизнь смерти.
Актёры актёры. Кто видит в них плутов, видимо, сам плут.
Игра мастерство актёров; пчела не способна быть мухой дурна ли она от того?
Великое без великого, что представил это великое мёд без пчелы, он сладок, но мёртв.
Но и великий пуст, если не представил великое. Если же его не услышали, великий сокрушаться не будет: он ищет глаза, а не уши.
Нет новых ценностей: форма и содержание не меняет сущности. Слепец глядит пустыми глазами, мудрый не ищет таких глаз.
Интерес вот, что интересно в глазах. В глазах познающего интерес познающего, в глазах мудреца интерес к интересу познающего.
Нет проблем, кроме глупости. Но ведь глупость не проблема, так что не переживайте из-за неё.
А переживания её глупы, так не переживайте из-за её переживаний!
Вы не можете любить глупость, так что же? Вы можете радоваться вместе с ней.
Все имеют право на радость.
Гул рынка приятен тому, кто не ищет того, чего нет. Гул рынка приятен мудрецу. Только глупец будет сокрушаться от этого гула. В этом гуле жизнь, мудрый любит жизнь, ибо любит он то, что есть.
Любит и только!
Глупость не противоположна мудрости. Они не соприкасаются, как огонь не дотрагивается до воды, кипящей в чугунке.
Всякая глупость в чугунке глупца, что же вы боитесь глупости? Только глупец боится глупости.
Кто за мишурой не разглядел сути, тот видел мишуру, он радуется ей. Так зачем же будет сокрушаться мудрый?
Лучше быть калифом на час, чем калифом навсегда! Не бойтесь смеха людского, не противьтесь гневу людей, не избегайте их глаз.
Как иначе узнают они о мудрости вашей?
Всякий желает быть интересным, кто ж откажется от интереса к своему интересу? Вот в чём сила мудрого: не внедряться, но находить!
Мухобойка чешет руку безумца. Не искушайте себя глупостью, выкиньте мухобойку!
Если муха хочет тебя ужалить, разве можно ей помешать? Если кто-то льстит тебе неустанно, узнай, чего не достаёт ему.
Ему полезно будет это узнать!
Мудрость не знает безумия. Будет ли мудрый оспаривать престол безумия? Безумие стремится к мудрости.
Стоит ли препятствовать ей?
Мудрый не предсказывает, мудрый констатирует. Только безумец опережает собственный визг!
Гордость мудрого в смехе, смелость в радости, величие в нежности. Разве же будет мудрый беречься малых?
Не унизит мудрый мудростью своей, но возвысит малого, или не ведает он мудрости.
Если же начнут малые подгребать угли к костру мудрого Что остаётся ему? Молчать, чтобы не разозлить малых гордостью своего смеха?
Благодарить небеса за судьбу свою своей радостью? Или предложить поджигателем ухватки, чтобы они не обожгли руки?
Нет, эгоист думает о себе Самом, и не ищет того, чтобы другие думали о нём. Он будет танцевать! этого никто не в силах отобрать у мудрого, даже паралич, даже смерть.
Танец это больше, чем пляска. Танец это больше, чем смерть!.
Так говорил Заратустра. Говорил задорно, весело, смело!
Лицо его лучилось, казалось, он не говорил, а танцевал.
- Ты знаешь какая разница между мудрецом и эгоистом? спросил меня Заратустра, завершив свою речь.
Я опешил сложный вопрос!
- Правильно, никакой! В этом секрет! и он расхохотался, глядя на мою растерянность.
Боже, как я раньше жил без него!

О целомудрии

Возвратившись из клиники, я рассказал Зару об одной своей пациентке. Она хранит целомудрие, рассуждая о православии с великой страстностью.
Впрочем, её вера не вполне мне понятна. Нотации о прощении она сопровождала осуждением тех, кто не блюдёт поста, не исповедуется и не причащается. Смирение её выразилось в скандале, который она затеяла в палате, разругавшись с пациенткой, которая думает, что исповедует буддизм (или вправду исповедует).
И уж, конечно, не без гордыни прозвучали её слова о том, что только православные унаследуют Царствие Божие.
Такая вера верующих в свою веру всегда ставила меня в тупик. Что ж вы неврозом-то болеете, если в благодать Божую веруете?
Или слабоват Бог ваш, или вера ваша дутая. Стал бы я бояться, если бы знал, что Богом любим!
А если бы любил, так и вовсе не боялся бы ничего! так думаю я, глядя на таких верующих.
- Не знаю, Зар, но православие это такая же секта, как и любая другая, только традиционная. Если у этой моей пациентки и есть проблемы, так они как раз в целомудрии её и заключаются! Зачем мне рассказывать, что она этого не хочет, когда всё её тело только о том и говорит, что это - это единственное, чего она действительно хочет?!
Не верю я в целомудрие в самом своём основании. Может быть, я по себе сужу, может быть, просто не встречал пока, но как-то странно это для человека.
Или как?.. я испытывающе посмотрел на Зара, который делал вид, что ему нет до меня никакого дела.
Заратустра долго молчал, а потом говорил так:
"Много я видел целомудренных, но не видел счастливых.
Какая разница, чем объяснять своё горе? Какая разница, чем скрывать его: целомудрием или развратом?
Внешнее не решает проблем внутреннего, оно их скрывает. Но кто не видит скрытого, тот вовсе ничего не видит, только титры!
Словом познать они обозначают физическую любовь, а "цело-мудрием" её отсутствие. Познание и мудрость, конечно, не одно и то же, но как всё это связано с физиологией?
Целомудрен ли эгоист? Да, но не потому, что он избегает близости, а потому что знает он, что такое "близость".
Эгоист не спутает ложь с искренностью, ибо слышащий себя, услышит то, что происходит на том конце провода, ведь он и есть этот провод.
Целомудрие это способность не верить лжи. Ложь это то, чему хочется верить.
Неправда неинтересна, а вот ложь манит.
Ложь это такая реальность, в которой нет ничего реального. Неправда проста, как и глупость, что о ней думать!
А вот ложь это новый контекст, новая реальность.
Ложь более реальна для лгущего, чем для обманутого: в ней он ищет защиты, в ней находит своё прибежище.
Когда луч света падает на предметы, они отбрасывают свои тени. Явления жизни так отбрасывают контуры лжи, когда смотрит на них человек.
Отнимите у существования вашего ложь, и всё будет просто, и слово тогда не ухватит жизни. Вот почему целомудрие молчаливо.
Целомудрие это отсутствие лжи, это жизнь, как она есть.
Две стороны в отношении, два контекста, в двойственности этой ложь, ибо стороны эти одиноки. Эгоист не бывает один, ибо эгоиста нет в одиночестве, он всегда между, он само отношение, ибо он ощущает.
Но он не "между", он "то, что между". Эгоист не может быть сам с собой целомудренным. Для целомудрия нужен Другой. Нет целомудрия без Другого.
Другой это жизнь эгоиста.
Что же тогда эгоист? Эгоист это тот, кто живёт в Другом не именем своим, но существом своим, не образом, но существом.
Я зову эгоистом того, кто не имеет Эго, но кто, будучи самим Собой, не ограничивает Другого своим Собой, но открывает Другого своим Собой: в этом эгоизм эгоиста.
Целомудрие это сама близость. Ну, а кто, что делает дело Двух, а не других".
Так говорил Заратустра, а о чём он умолчал, я могу только догадываться.
Много думал я о целомудрии, но путал я целомудрие с невинностью. Невинность производное от вины, производной от глупости.
Невинность вот она, тяга в Ничто, вот оно, стремление к Идеалу, а по сути идеализм идеализмом.
Целомудрие страстно! Но не в единичном страсть целомудрия, а в целостности!
Вот, что я понял из слов Заратустры.
Страсть целостности вот, что такое цело-мудрие.

О друге

Заратустра куда-то запропастился, а ко мне зашёл близкий друг. Я как раз слушал кассету с его новой музыкой.
Песня звучала на английском, так что смысл я понимал весьма смутно, но звучало потрясающе!
- Хороший голос, - весомо оценил Зар, гремя дверными ключами.
- Это его! похвастался я.
- Правда?! Хорошо! с ещё большей весомостью произнёс Заратустра. - Мало понимает народ великое, то есть творческое, но ещё меньше того знает он создателей и актёров великих дел.
Я представил их друг другу.
- Это он подарил велосипед, - гордо отрекомендовал я моего друга.
- Это ваша пословица: Дорог не подарок, дорога любовь? поинтересовался Зар.
- Да.
- Любите, - сказал Заратустра нарочито-утвердительным тоном и, словно ставя жирную точку, сопроводил речённое отвесистым взмахом указательного пальца.
Мы рассмеялись, и так говорил Заратустра:
Все вы отшельники, ибо не довольны вы тем, что есть. Но как можете жить вы, недовольные жизнью?
Отказывая жизни, вы удваиваете себя, но нельзя у себя выиграть в шахматы. Сами с собой вы живёте, отшельники!
А это блуд, ибо ведёт он не к жизни, но к смерти. Так будьте же эгоистами, если хотите быть!
Отшельник не одинок, он расщеплён. Двое в одном это граница, граница это война, война это безумие. Отшельник не одинок, он безумен.
Вы безумны, отшельники!
Но страшно вам безумие ваше, отшельники, ибо нет в вас мужества идти до конца! Дурную кашу заварили вы, но кого же собрались вы отравить ею?
Другом зовёте вы приговорённого вами!
Другом хочет стать палач висельнику, чтобы не испытывать вины в своём преступлении, ибо нет в нём мужества идти до конца. Чужие плечи сильнее своих для того, кто косится на чужую шею!
В поисках друга, себя хотите найти вы, отшельники! Ничтожна суета эта и непотребство, ибо предстоит вам найти безумие ваше!
Не друга, но самих Себя следует обрести вам! Не за податью, но с подарком должно идти другу!
Не друга должны ожидать вы, но быть другом!





    Психология: Техники - Практическая - Тренинги

• Психология
  
• Детская Психология
  
• Деньги и психология
  
• Психологический анализ
  
• Психологические тренинги
  
  
• Психология семьи
  
• Психология сказкотерапии
  
• Психиатрия и психология
  
• Медицинская психология
  
• Психологические тесты
  
  
• Психология личности
  
• Командная психология
  
• Психологические техники
  
• Психология сна
  
• Психология подсознания
  
  
• Психология конфликта
  
• Виды Психология -