| 
|
Социология И Государство- К Вопросу О Легитимных Практических Схемах
Быстрая политическая и экономическая трансформация, переструктурирование социального пространства, кризис культуры, стремительное изменение смысловых горизонтов практик — все это принуждает российских социологов использовать постоянно возрастающие теоретические ресурсы. От отечественной социологии требуется в первую очередь обратить внимание на рефлексию собственных социальных оснований.Когда мы говорим, что социологическое суждение истинно, то подразумеваем, что оно согласуется со своим предметом. Это согласование может быть понято в двух различных смыслах: с одной стороны, научное суждение может соответствовать социальному явлению, выступающему предметом социологического исследования, а с другой — социальное явление может приводиться в соответствие с социологическим суждением. Итак, либо социологическое познание уподобляется феномену социального мира, либо, напротив, явление уподобляется продукту научного производства, каковым является социологическое суждение. Каким образом возможна подгонка социальных явлений под социологические концепции? Простым и фундаментальным: политическим. «Планирование», «управление», «прогнозирование» суть ничто иное, как «социологическая инженерия», пытающаяся переделать общество, исходя из своих представлений. Для того чтобы социолог мог объяснить социальный мир, ему необходима власть, с помощью которой он может трансформировать общество по более или менее научным схемам.
Это как бы лежащий на поверхности, всем очевидный аспект проблемы. Есть еще и другой, характерный именно для социальной эпистемологии. Социологическое суждение может быть истинным лишь на основе истины социального явления. Точнее говоря, чтобы социологическое суждение вообще могло быть истинным, социолог обязан сконструировать понятие о социальном явлении, которое должно совпадать с этим социальным явлением. Научная истина есть отождествление социального явления с познанием. Или: научная истина есть отождествление социологического познания с социальным явлением.
Это вовсе не означает логической ошибки. Речь не идет об иллюзии непосредственного совпадения предмета социологического суждения и самого суждения или простого перехода одного в другое. Напротив, социология постоянно подчеркивает свои различия с предметом исследования. Просто научная истина есть тождество истины социологического суждения и истины социального явления. Например, коль скоро мы говорим о «ложных экономических реформах», то, стало быть, есть и истинные. Истинная социальная стратификация, в отличие от ложной, является тем, что она есть «на самом деле». Что же такое «истина социального явления»? Точнее, что мы считаем его истиной?
Рассмотрим это на примере государства. Государство существует, во-первых, как «реальность первого порядка» или ансамбль объективных социальных структур и, во-вторых, как «реальность второго порядка» или совокупность практических схем. Если бы государство как «реальность первого порядка» не оформлялось легитимными практическими схемами, составляющими «реальность второго порядка», то оно не отличалось бы от шайки разбойников, поскольку нелегитимное насилие есть верный признак отсутствия власти. Однако государство всегда легитимно не абсолютно, а лишь относительно: относительно практических схем агентов. Случайность и спонтанность каждой исторически конкретной формы реализации государственного насилия рационально невыразима. Легитимные практические схемы лишь представляют ее так, что реальность государственного насилия воспринимается и оценивается агентами как нечто естественное, закономерное и разумное. Оптимальным способом сохранения политического господства выступает его воспроизводство с согласия агентов, занимающих подчиненное положение, т. е. реконверсия силовых отношений в символические отношения доминирования, преображение физического насилия в символическое. Такая реконверсия воспринимается не только журналистами, но и некоторыми социологами как нечто само собою разумеющееся и порождает суждения, утверждающие вторичность объективных структур по отношению к субъективным. Социальная иллюзия легитимности покоится, в конечном счете, на физическом насилии, приобретшем, благодаря интериоризации социальных отношений, форму символического насилия.
Легитимные практические схемы, с одной стороны, легитимируют государство, а с другой — легитимируются им самим. Если первая часть этого бинома вытекает из самого определения легитимных практических схем, то вторая выражает государственную политику в области воспитания и образования, СМИ и литературы, кино и рекламы и т. д.: поддержка государством тех или иных практических схем гарантирует, что агенты их примут. Легитимные практические схемы — условия и предпосылки возможных практик, посредством которых существует государство, и которые маскируют его становление и развитие в результате ряда произвольных актов социального конституирования. Данные схемы не столько отражают и выражают действительность государства, сколько цензурируют и канализируют восприятие и мышление агентов, стимулируют одни и подавляют другие представления о государстве.
Каков социальный генезис легитимных практических схем? Они представляют собой интериоризированные объективные структуры государства, которые «автоматически» подогнаны к нему и предстают его агенту как нечто само собой разумеющееся (ср. [1]). Концепция «легитимной практической схемы» не совместима с представлениями о независимом, суверенном, самодостаточном и совпадающим со своим сознанием субъекте, целостном и трансцендентальном. Легитимные практические схемы не дают агенту воспринимать и мыслить, понимать и выражать то, чего он не может воспринимать и мыслить, понимать и выражать. Они лишают агента способности рефлективно и по-настоящему критично относиться к государству. Обоснование суждения есть соответствие акта суждения тому, что обсуждается (см.: [2]). Несколько упрощая, можно сказать, что «сущность» легитимных практических схем содержится в социально немыслимом[1], которое выражается в политике. Будучи производными от социальных отношений, составляющих государство, легитимные практические схемы государства заведомо согласуются с ними. Поэтому они воплощают представления агентов об истине государства. Таким образом, истина социального явления «государство» суть легитимные практические схемы, им самим произведенные.
Легитимная практическая схема не отражает социальную действительность. Скорее она обусловливает практики агентов, которые, в свою очередь, участвуют в конституировании социальной действительности. Концепция легитимной практической схемы утверждает недоступность социальной действительности мышлению в неопосредствованной социально-политическими условиями и предпосылками форме, причем степень этого опосредствования весьма велика. Легитимные практические схемы опосредствуют опыт агентов, поддерживая социальный порядок как нечто самоосуществляющееся, естественное, само собой разумеющееся. Легитимная практическая схема предполагает инвеституру со стороны агента, т. е. вложение его практик в предпосланную им социальную форму. Она не может служить «объяснительным принципом» социологического исследования, поскольку, будучи явлением во всей сложности своих проявлений и связей с социальными отношениями и практиками, она представляет собой конечный, а не исходный пункт научной рефлексии.
Российская социология, коль скоро она не объективировала легитимные практические схемы, не противопоставила им свои научные практические схемы, отнюдь не стремится сообщать о государстве нечто совершенно новое, чего бы агенты уже не знали из политических документов и сообщений СМИ. Она пытается обнаружить то, что уже было «известно», но еще не было отчетливо «объяснено». Мы имеем в виду само собой разумеющееся, ясное из самого себя, но, тем не менее, «кем-то кое-где у нас порой» неправильно понимаемое. Иными словами, большая часть социологических работ представляет собой работу по легитимации уже и без того легитимных практических схем, произведенных государством. Просто социальная наука посредством «рациональной рефлексии» делает «достоверным знанием» некую транскрипцию легитимных практических схем.
***
И. Кант называл схемой «формальное и чистое условие чувственности» [3, B179, с. 158], играющее роль феномена или чувственного предмета [там же, B186, с. 162]. Основная функция схемы заключается в том, чтобы давать образы для формирования понятия. Однако схема — не образ объекта. «Схема… есть нечто такое, что нельзя привести к какому-либо образу…» [3, B181, с. 159]. Схемы выступают в роли горизонта, в котором действуют созерцание и рассудок. По аналогии с этим[2], «практическая схема» есть горизонт как условие возможности того, что будет реализовано определенное множество практик. Она может быть представлена как совокупность средств и «моделей» («программ») практик[3]. Практическая схема не обладает логическим характером и к мышлению напрямую не относится. Она есть не столько понятие, «идея» или «синтез», сколько способ действия агента[4]. Интенциональные состояния вообще являются характеристиками практик [4].
Вопрос о том, что такое практическая схема, подразумевает вопрос, как она фактически реализуется. Практическая схема в первую очередь есть необходимое субъективное условие практик, их инкорпорированная «модель» или «программа», и лишь во вторую — «понятие». То, что имманентно содержится в сущности опыта (Erfahrung), есть eo ipso условие его возможности[5] [5]. Попытаемся уяснить значение практической схемы не только как «понятия», но и как «действия» in statu nascendi — в момент образования, — не полагаясь на законченное сформировавшееся явление. Действенность практической схемы как «понятия» и ее происхождение как «социального действия» накладываются друг на друга. Она не столько продукт конструирующей деятельности мышления, сколько образ действия агента в социальной действительности. Практическая схема — двусмысленный термин, обозначающий двустороннюю структуру, сочленяющую воедино характеристики практики и понятия. Она представляет собой действующее основание классификации и иерархизации социальных феноменов, вúдения и деления действительности, ставшее личностным свойством в результате социализации и усвоения опыта, интериоризации социальных отношений. Легитимная практическая схема есть условие производства практик, участвующее в воспроизводстве существующего социального установления, и таким образом — существующего порядка социально-политического господства.
Легитимная практическая схема не замещает понятие, а предшествует ему. Она институциональна и соотносима с социальными структурами как системой априорных по отношению к индивидуальному опыту различий. Легитимная практическая схема в силу своего происхождения является не «смыслом», а чувственно-сверхчувственным «эффектом». Она фиксирует взаимосвязь социальных отношений с субъективными социальными формами, выступающими условиями и предпосылками общезначимых практик агента, т. е. таких, которые признаются другими агентами в качестве интерсубъективных, оправданных. Практики — не «атомарные факты», а фигуры изменения социального мира, выделяемые на фоне определенного «поля практик». Конфигурация «поля практик» (ср. [6]) очерчивает наиболее распространенные и устойчивые во времени (в данный исторический момент и в данном национальном поле) фигуры практик, их типичные признаки, аспекты и их констелляции. Легитимная практическая схема связана с gestus social. Это практики, в которых проявляется конфигурация «поля практик» и тотальность определенной социальной ситуации. Gestus social возникает как серия gesti, которые сами по себе, абстрактно, в отрыве от «поля практик» отнюдь не являются типичными или интерсубъективными, признаваемыми и узнаваемыми. Однако, в определенной конфигурации социальных условий серия этих практик предстает именно как социальный gestus. Легитимная практическая схема может быть представлена как устойчивый инвариант «поля практик», как парадигматическая эмпирическая ситуация.
Практическая схема не есть понятие предмета практик (в том числе ментальных), но сами практики в их обусловленности, упорядоченности и повторяемости. Практическая схема выступает не просто помысленным, а реализованным единством ансамбля практик с его понятием. Таким образом практическая схема не есть логическая схема, трансцендентальная по отношению к определенному устойчивому ансамблю практик: она едина с этим ансамблем.
Хотя практическую схему следует отличать от понятия, она имеет к нему прямое отношение. Практическая схема есть условие становления понятий, но сама она не понятие. Она представляет собой практический горизонт, в котором формируются понятия о социальной действительности. Этот практический горизонт предопределяет то, каким может быть «социальное понятие»; он образует круг возможных вариантов «социального понятия». Следовательно, с практической схемой соотносится множество обусловленных ею «социальных понятий», причем это множество образует нечто вроде вариационного ряда, каждый член которого обусловлен, во-первых, практической схемой, и социальной позицией, во-вторых. Множество понятий «выражает» практическую схему, по-разному упорядочивая составляющие ее социальные различия. Понятия о социальной действительности не имеют значения вне обусловливающей их практической схемы, а практическая схема может модифицироваться в зависимости от социальной позиции.
Мы представляем нашу концепцию легитимной практической схемы не в качестве теоремы, а как описание социального процесса. Переход: практики — практическая схема — легитимная практическая схема — практическая схема социолога, этот переход представляется абстракцией, но это такая абстракция, которая в социальной действительности происходит ежедневно. Поэтому в качестве теоретической модели, концепция легитимной практической схемы не может быть представлена лишь как «чистая теория».
«Легитимная практическая схема» переносит акцент с понятия как эмпирического предмета на процесс его конституирования в таковом качестве и его отношения с другими предметами, взятыми вместе с процессами их конституирования. Схемообразующий ансамбль необходимых субъективных условий, на основе которого воспроизводится/производится устойчивый и социально различаемый и признаваемый ансамбль практик — это практическая схема. Она связана с возможными понятиями, концептуализирующими данный ансамбль практик, причем ни одно из них не может претендовать на единственность. Конкретная эмпирическая реализация практической схемы в качестве предмета социального опыта являет себя как «это вот», имеющее четкую пространственно-временную локализацию и осуществленное в определенном социальном «топосе» (эмпирически определяемой социальной позиции). Эта эмпирическая реализация практической схемы — одна из неопределенно многих, причем другие могут производиться в других социальных позициях. Но «представлять понятийно, значит представлять нечто “в общем”» [7]. Эта генерализация «опыта сущего» есть субъективный жест, связанный с предзаданными ему процессами социальных отношений: социальное конструирование, определяемое специфическими социальными условиями этого конструирования. (Например, одна и та же практическая схема выражается разными «социальными понятиями» в поле социологии, поле философии и поле журналистики). Далее, как предмет социального опыта практическая схема может быть воспринята и категоризована по-разному — в зависимости от социальной перспективы, а также от того, какие именно объективные и субъективные структуры были интериоризированы агентом[6]. Все это указывает на то, что одной практической схеме могут соответствовать несколько социально дифференцированных понятий.
Практические схемы неравномерно распределены между социальными позициями и всегда легитимны лишь относительно: они не могут быть легитимными для всех без исключения социальных позиций, и то, что кажется справедливым и закономерным, разумным и естественным доминирующим, может вызывать непонимание и возмущение у доминируемых. Не всякую практическую схему можно легитимировать. «Легитимные практические схемы» потому и легитимны, что являются результатом интериоризации объективных социальных структур. Следует помнить, что в силу социально-структурных детерминаций агент осваивает и присваивает, делает формой собственной индивидуальности, отличая от других, не все структуры, а лишь необходимые и «ближайшие». Поэтому легитимные практические схемы всегда легитимны относительно: относительно социальной позиции.
Легитимная практическая схема существует во взаимосвязи и взаимопереходах социальных отношений и практик, позиций и диспозиций. Она не только интенциональна, интерсубъективна и конвенциональна, но и санкционирована и освящена государством. Узнаваемость и признаваемость, ощутимость и приблизительность (с точностью до места в иерархии) — вот ключевые слова к содержанию легитимной практической схемы.
Агенты, занимающие разные социальные позиции, интериоризируют легитимные практические схемы по-разному, хотя эта разность укладывается в известные статистические рамки. В связи с различиями между социальными позициями можно сказать, что каждая легитимная практическая схема существует в двух и более видах.
Социолог делает из легитимной практической схемы научное понятие («элита», «партия», «правительство»…) путем простого указания на нее с последующим помещением в социально маркированный контекст. «Легитимная практическая схема» как сама собою разумеющаяся «вещь» или «природа» — то, что всеми признается, считается необходимым, всем известно до какой бы то ни было социальной науки.
***
Социологический опыт есть конституированный опыт, ему предшествует конституирующий его доксический опыт (ср. [8]). Для социологии не существует никакой беспредпосылочной позиции, поскольку агент не конституирует свое отношение к социальной действительности, т. е. доксическое отношение, а всегда уже интегрирован в него. Что же связывает воедино все социологические факты? В первую очередь, легитимные практические схемы, производные от объективных структур Российского государства и интериоризированные социологами. Научная достоверность социально значимых феноменов возникает во многом благодаря методическому «непосредственному познанию» «повседневности» (см.: [9]). Легитимная практическая схема осуществляет тематизирующее предмет набрасывающе-истолковывающее понимание, необходимое для дальнейшего событийно-исторического определения (ср. [10]).
Российской социологии свойственна наивность в том, что касается конструирования понятий. Наивность в данном случае состоит в предположении, что явление «самораскрывается» навстречу социологу, представая перед ним в своем существенном виде. Отсюда отпадает необходимость в разрыве с легитимными практическими схемами, порожденными Российским государством. Не всегда и социологическая рефлексия выполняет свою объективирующую функцию, т. е. не превращает в предмет познания свой интенциональный предмет. Это случается, поскольку социологическая рефлексия зачастую не вооружена концептуально должным образом. Наконец, мешает наивность понятия, проявляющаяся в том, что мы нередко мыслим познание в качестве концептуальной переработки научного опыта, как будто существует некое неупорядоченное эмпирическое содержание, нуждающееся в концептуализации, во включении в «схему».
ЛИТЕРАТУРА
1. Бурдье П. Дух государства: генезис и структура бюрократического поля / Пер. с фр. Н.А. Шматко // Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1999. С. 127
2. Husserl E. Cartesianische Meditation. Eine Einleitung in die Phänomenologie / Hrsg. von E. Ströker. Hamburg: Felix Meiner Verlag, 1977. S. 13.
3. Кант И. Критика чистого разума / Пер. с нем. Н.О. Лосского // Кант И. Сочинения: В 8 т.: Т. 3. М.: Чоро, 1994.
4. Rorty R. Daniel Dennett on intrinsicality // Rorty R. Truth and progress. Philosophical papers. Vol. 3.
5. Husserl E. Ding und Raum. Vorlesungen 1907 / Hrsg. von U. Cläser // Husserliana. Bd. XVI. Den Haag: Martin Nijhoff Verlag, 1973. S. 141.
6. Husserl E. Ideen zur einer reinen Phänomenologie und phämenologischen Philosophie. Zweites Buch: Phänomenologische Untersuchungen zur Konstitution / Hrsg. von M. Biemel // Husserliana. Bd. IV. Den Haag: Martin Nijhoff Verlag, 1952. S. 261.
7. Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики / Пер. с нем. и послесл. О.В. Никифорова. М.: Изд-во «Русское феноменологическое общество», 1997. С. 63.
8. Husserl E. Erfahrung und Urteil. Untersuchungen zur Genealogie der Logik / Redig. und hrsg. von L. Landgrebe. Mit einem Nachwort von L. Eley. Hamburg: Felix Meiner Verlag, 1976. S. 38.
9. Garfinkel H. Studies in ethnomethodology.
10. Heidegger M. Beiträge zur Philosophie (Vom Ereignis) // Heidegger M. Gesamtausgabe / Hrsg. F.-W. von Herrmann. Bd. 65. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann Verlag, 1989. S. 320 f.
ПРИМЕЧАНИЯ
[1] Поскольку легитимные практические схемы суть результаты интериоризации социальных отношений, постольку они принуждают агентов принимать социальную действительность такой, какая она есть, воспринимать ее как нечто очевидное и само собою разумеющееся, присваивать ее, а не рефлектировать и противопоставлять ей другие «возможные миры». Исходным отношением агента к социальной действительности является «онтологическое соучастие», доксическое отношение как «онтологическая ангажированность» (Бурдье П. Социология политики: Пер. с фр. / Сост., общ. ред. и предисл. Н.А. Шматко. М.: Socio-Logos, 1993. С. 273—274.). В силу этого принципиально важным в опыте социальной действительности является то, что он «…предполагает обращение к практикам ниже эксплицитного уровня представления и вербализованных выражений» (там же, с. 65.). Доксическое отношение есть дорефлективный акт, располагающийся «по эту сторону» интенционального отношения.
[2] Необходимо помнить, что зачастую «…мысли Канта приписывается… нечто большее, чем он сам мог иметь в виду в границах своей философии» (Хайдеггер М. Преодоление метафизики // Хайдеггер М. Время и бытие: Статьи и выступления: Пер. с нем. В.В. Бибихина. М.: Республика, 1993. С. 181).
[3] Заметим, что наше определение понятия «схема» полностью не совпадает с принятым в психологии (см.: Найссер У. Познание и реальность. Смысл и принципы когнитивной психологии / Пер. с англ В.В. Лучкова. Вступ. ст. и общ. ред. Б.М. Величковского. Благовещенск: БГК им. И.А. Бодуэна де Кутенэ, 1998. С. 72—74.).
[4] Здесь следует оговорить, что практическая схема не является всего лишь феноменальной формой выражения социального действия как внутреннего принципа ее сущности.
[5] При этом необходимо помнить, что Э. Гуссерль представлял себе анализ опыта согласно самой его возможности подобно математическому исследованию, т. е. как основанное на рефлексии раскрытие структур или форм опыта, не интересующееся эмпирическими обстоятельствами существования самих изучаемых феноменов (Husserl E. Statistische und genetische phänomenologische Methode // Husserl E. Analysen zur passiven Synthesis. Aus Vorlesungs- und Forschungsmanuskripten 1918—1926 / Hrsg. von M. Fleischer // Husserliana. Bd. XI. Den Haag: Martin Nijhoff Verlag, 1966. S. 339.).
[6] Позиция высказывающегося есть момент самого высказывания, и никакой дискурс не может претендовать на истину, если он не содержит точного ответа на вопрос: кто говорит? (См.: Badiou A. Abrégé de métapolitique. Paris: Éd. du Seuil, 1998. P. 156.) Для агентов, занимающих разные социальные позиции, легитимные практические схемы содержат различные смысловые лакуны, играющие конститутивную роль.