С. Г. Банных - Космос – Природа – Общество

Введение

Обращение философской и научной мысли к существу и содержанию геоприродных детерминант социума продиктовано остротой современной экологической ситуации на рубеже веков и тысячелетий, которая, безусловно, нуждается в скорейшем и кардинальном разрешении. Имеющиеся наработки неполны, неточны, фрагментарны и не дают всей полноты картины геоприродных процессов социума. Без настойчивого поиска новых решений, конечно же, не обойтись, но, вероятно, современному обществу следует тщательно изучить самые начальные варианты возникшей угрозы для существования человечества, разломов в сознании и в общественных отношениях, приведших в конечном счете к “пороговой ситуации” на планете в канун третьего тысячелетия новой истории.

Нам представляется, что немало ценного может дать изучение истоков геоприродного детерминизма, берущего начало со времен Античности на западе Европы и со второй половины XIX в. сформировавшегося как школа, а также работ отечественных мыслителей. Мы полагаем, что геоприродные детерминанты философской мысли, особенно в России, многогранны, непрерывны в развитии и раскрывают основные элементы связи человека с природой. Ныне переработанные, они остаются краеугольными для современного анализа в философии и науке рубежа XX-XXI вв.

Основными методологическими ориентирами, определявшими логику исследования в данном направлении, стали: культурно-цивилизационный аспект, в рамках которого предпринят социокультурный анализ условий, содействовавших развитию интеллектуальной культуры России и накоплению необходимых и важных элементов для будущего анализа геоприродных детерминант социума; экзистенциально-феноменологический анализ биографического материала, позволивший вычленить детерминации и содержание личностно-метафизических прорывов отечественных мыслителей к предельным основаниям бытия; сравнительно-аналитическое изучение теорий выдающихся русских философов, деятелей науки и культуры ХIХ-ХХ вв. - зарождения школы географического детерминизма, космизма, глобализма.

Выбирая объектом исследования историко-философский анализ развития идей геоприродного детерминизма России как теоретическую проблему, мы концентрируем внимание на тех теориях, которые легли в основу современной философии, истории и экологии.

С этой целью мы анализируем историко-философское обоснование детерминант в учениях Европейской и Восточной Античности, Средневековья и Нового времени, XIX в. (начала процессов передела мира), а также геополитику, географические экспансии и теории глобализма в XX в.

Как теоретическая, социально-философская, проблема геоприродного детерминизма рассматривается через учения о социальном детерминизме. В учениях К.М. Бэра, С.М. Соловьева, В.О. Ключевского, Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева и евразийцев можно увидеть системное понимание кризиса культуры как кризиса фундаментальных знаний и представлений о жизни человека. В XIX в. кризис культуры выразился в европоцентризме, в XX в. - в америкоцентризме, азиоцентризме, афроцентризме и т.п.

В отечественной философии второй половины XIX в. сформировалась группа мыслителей, выступивших с идеей глобальной интеграции человечества. Это Л.И. Мечников, К.Э. Циолковский и ряд других. Каждый из них предлагал оригинальные проекты будущего развития человечества, где великую роль будут играть наука, техника и новая мораль как стержень всей культуры. Наконец, изучение ряда имен в русском космизме - В.И. Вернадского, А.Л. Чижевского и Л.Н. Гумилева, как создателя этногенеза, - позволяет расценивать их творчество как научную прогностику социального кризиса XX в. и путей выхода из него. Главной идеей этого направления является идея гармоничной трансформации человека и общества в будущем в единое ноосферное сообщество.

Отдельно выносятся проблемы будущего геоприродного развития социума на основе решения проблем глобалистики (поверхность Земли как единый и неделимый “кормящий ландшафт”), которые берутся на основе документов и решений ООН, ЮНЕСКО, НАТО, АСЕАН и иных геополитических организаций. Глобалистика - понятие, отражающее, интегрирующее и синтезирующее обширную сферу естественно-научных и социально-гуманитарных знаний, в первую очередь, глобально-экологических проблем.

Глобалистика - новая система междисциплинарных знаний о важнейших проблемах выживания, стоящих перед человечеством. Одним из главных ее направлений является изучение эволюции геоприродных детерминант социума в условиях обострения глобальных проблем, создание с учетом полученных данных концепций, проектов и стратегий глобального развития. В общем, геоприродные детерминанты, по нашему мнению, можно рассматривать как многовариантный поиск путей преодоления планетарных проблем, как широкомасштабные прогнозы перспектив человеческого сообщества.

Потребность комплексного геоприродного и социально-философского обобщения делит все концепции на три основные группы. Первая - эволюция взаимоотношений человека и окружающей среды. Вторая - поиск новых конструктивных путей развития. Третья - прогнозирование перспектив развития сообщества в контексте ноосферной парадигмы.

В начале 70-х годов XX в. предметом изучения стало глобальное моделирование под эгидой ООН. Модели отображали многообразие геоприродных и социальных процессов.

Существенное воздействие на формирование концепций глобального развития оказал сложный и противоречивый характер протекания всемирно-исторического процесса, экономические, финансовые, энергетические кризисы, невиданные ранее и принявшие планетарный характер, ухудшение окружающей среды. Далее, изучение детерминант, о которых идет речь, явилось, в определенной мере, ответом на возникшую в третьей четверти двадцатого столетия необходимость нетрадиционного изучения и осмысления стремительной интернационализации всех сфер жизнедеятельности человечества: производственной, научной, технической, культурной и др. Потребовало новых подходов также исследование природных, социальных, политических, экономических, военных, идеологических и иных факторов всемирно-исторического процесса.

Глобальное прогнозирование существует не многим более двух десятков лет. Между тем, мы полагаем, что отсутствие экологической культуры, которое прочно укоренилось в человеческом обществе, является, в конечном счете, ответственным за многие из наших затруднений. Их нужно пересмотреть, в первую очередь те, которые касаются взаимоотношений человека и природы. Общественный прогресс в масштабах всей мировой системы выразился в триумфе человека над природой, в принимаемом без доказательств главенстве рода людского над ней. Это привело к тому, что природа хотя еще не разрушена, но, несомненно, оказалась в состоянии необратимой деградации. Внезапно, за очень короткий срок в историческом масштабе, человечество обнаружило, что оно столкнулось со множеством беспрецедентных кризисов: окружающей среды, энергетическим, народонаселения, продовольствия, не говоря уже о других. Новые кризисы появляются в то время, как старые затягиваются, распространяются по всей Земле и становятся фактически глобальными, всемирными кризисами.

В 80-е гг. ученые все чаще стали определять в качестве главного глобального вопроса экологическую угрозу. Страны мира готовы идти на значительные расходы для того, чтобы защитить свой национальный суверенитет и территорию. А защита окружающей среды является более существенной угрозой безопасности для всех государств. Следует учитывать, что в системе глобальных проблем современности экологическая проблема характеризуется самой высокой степенью комплексности и сложности внешних и внутренних взаимосвязей. Есть основание считать геосферную проблему центральным звеном всей системы глобальных проблем, связывающим их в единое диалектически взаимодействующее целое.

Акцент в теориях современной глобалистики делается на постепенном изменении условий эволюции человечества, на оказании содействия в восстановлении прогрессивных тенденций культуры, ведущих к улучшению условий жизни на нашей планете.

В рассматриваемых геоприродных детерминантах социума не отрицается наличие определенных ограничений на пути эволюции нашей цивилизации. Прежде всего они связываются с лимитированными возможностями эксплуатации природных ресурсов. Но эти ограничения не абсолютизируются, а истолковываются как относительные, зависящие от уровня развития, достигнутого научно-техническим прогрессом и социальной организацией общества.

В октябре 1984 г. Международной комиссией по окружающей среде и развитию в соответствии с резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН было официально принято решение о наличии глобальных проблем экологии. Группа экспертов изучала важнейшие проблемы окружающей среды и развития человечества, ООН не только способствовала осуществлению и обсуждению глобальных проектов и моделей, но и сама в ряде случаев проводила подобные исследования.

Проводят работы по глобальному прогнозированию и другие международные институты, такие как Организация экономического сотрудничества и развития, Европейский культурный фонд, Мировой банк и т.д.

Наш мир перешагнул рубеж тысячелетий, эту незримую черту, что отделяет будущее от прошлого, на этот раз означающую нечто неизмеримо большее, чем рубеж веков. Извечные пути человечества упираются в тупик, нужны новые дороги, новый выбор в развитии.

Неслучайно поэтому акцент в последних футурологических теориях делается на непротиворечивости естественного хода преобразовательной функции природы и человека.

В 1992 г. на конференции ООН по окружающей среде в Рио-де-Жанейро был сделан важный вывод: “... путь развития, пройденный цивилизованными странами, ведет весь мир к катастрофе. Он неприемлем для развивающихся стран”. Здесь же была провозглашена стратегия устойчивого развития, суть которой в достижении гармонии между людьми, обществом и природой, в экологически чистом развитии или развитии без разрушений. А это возможно только в том случае, если определяющими будут экологические требования, в соответствии с которыми будут разработаны остальные стратегии развития.

До сих пор силен тысячелетиями выработанный антропоцентристский подход. Это постоянно акцентируется в противопоставлении “человек и окружающее”... Но ведь жизнь вообще и человек в частности - полноправные компоненты одной системы, общего мироздания. Мир не антропоцентричен, а антропен. Н.Н. Моисеев так сформулировал принцип антропности: “Мы есть, ибо так устроена Вселенная, неотъемлемой частью которой является и Человек”. В этом основа новой парадигмы представлений о мироздании: органический и неорганический миры в Космосе и на Земле, как небольшой части Космоса, неразделимы, как неразделимы человек и все другие составляющие Космоса и Земли.

Возвращаясь к геоприродным детерминантам социума, отметим, что, так или иначе, все они направлены на удовлетворение насущных проблем человечества. Для этого осваивают, приспосабливают окружающую среду. Именно здесь и возникают экологические проблемы: истощение природных ресурсов, загрязнение среды обитания отходами производства и т.д., и т.п.

В итоге сформировалось потребительское общество. И в этом обществе львиная доля потребления падает на немногочисленную группу высокоразвитых стран, а половина населения Земли продолжает недоедать. Выход – в ограничении потребления, прежде всего, богатой, расточительной части общества.

Население планеты растет, две тысячи лет назад, на заре христианства, Землю населяло около 300 млн человек, а сейчас - почти 6,5 млрд.

Геоприродные детерминанты социума основываются на ноосферной парадигме и ассоциируются с разумом, а носителем разума является человек. Разум - это состояние сознания, в котором основной формой отражения окружающего мира является наука. Наука, научная мысль должны стать основой продвижения ноосферной парадигмы.

В отличие от всех животных человек представляет единство двух начал: природного и социального. Через производство природа включается в систему глобального использования. Таким образом, естественно-географическая среда превращается в фактор социального развития. На протяжении последних трех столетий Земля переживает бурную, по темпам не сравнимую ни с чем прошлым, планетную революцию. Ее движущая сила - социально-организованный человек - привела к возникновению новых геосфер - антропосферы, техносферы и ноосферы. Подчеркнем, что действия человека (неосознанные) проявились в новом качестве, в виде природно-социальных законов возрастания организованности и усложнения природы геоуниверсума. Специфическая черта их проявления заключается в том, что теперь они направлены не только вовнутрь, в геобионоосферу, но и вовне, в Космос и вглубь Земли. Особенность новых геосфер состоит еще и в том, что они не привязаны навечно к Земле: эти геосферы не только глобальны, но и, в полном смысле слова, являются космическими феноменами, влияние которых уже распространилось на весь геоуниверсум. Уже на современном уровне развития экологические и культурно-духовные потребности широко применяются для изменения существующего положения. Но в полной мере это будет доступно лишь переродившемуся обществу, выполнимой задачей которого является гармонизация отношений между “прежней” и “новой” природой, введение стихийности экологического и культурного кризиса в рамки разумной управляемости. Иначе говоря, человечество будет стоять на ноосферных позициях по отношению к природе.

Целью предпринятого историко-философского исследования отечественных и зарубежных истоков современного геоприродного детерминизма стала попытка выявления важнейших идей и положений, учений, методологических и гносеологических стратегий, которые сложились в отечественной философии (на основе общеевропейских традиций) в XX в. и стали важнейшими компонентами этого нового типа менталитета. Во внимание бралось не все творчество мыслителей, а лишь те открытия, которые имели философско-метафизический, нравственно-антропологический и научно-практический характер. Как показывает селективное изучение имеющейся литературы, работ, интегрирующих аналитический материал по данному вопросу, нет.

Предлагаемая вниманию работа попытается устранить этот пробел в обсуждении весьма почтенной и древней философской проблемы - детерминизма.

Проблема детерминизма

(Предисловие)

Проблема детерминизма чрезвычайно актуальна, о чем свидетельствует большое количество публикаций как в российской, так и в зарубежной философской литературе. Каждый новый этап в развитии науки, очередное фундаментальное открытие или нарождающееся научное направление вскрывают в проблеме детерминизма новые мировоззренческие и методологические пласты, так что она, несмотря на свой преклонный возраст, на каждом новом витке познания “омолаживается”, актуализируется, приобретает новый лик. Философы, стоящие на позициях диалектического материализма, приложили немало усилий для обобщения новейших открытий естествознания в целях выработки новой, более глубокой и всеобъемлющей, диалектической концепции детерминизма. Эта концепция и сейчас находится в постоянном развитии.

В рамках диалектического материализма фигурируют три хотя и близких, но все же различных определения детерминизма:

1) детерминизм есть учение об универсальной закономерной связи явлений;

2) детерминизм есть учение об универсальной обусловленности явлений;

3) детерминизм есть учение об универсальной связи явлений.

Первое определение имеет давние исторические традиции. Закономерность как универсальная черта мира есть объективная предпосылка для его научного познания, объяснения и предсказания явлений. Подобное понимание детерминизма в период господства механистического материализма выводило случайность за пределы детерминированного мира явлений. В рамках диалектико-материалистического мировоззрения случайность признается уже неотъемлемым атрибутом объективного мира, она диалектически связана с необходимостью. Поэтому если принимается первое определение, то диалектика требует обязательной его конкретизации, по крайней мере, в двух планах: следует признать, во-первых, многообразие форм закономерностей (т.е. наличие среди них принципиально неоднозначных, вероятностных), во-вторых, объективность случайности, ее органическую связь с необходимостью.

Второе определение, более широкое, включает в круг детерминации не только закономерные связи, но все формы объективно-реальной обусловленности явлений. Преимуществом этого определения является также и то, что оно не абсолютизирует причинно-следственную связь в мире, а наоборот, рассматривает ее как одну из форм (качественно – специфическую) детерминации. Тогда индетерминистом следует считать того, кто признает наличие ничем не обусловленных, не имеющих под собой объективного основания явлений, т.е. фактически также абсолютно случайных событий.

В истории науки подобное определение детерминизма часто отождествлялось с печально известным кондиционализмом, который, с его признанием равноправия всех условий и факторов в объяснении явлений, был направлен прежде всего против принципа причинности и вел на практике к субъективизму и феноменологизму в научном познании.

Но признание объективной обусловленности явлений отнюдь не означает равной значимости всех условий и факторов. Диалектика требует конкретного подхода к изучаемым явлениям, учета качественной специфичности различных условий, вносящих неодинаковый вклад в развитие объекта. Можно считать, что условиями в каждом конкретном случае (с соответственным вкладом) могут выступать и внешнее, и внутреннее, и содержание, и форма, и структура, и функция, и т. п., в том числе и причина, которая является специфическим генерирующим условием, определяющим в своей основе становление объекта.

Наконец, третье определение, предельно широкое, отождествляет детерминацию с любой объективной связью. Третье определение также небезупречно. Во-первых, возникает довольно сложная проблема разграничения (различие и связь) диалектики и детерминизма, выявления качественной специфики детерминизма как философского учения. Во-вторых, в мире существует и относительная автономность явлений, которая, конечно, также детерминирована (в случае обусловленности). В-третьих, для детерминиста всегда главным было не просто фиксирование связи одного с другим, а раскрытие механизма (закономерностей) становления исследуемого явления. Таким образом, каждое из определений имеет свои преимущества и недостатки.

Конечно, проблема детерминизма отнюдь не сводится к определению его сущности. Определение, скорее, является средством, логическим инструментом, чем окончательным решением задачи. В настоящее время в философских дискуссиях поднимается целый спектр вопросов о детерминизме, различающихся и степенью общности, и смысловой направленностью. Поэтому можно говорить о необходимости построения теории детерминизма, отвечающей на эти вопросы.

Прежде всего, выделим два разных онтологических плана проблемы детерминизма. Исторически наиболее острые дискуссии возникали при обсуждении вопроса о том, какова детерминированность мира в целом (условно эту проблему можно назвать тотальным детерминизмом). Не снята с обсуждения эта проблема и в настоящее время, хотя большинство исследователей хорошо понимает, что абсурдно искать какую-либо общую формулу детерминированности мира в целом, по которой можно рассчитать теорию детерминации, учитывающей бесконечное многообразие типов и форм, субординацию, связь с проблемой развития. Такая теория может быть построена только на основе обобщения всех конкретных наук, а поскольку в конкретном научном познании постоянно выявляются все новые и новые виды детерминант, то общая теория детерминированности мира не может быть построена замкнутой, она постоянно открыта для новых обобщений.

Помимо проблем тотального детерминизма весьма важное методологическое значение в истории развития науки имели проблемы локального детерминизма, под которыми мы понимаем вопросы обоснования детерминированности какой-либо отдельной, вполне конкретной, сферы развития.

В свое время острые дискуссии разгорелись в связи с осмыслением объективной природы детерминированности явлений микромира, потому что микромир не подчинялся законам классической механики.

Развитие биологических наук было связано с острой конкуренцией философских подходов в осмыслении детерминированности видового и индивидуального развития организмов. И сегодня проблема локальных детерминаций не исчерпала себя. Наоборот, наше время обнаруживает здесь новые “горячие” точки, требующие самого глубокого методологического анализа. К таким актуальным проблемам относятся вопросы связи различных уровней детерминации в сложных самоорганизующихся системах, соотношения структуры и функций, объяснения сложности, системности, упорядоченности организмов, их стохастически направленной изменчивости и т.д. Наиболее актуальные и сложные вопросы, которые требуют методологического решения, это вопросы детерминистского объяснения механизмов управления, процессов кодирования, передачи и считывания наследственной информации на всех уровнях организации биологических систем, вплоть до молекулярного, нахождения логических мостов между традиционной макроскопической (дарвинской) теорией эволюции и теми новыми представлениями, которые выявляются на уровне молекулярной генетики. В плане осмысления социальных детерминаций до сих пор весьма дискуссионными являются проблемы соотношения объективных и субъективных факторов в истории, стихийности и сознательности, вопросы целеполагания в человеческой деятельности, соотношения свободы и необходимости, направленности исторического процесса. При обсуждении этих философских вопросов детерминистский аспект нацеливает прежде всего не на общие философские ответы, а на выявление механизмов обусловленности.

Проблемы тотального и локального детерминизма тесно связаны между собой как целое и часть, со всеми вытекающими отсюда сложностями их диалектических взаимоотношений. Помимо онтологических проблем весьма существенное значение имеют гносеологические и логические аспекты детерминизма. Гносеологические аспекты связаны с вопросами познания и выражения в научных теориях тех или иных форм детерминации, анализом идеализаций и абстракций, процедур объяснения и предсказывания и т.д. В логических аспектах акцент делается на выявлении логики детерминизма и, прежде всего, на раскрытии системы детерминистских категорий (причина - следствие, необходимое - случайное, возможное - действительное и т. д.), анализе проблем сводимости и несводимости различных форм детерминации, полноты или неполноты теорий и т. д. Как правило, в философских исследованиях все эти аспекты детерминизма тесно переплетаются.

Но на каком бы уровне ни ставилась проблема детерминации, какой бы аспект ее ни анализировался, по своей предметной сущности она является философской или (в более общем смысле) методологической. Даже в том случае, когда решаются локальные проблемы (например, объяснение специфики квантово-механических детерминаций), они ставятся как рефлексивные, как проблемы второго порядка, связанные с методологическим (метанаучным) осмыслением тех закономерностей, которые открывает естествоиспытатель в процессе познания конкретной сферы реальности. Другими словами, физик или географ раскрывают те или иные формы детерминации физических явлений, но они решают не какую-то особую проблему детерминизма, а вполне конкретную, физическую или биологическую, задачу отражения закономерностей конкретного объекта. Но как только вопрос ставится в порядке рефлексии, методологического осмысления естественнонаучного материала, то этот вопрос переходит уже в иную плоскость - в плоскость детерминизма как философского методологического учения.

С этой точки зрения следует возразить имеющимся утверждениям о том, что существуют две формы детерминизма - философская и естественнонаучная. Какого-то особого, самостоятельно существующего естественнонаучного детерминизма нет, но есть физические, географические, социальные теории, раскрывающие закономерности соответствующих явлений. В литературе часто встречаются термины: физический детерминизм, биологический детерминизм, социальный детерминизм. И они имеют право на существование, но подлинный их смысл определяется методологическим объяснением специфики детерминации в физической, географической или социальной сферах реальности. Положение здесь аналогично положению с понятием материи. Хотя материю в ее различных формах и проявлениях изучают физики, биологи, социологи и т. д., тем не менее теория материи есть, безусловно, категория философская.

Очерк 1. ИДЕИ ОБУСЛОВЛЕННОСТИ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЯВЛЕНИЙ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ СРЕДОЙ

§ 1. Западноевропейские мыслители о роли географической среды

Вопрос о роли географического детерминизма в развитии общества восходит к Античности. Аристотель (384-322 гг. до н.э.), описывая Ойкумену, указывает на зависимость различий народов от различий географии стран, где они проживают. Вот что он пишет в трактате “Политика”: “Народности, обитающие в странах с холодным климатом на севере Европы, преисполнены мужественного характера, но интеллектуальная жизнь и художественные интересы у них менее развиты. Поэтому они сохраняют свою свободу, но не способны к государственной жизни и не могут господствовать над соседями. Наоборот, народности, населяющие Азию, очень интеллигентны и обладают художественным вкусом, но зато им не хватает мужества, поэтому они живут в подчиненном и рабском состоянии. Эллинская народность, занимающая в географическом отношении как бы срединное положение между жителями севера Европы и Азии, объединяет в себе природные свойства и тех, и других, она обладает и мужественным характером и развитым интеллектом” [2, c. 4].

Страбон, Гиппократ, интересуясь географией, также указывают на различие физического склада и характера людей в зависимости от стран их проживания. В различных географических сочинениях, и прежде всего у Страбона (64-24 гг. до н.э.), мы находим много интересных указаний на роль географического положения и географических условий отдельных стран в конкретном историческом развитии этих народов.

В своей работе “География” Страбон стремится описать Ойкумену на основе сопоставления и обобщения всех известных к его времени данных. По замыслу автора, “География” должна была служить практическим руководством для римских государственных деятелей. Он говорил о необходимости учета географических условий при управлении страной, в политике, военном деле.

Основоположник научной медицины Гиппократ (460-377 гг. до н.э.) в сочинении “О воздухе, воде и суше” говорит о влиянии географической среды - главным образом климата, отчасти почвы - на организм человека и его психику. Гиппократ утверждает, что жаркий климат делает население ленивым, а изменчивый климат возбуждает энергию. Указывая, что климат Малой Азии отличается мягкостью по сравнению с климатом Европы, Гиппократ объясняет этим большую мягкость характера жителей Малой Азии по сравнению с населением Европы.

Аристотель, Страбон, Гиппократ и многие другие античные мыслители стоят у истоков географических идей. В их трудах нет рассуждений о взаимодействии и взаимовлиянии географической среды и народов. Их основная цель - описание окружающих народов и констатация их различий в зависимости от географического местожительства.

Из их сочинений явствует, что в античный период шло зарождение собственно географических взглядов, которые в последующем положили основание географическому детерминизму.

В средние века общий упадок культуры в Европе исключал дальнейшую разработку проблемы влияния географической среды на развитие общества. Лишь в восточной литературе крупный арабский ученый XIV в. Ибн-Хальдун (1322-1406 гг.) в обширном предисловии к своему главному труду - “Книге примеров по истории арабов, персов, берберов и народов, живших с ними на земле” сделал попытку создать цельную теорию географической обусловленности развития народов. Он развил представления античных авторов, которых прекрасно знал и ценил. В отличие от Аристотеля, Страбона и Гиппократа он проанализировал влияние ландшафтов на развитие арабской цивилизации.

В XVI столетии в европейской страноведческой литературе можно найти немало конкретных указаний на роль географической среды в жизни отдельных стран, народов. Наиболее развернутую характеристику обусловленности социальной жизни народов, их нравов и психологии географической средой дал общественный деятель XVI в. Жан Боден (1539-1596 гг.). Развивая мысли античных авторов о влиянии географии на развитие общества, он, помимо характеристики географического расселения народов, вводит понятие климата и почвы стран. Свою теорию географического детерминизма он изложил в книге “Метод легкого изучения истории”, впервые изданной в 1566 г.

Излагая свое учение, Ж. Боден замечает, что он делает это иначе, чем делали предшествовавшие ему античные авторы, которые “весьма поверхностно писали о различных законах, религии и учреждениях народов” [124, c. 230]. Ж. Боден стремится исследовать устойчивые качества народов, зависящие не от “человеческих установлений, а от географии занимаемой местности” [Там же]. Такого рода исследования, по мнению французского ученого, нельзя искать в сочинениях древних, так как они не знали “теперешнего состояния стран и местностей” [Там же, c. 231].

В своей работе он на первый план ставит различия, порождаемые климатом, хотя не игнорирует и другие стороны географической среды, полагая, что она влияет на развитие человеческого общества тем, что определяет психические свойства народов.

Используя как данные древних авторов, так и сочинения современников, Ж. Боден дает описание психического склада северных и южных народов, а также тех, кто живет в средней полосе между ними. Эти характеристики строятся им в виде противопоставлений характера южных и северных народов. По его мнению, народы территории, расположенной между севером и югом, способнее всех в общественных делах, от этих людей впервые пошли учреждения, законы, лучшее управление государством.

Плодородие почвы Ж. Боден не считает благоприятным фактором для обрабатывающего такую почву народа, так как обильные урожаи приучают его к роскоши. Напротив, скудость почвы наделяет жителей рядом полезных качеств. Так, скудная почва Аттики сделала афинян основоположниками искусств, и, как свидетельствуют предания, праздность считалась у них преступлением. Идеи эти схожи с учением Ибн-Хальдуна, но пришли они к этому разными путями, независимо друг от друга. Теория Бодена страдает некоторым схематизмом и имеет национальную окраску, поскольку апологетически ориентирована на возвеличивание родной ему Франции.

В последующие два столетия не было создано почти ничего, что продвинуло бы решение вопроса о географическом детерминизме. Из всех суждений, высказанных за этот период, наибольший интерес представляют мысли французского путешественника XVII в. Жана Шардена и Аббата Дюбо.

Жан Шарден (1643-1713 гг.) известен путешествиями по Ближнему Востоку и Индии. Он опубликовал подробное описание своего путешествия под заголовком “Дневник путешествий в Персию и Ост-Индию через Черное море и Колхиду” (Лондон, 1686). Знание персидского языка, близость ко двору шаха позволили путешественнику собрать богатый материал о Персии. Его труд высоко ценился в XVIII в., в частности, им пользовались в последующем Дюбо и Mонтескье. Шарден в этом сочинении высказывал мысль, что климатические условия, в которых живет каждый народ, являются основной причиной склонностей и обычаев людей, которые не больше отличаются друг от друга, чем состав воздуха тех мест, где они живут.

Аббат Дюбо также усматривает причину этого в климатических различиях, существующих между разными странами, и в изменчивости климата отдельных стран. Дюбо проводит в этом отношении аналогию между человеком и растением. В некоторых странах, по его мнению, люди рождаются совершенно лишенными способностей, необходимых для занятия определенной профессией, подобно тому, как имеются страны, где некоторые растения не могут произрастать успешно. Воздух, которым дышат люди, влияет на качество крови человека. “Поэтому народы, которые живут в различных климатических условиях, так различны по своему уму и склонностям”.

Взгляды Ж. Шардена и А. Дюбо не вносят нового в разработку вопроса о географическом детерминизме, однако они популяризуют идеи географического детерминизма Бодена, пополняют их новым фактическим материалом, подготавливают почву для создания в XVIII в. собственно географической школы в социологии. Их теории отвечают духу времени и потребностям географии, находившейся в процессе становления.

Шарль Луи Монтескье (1689-1755 гг.) - французский философ, просветитель, политический мыслитель, социолог и историк, один из первых и наиболее известных авторов, который заявил о естественной природной обусловленности общественной жизни.

Общественный строй и действующие у каждого народа законы, по мнению Ш. Монтескье, являются естественным следствием географических условий, в которых проходит жизнь народа. “Многие вещи управляют людьми: климат, законы, правила поведения, религия, примеры прошлого, нравы, обычаи - и в результате из этого складывается дух народа” [80, c. 190]. Факторы, влияющие на жизнь народа, как считает философ, находятся во взаимодействии. В разных странах и в разные эпохи их роль неодинакова. Географическая среда в глазах Ш. Монтескье занимает чрезвычайно видное место, определяющее характер народов.

Свои взгляды Ш. Монтескье изложил в труде “О духе законов”. Обычно его учение называют теорией климата. Такое название не совсем точно. Монтескье, действительно, начинает изложение своих взглядов о роли географических условий в развитии общества с рассуждений о роли климата и уделяет климату главное внимание, но он также останавливается на влиянии ландшафта и почв, которым посвящает отдельную главу своего сочинения.

Ш. Монтескье начинает с утверждения о различиях в характере людей, живущих в разных климатах. Он утверждает, что благоприятный теплый климат расслабляет тело и душу человека, а холодный климат, напротив, делает человека крепким и энергичным. Вследствие этого “народы жарких стран робки, как старики, а народы холодных стран отважны, как молодые люди” [80, c. 191]. Когда солдаты севера попадают на юг, их доблесть ослабляется. В холодном климате восприимчивость человека к удовольствиям очень мала, она более значительна в умеренном климате и чрезвычайно сильна в жарких странах. “Я видел, - пишет Ш. Монтескье, - оперы в Италии и Англии, это те же пьесы и те же актеры, но одна и та же музыка производит на представителей обоих народов столь различное впечатление - такими спокойными оставались одни и так возбуждались другие, что это казалось непонятным” [Там же, c. 192]. Аналогичным образом южане сильнее ощущают боль, а северяне отличаются малой чувствительностью.

В Европе умеренный климат господствует на значительном пространстве, в ней каждая страна по климату похожа на соседнюю. В Азии, где народы воинственные соприкасаются непосредственно с народами изнеженными, ленивыми и робкими, “естественно, - замечает Ш. Монтескье, - что одни сделались завоевателями, а другие завоеванными. В Европе народы, живущие по соседству, отличаются почти одинаковым мужеством. Вот где великая причина слабости Азии и силы Европы” [Там же, c. 189]. История, по его мнению, также подтверждает этот вывод: “Азия покорена тринадцать раз: одиннадцать раз народами севера и два раза народами юга” [Там же, c. 200].

“В Европе, напротив, было только четыре великих перемены: первая - завоевания римлян, вторая - нашествие варваров, уничтоживших самих римлян, третья - победы Карла Великого и последняя - набеги норманнов” [Там же, c. 228]. При этом римлянам было трудно покорить Европу и легко производить завоевания в Азии.

Вторым географическим фактором, оказывающим влияние на человеческое общество, Ш. Монтескье считает почву. Плодородная почва способствует изобилию продуктов. Население страны с богатой почвой живет в довольстве и боится рисковать своим благосостоянием, оно не склонно к упорной защите своих интересов. Поэтому в плодородных странах, естественно, устанавливается дух зависимости, и в них часто встречается монархическое правление.

“Бесплодие почв Аттики установило там народное правление, а плодородие почвы Лакедемона - аристократическое правление, так как в те времена Греция совершенно не хотела правления одного человека, а аристократическое правление ближе к единоличному”, - считает Ш. Монтескье [Там же, c. 232] и продолжает: “Бесплодие почвы делает людей искуссными в мастерстве, трезвыми, закаленными в труде, мужественными, способными к войне, им надо добывать себе то, в чем им земля отказывает. Плодородие страны вместе с зажиточностью дает жителям изнеженность и некоторую любовь к сохранению жизни” [Там же, c. 234].

Далее Ш. Монтескье анализирует влияние ландшафта на политическую жизнь общества. На обширных равнинах, как пишет он, населению трудно защищать свою свободу, и там легко устанавливается деспотическое правление. В гористых странах защищаться от завоевания и насилия легче, а вести завоевание этих стран трудно.

Ш. Монтескье как философ и социолог пытается связать географические факторы с возникновением, становлением, развитием государственной, политической, нравственной системы общества. В его теории прослеживаются зачатки геополитики и расовых теорий, ставших в Европе разновидностями геосоциологии.

Он расширяет понятие географической среды - вводит понятие рельефа, ландшафта, делает попытки исторически анализировать обусловленность развития народов географическими факторами.

Взгляды Ш. Монтескье на роль географической среды несколько схематичнее, чем соответствующие воззрения Ж. Бодена. По существу, в основе всего построения Ш. Монтескье лежит антитеза между ленивой, неспособной к творчеству и борьбе за свободу Азией, являющейся продуктом жаркого климата, и энергичной, творческой, свободолюбивой Европой, расположенной в умеренном климате. На одной стороне все преимущества, на другой - почти одни недостатки.

Продолжателем идей Ж. Бодена и Ш. Монтескье, связавшим их с историей, стал И.Г. Гердер (1744-1803 гг.) - философ, литературовед и поэт; его основной труд “Идеи о философии истории человечества”, вышедший в Риге и Лейпциге в 1784-1792 гг. оказал значительное влияние на развитие европейской и русской социологической мысли.

И.Г. Гердер за основу в оценке народов берет ту же идею о влиянии климата на характер людей, но максимально расширяет понятие климата, включая в него как географические факторы, так и культуру и философию природы. Основным, исходным положением И.Г. Гердера является мысль о наличии законов, управляющих историей человечества, и о принципиальном единстве этих законов с законами, управляющими развитием природы.

В трудах И.Г. Гердера обозначилось направление, которое получило название “геософия”. Его идеи уходят своими корнями в труды философов Античности, в теории Ж. Бодена и Ш. Монтескье, но разворачиваются уже в иной - историософской - плоскости, что безусловно было важным шагом в осознании проблем географического детерминизма.

В середине XIX в. с защитой географического направления выступил крупный английский социолог Генри Томас Бокль (1821-1862 гг.). В своем труде “История цивилизации в Англии” (1857-1861 гг.) он доказывает зависимость развития общества от географической среды, в которой выделяет четыре элемента: климат, почву, пищу и общий вид природы. По его мнению производство и распределение полностью зависит от этих условий. “Энергия и правильность в самом труде совершенно зависят от влияния климата”, - пишет Г. Бокль [5, c. 20], считая, что “распределение богатств и их производство подчиняется исключительно географическим законам природы, сила которых непреодолима” [Там же, c. 21].

Г. Бокль полагает, что в силу географических особенностей жарких стран их жители нуждаются в меньшем количестве пищи, чем жители холодных стран, поэтому при равенстве других условий рост народонаселения в жарких странах идет быстрее, чем в холодных. Отсюда он делает вывод о том, что законы климата через пищу связываются с законами народонаселения, следовательно, и с законами распределения богатств.

Подобно своим предшественникам - Ж. Бодену, Ш. Монтескье, И.Г. Гердеру - Г. Бокль также полагает, что у жителей стран с холодным климатом характер более смелый и предприимчивый, чем у народов жарких стран. С климатом английский социолог связывает возникновение неравенства и угнетения народов. Так как, по его мнению, “неравномерное распределение богатств Индии произошло от особенностей климата и пищи,... и нет ничего удивительного в том, что в этой стране огромное количество населения угнетено жесточайшей бедностью и остается в состоянии бессмысленного унижения, изнемогая под бременем беспрерывных несчастий” [Там же, c. 23].

Ибо, считает Г. Бокль, климат Индии обрекает свои народы на состояние, не допускающее неповиновения любому, кто хочет и может приказывать: “Сила этих законов так непреодолима, что везде, где только проявилось их действие, они держали народы в постоянном подчинении. Нет примера в истории, чтобы в какой-нибудь тропической стране при значительном накоплении богатства народ избегнул такой судьбы, нет примера, чтобы вследствие жаркого климата не оказалось избытка пищи, а вследствие избытка пищи - неравномерного распределения сперва богатства, а за ним и политического, общественного влияния” [Там же, c. 31].

В отличие от своих предшественников Г.Т. Бокль переводит исследование географического детерминизма в новую, социальную плоскость, что привело в конечном итоге к геополитике, что вполне отвечало насущным требованиям Британской империи в ее политике по удержанию власти в колониях.

К середине XIX в. в Европе сформировалась географическая школа социологии, в основе ее лежали идеи античных авторов, расширенные введением новых понятий - климата, ландшафта, почв, и вытекающая из них теория географически детерминированного развития общества.

Возникновение такой школы было связано с географическим открытием различных стран мира и колонизацией их европейцами. Неудивительно, что европейская географическая школа социологии однозначно поставила знак неравенства между Европой и всем остальным миром, указывая либо на излишнюю жару, либо на излишнюю суровость климата. В принципе, она распалась на два основных направления - это течение историософии (О. Шпенглер) и геополитическую теорию экспансии европейцев в отношении своих метрополий и остального мира.

С конца XIX до середины XХ вв. суть западноевропейской географической школы социологии мало изменилась, найдя своих продолжателей в лице североамериканских геополитиков и немецких теоретиков “жизненного пространства”, обосновавших имперские притязания фашистов.

Географическое направление особенно широко было представлено в Германии. Среди представителей немецкого течения в ХХ в. были Ф. Ратцель (1844-1904 гг.) и К. Хаусхоффер (1869-1946 гг.).

Ф. Ратцель в своем труде “Человечество как жизненное явление на земле” развивает мысль о том, что судьба народов обусловливается почвой, а также растительным и животным миром. “Почва, ландшафт не только дает поле деятельности народам и снабжает их пищей, но и принуждает их кооперироваться, климат определяет долю влаги и тепла, достающихся этим народам, а растительный и животный мир снабжает их средствами пропитания, одеждой и украшениями;... принадлежность страны к известному полушарию, к известной части света, к полуострову, архипелагу, близость морей, рек, пустынь - все это определяет ход истории” [124, c. 103].

Все приведенные суждения Ратцеля не подлежат сомнению, но выводы, которые он делает, – чистая политика, и к пониманию роли географического детерминизма никакого отношения не имеют. Вкратце они сводятся к следующему: “Если какой-либо народ в течение своего исторического развития был небогато одарен землей, - пишет Ратцель, - то его высшее призвание... в улучшении своего географического положения путем захвата лучших земель” [Там же, c. 104].

Продолжатель его идей К. Хаусхоффер, крупный военный, в отличие от своего предшественника говорил не столько об экспансии, сколько о союзе географически обусловленных стран, подчеркивая, что “географическое положение страны предопределено, как естественный закон” [Там же, c. 17]. Он писал о государстве как о живом “сверхсуществе”, о живом организме, где все теснейшим образом взаимосвязано - климат, ландшафт, характер народа, на нем проживающего. К. Хаусхоффер, несмотря на свое высокое положение в Вермахте, дважды был узником гестапо и концлагерей. Был приверженцем евразийства и знал его создателей, выступал за континентальный блок - союз Германии, СССР и Японии. Интересен его взгляд на геополитику: “Политическая география рассматривает государство с точки зрения географического пространства, а геополитика - пространство с точки зрения государства” [Там же, c. 9].

Во второй половине XX в. идеи геополитики не исчезли, а приняли форму как глобального противостояния Восток - Запад, так и мелких региональных конфликтов. И исчезновение одной из крупнейших империй Евразии - СССР - явилось их следствием.

§ 2. Российская школа географического детерминизма

Немногочисленные памятники древнерусской письменности (“Повесть временных лет” Нестора, “Поучения” Владимира Мономаха) дают право утверждать, что уже первые славяне высказывали идеи о влиянии географии на развитие и существование различных племен, и в первую очередь самих славян: “И жили между собою в мире поляне, древляне, северяне, родимичи, вятичи и хорваты” [95, c. 8]. Сами названия уже несут информацию о различном географическом положении племен и специфике их уклада.

В “Повести временных лет” Нестор акцентирует привязанность славян к речному торговому пути, который, как известно, пролегал по Волге и Дону, что отражает влияние на славянские племена ландшафтов. “Экономико-географическое единство региона, в котором сочетались зональные и азональные (речные долины) ландшафты, определяло необходимость создания целостной хозяйственной системы, где части не противостоят друг другу, а дополняют одна другую”, - писал Л.Н. Гумилев” [32, c. 468].

Это можно назвать той задачей, которую ставил российский ландшафт перед племенами славян, на нем живших.

Географические идеи русских летописцев проявляются в осознании ими различия лесного и степного ландшафтов, различия между оседлыми земледельческими племенами, привязанными к тем или иным речным системам, и кочевыми степными племенами, жизнь которых также обусловлена ландшафтом. При этом бытующее мнение о постоянном противостоянии “леса” и “степи” не совсем точно отражает суть дела. “Вмещающие ландшафты древних русичей были не столько лесные массивы, сколько лесостепи, ополья и речные долины”, - считает Л. Гумилев [32, c. 469]. “При этом русские не хотели жить в степях, без реки и леса, а половцам в лесу было бы слишком трудно пасти скот. Но в телегах, топорищах, посуде половцы нуждались, а русским было удобно получать по дешевым ценам мясо и творог. Обменная торговля, не дававшая наживы, связывала степняков и славян лесостепной полосы в экономикогеографическую систему” [Там же, c. 468].

Общий лейтмотив древнерусской мысли - это идея объединения народов, являющаяся отражением осознания особенностей географической среды, вмещающей славянские племена. Это в дальнейшем отразил П.Н. Савицкий в своей работе “Россия как особый географический мир”, характеризующийся отсутствием выхода к теплым незамерзающим морям и резкой континентальностью климата. Природа материка Евразия изначально “подсказывала” племенам, на нем проживающим, что единственный путь их выживания и процветания - это обращение внутрь материка и кооперация усилий по освоению данной географической среды.

Следующая основная идея древнерусских писателей - это идея государственности, получившая мощную поддержку в православии и еще больше укрепившаяся в период монгольского нашествия, идея, по сути своей, также являющаяся отражением тех требований, которые предъявляла окружающая географическая среда славянам и их соседям по континенту.

Вот как это обстоятельство отразил Н.А. Бердяев в “Русской идее”: “Русская мысль свидетельствует о существовании русской идеи, которая соответствует характеру и призванию русского народа. Русский народ - религиозный по своему типу и по своей душевной структуре, русские люди любовь ставят выше справедливости. Русская религиозность носит соборный характер. Христиане Запада не знают такой коммюнатарности, которая свойственна русским. Все это черты, находящие свое выражение не только в религиозных течениях, но и в течениях социальных. Если брать православие не в его официальной, извращенной форме, то в нем больше свободы, больше чувства братства людей,... меньше властолюбия, чем в христианстве западном. У русского народа нет той любви к величию историческому, которым так пленены народы Запада. Народ, обладающий величайшим в мире государством, не любит государства и власти. Верно, что германская и русская идеи противоположны друг другу. Германская идея есть идея господства, преобладания, могущества, русская же идея есть идея коммюнатарности и братства людей и народов. Русские менее семейственны, чем западные народы, но безмерно более коммюнатарны. У русских иное чувство земли, и сама земля иная, чем у Запада. Русским чужда мистика расы и крови, но очень близка мистика души” [10, c. 236].

Качество, которое Бердяев называет коммюнатарностью, Мечников - кооперацией, Гумилев - комплиментарностью, суть отражение потребности в освоении огромных, необъятных просторов России, дабы они стали родными для всех племен, в ней проживающих.

После оформления русской государственности идеи географической предопределенности переросли в политику объединения и кооперации всех племен и народов, живущих в данном географическом мире. Но в отличие от европейской геополитики, имеющей целью возвышение Европы, проистекающее из ее географического положения, и принижение других народов, живущих в неблагоприятных (с ее точки зрения) географических условиях, а следовательно отсталых, русская географическая доктрина строилась на изначальном равенстве всех народов.

В начале XIX в. в России вместе с проникновением западных учений, и в первую очередь позитивизма, происходит формирование собственно географических идей параллельно со становлением географии как науки. И в этом важную роль сыграла немецкая географическая школа.

Одним из первых ее представителей, стоящих у истоков географических идей в России, был Карл Максимович Бэр (1792-1876 гг.). В своей работе “О влиянии внешней природы на социальные отношения отдельных народов и историю человечества” он утверждал, что “судьба народов определяется наперед и как бы неизбежно природою занимаемой местности” [12, c. 43]. Он считал, что физическими свойствами местности заранее определена судьба народов и целого человечества и что “ход всемирной истории, конечно, более определяется внешними физическими условиями” [Там же, c. 56].

Впервые в отечественной литературе именно К. Бэр провел мысль об определяющей роли рек в распространении цивилизации, которую впоследствии развивали С.М. Соловьев и Л.И. Мечников.

В научном творчестве крупнейшего естествоиспытателя XIX в. академика К.М. Бэра немаловажное место занимает проблема географического детерминизма. Это отражается в его многочисленных трудах по истории и географии. Бэр явился главным инициатором и организатором крупнейшего учреждения России - Русского географического общества, основанного им вместе с адмиралом Ф.П. Литке и Ф.П. Врангелем в 1845 г. Он был первым председателем отделения этнографии и принимал активное участие в издательской деятельности. В своем произведении “Карманная книжка для любителей землеведения” К. Бэр развил мысль об отношении истории и географии, о том, что состояние земли, деление ее на твердую почву и водные пространства, горные массивы и пустыни и обусловленные этим делением климатические условия оказывают влияние на историю народов. Он относился к числу тех ученых, которые считали, что история человечества становится понятной лишь благодаря изучению географических отношений, и, следовательно, география, является основой для изучения мировой истории.

Кроме К. Бэра следует отметить немецкого географа Карла Ритте-

ра (1779-1859 гг.), сыгравшего немаловажную роль в формировании идей отечественного географического детерминизма. “Не следует ли попытаться, - писал он, - взглянуть на историю человека и народов с менее известной до сих пор стороны, со стороны сцены их всеобщей деятельности - земли в ее существенном отношении к человеку, а именно - внешней поверхности земли; определить картину и жизнь природы во всей ее взаимной зависимости, установить частные и общие законы природы этой поверхности как в неподвижных формах, так и в оживленных, органических образованиях. Только после систематического изучения всей системы природных явлений земной поверхности как единого целого появятся условия для научного определения сути “отношений между человеком и географией” [124, c. 54]. Проблему отношений между человеком и географической средой многие современники считали основной в трудах К. Риттера.

Он считал, что земля создана богом для человека как его жилище, арена деятельности и воспитательный дом, поскольку природа оказывает через географию большое нравственное влияние.

Человек теснейшим образом связан с географическими условиями местности, в которой он живет. Еще теснее, чем отдельный человек, с местностью - своей родиной - связан народ. “Мир человека в своем физическом и духовном развитии многообразно обусловлен земною корою” [Там же, c. 18].

Риттер рассматривал влияние на жизнь народов формы материков, особенностей рельефа земной поверхности, климатических условий, обращая особое внимание на Россию: “Удобная форма берегов (наличие гаваней) полезна для мореходства, а следовательно, для развития сношений с другими странами и материками и торговли, горные страны служат препятствием для сношений, но и охраняют народы, равнины удобны для создания сухопутных способов сообщения, как в России. Климатические условия влияют на жизнь людей в той степени, в какой содействуют или мешают существованию человека” [Там же, c. 55].

Есть у Риттера и историко-географические, т.е. историософские взгляды:”Только соответствие между народом и его родиной и положением государства в ландшафте и человеческой жизни содействует и обуславливает процветание народов в мировой истории” [Там же]. Он полагает, что “существует решительная зависимость человека от географии страны” [Там же].

С 1829 г. труды К. Риттера и многие его журнальные работы начали публиковаться в России. К началу 40-х гг. в русской литературе имя К. Риттера встречалось повсеместно, причем сопровождалось эпитетами “знаменитый”, “гениальный” и т.д. Его лекции в Берлине слушали С.М. Соловьев, И.В. Кириевский и многие другие ученые. Все без исключения русские географы и историки того времени, бывавшие в Европе, называют его своим учителем. Он оказал влияние на создание Русского географического общества в 1846 г.

Ф.П. Литке, первый вице-председатель общества, писал: “Влияние берлинского профессора выразилось в основании Географического общества и журналов (между прочим, Российского географического общества в Санкт-Петербурге и кружка Фролова в Москве), в оживлении географической литературы, в улучшении школьного преподавания, в новых экспедициях и т.д.” [13, с. 19].

Все это объясняется большим интересом и глубоким знанием К. Риттером русской географии и ландшафтов. Именно поэтому его считают одним из основателей русской географической школы.

В России последователями географического направления были такие видные ученые, как С.М. Соловьев (1820-1879), В.О. Ключевский (1841-1911), Л.И. Мечников (1838-1888). В своих работах они стремились найти реальную основу общественного развития. И в качестве методологического принципа они использовали географический детерминизм.

Выдающийся русский ученый С.М. Соловьев в своей “Истории России с древнейших времен” так приступает к обоснованию особенностей отечественной истории: “Перед нами обширная равнина: на огромном расстоянии от Черного до Белого и от Балтийского до Каспийского моря путешественник не встретит никаких сколько-нибудь значительных возвышенностей, не заметит ни в чем резких переходов. Однообразие природных форм исключает областные привязанности, ведет народонаселение к однообразным занятиям, однообразие занятий ведет к однообразию в обычаях, нравах, верованиях, одинаковость нравов, обычаев и верований исключает враждебные столкновения, одинаковые потребности указывают одинаковые средства их удовлетворения, и равнина, как бы ни была обширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет областью одного государства: отсюда понятна обширность Русской государственной области, однообразие частей и крепкая связь между ними” [106, c. 78]. Это рассуждение С.М. Соловьева проникнуто духом европейской, и в частности немецкой (Риттера), идеи о влиянии ландшафта на формирование государства.

Продолжением идей Ж. Бодена и Ш. Монтескье является мысль историка о том, что однообразие природных форм ведет к однообразию занятий и т.д. Этой теории связи между естественными условиями географической среды и характером быта и уклада восточных славян С. Соловьев придает новое звучание, а именно: он пытается объяснить и духовную жизнь народа.

В общей социологической структуре связей русской и мировой истории с природой историк выдвигает на первый план географический фактор. Он резко выделяет преимущества географических условий существования государств Западной Европы перед условиями Восточной Европы. При этом он делает упор именно на различное влияние географии на общественное развитие.

“При первом взгляде на Европу, - пишет он, - нас поражает различие между двумя ее неравными половинами - западною и восточною... Первая мысль при этом, что две столько разнящиеся между собою половины Европы должны были иметь очень различную историю. Мы знаем, как выгодны для быстрого развития общественной жизни соседство моря, длинная береговая линия... удобства естественных внутренних сообщений, разнообразие форм, отсутствие громадных, подавляющих размеров во всем, благорастворение воздуха, без африканского зноя и азиатского мороза; эти выгоды отличают Европу перед другими частями света; на эти выгоды указывают как на причину блестящего развития европейских народов, их господства над народами других частей света. Но, указывая на эти выгоды, должно разуметь только Западную Европу, ибо Восточная их не имеет; природа для Западной Европы, для ее народов была мать; для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, - мачеха” [Там же, c. 78].

В “Истории России” С. Соловьева встречаются многочисленные взлеты теоретической мысли, доказывающие неудовлетворительность общего метода европейской школы, которым он пользуется, и преимущества добытого им рационального ядра. Так, из идей о непосредственном влиянии естественных условий на деятельность человека укажем на следующие соображения историка о взаимной связи природы и человека: “Природа роскошная, с лихвой вознаграждающая и слабый труд человека, усыпляет деятельность последнего, как телесную, так и умственную... природа более скупая на свои дары, требующая постоянного и нелегкого труда со стороны человека, держит всегда последнего в постоянном возбужденном состоянии: его деятельность не порывиста, но постоянна, постоянно работает он умом, неустанно стремится к своей цели” [Там же].

Из главнейших факторов исторического развития историк выделяет три: 1) географический - природа страны; 2) этнографический - характер “племени”, к которому принадлежит народ; 3) внешний - соприкосновение с другими народами.

С.М. Соловьев последовательно обнаруживает объективную связь ровного ландшафта с отечественной историей славянских народов. Такая тенденция развития им философии истории вполне отчетливо обозначилась, например, в характеристике объективного воздействия условий географии Московского центрального пространства, этой обширной открытой равнины с умеренным климатом, на деятельность здешних племен - земледельцев. Эта равнина не везде равно плодородна и в самых плодородных местах уступает южным пространствам, но “зато почти везде способна к обрабатыванию, следовательно, везде поддерживает деятельность, энергию человека, побуждает к труду и вознаграждает за него” [Там же, c.12].

Рассматривая отношения России и Европы, уже в IV томе “Истории России” С.М. Соловьев обращает внимание на различные оценки в западноевропейской историософии Европы как устойчивого образования и России как колонизующейся страны. “На Западе камень, горы разделили территорию и с самого начала обеспечили устойчивость государственных образований с прочными замками и городскими укреплениями. У нас - дерево, лес, непрочные деревянные строения и городские частоколы, где ничего не привязывает к месту, не создает прочной оседлости” [Там же, c. 14]. С. Соловьев выступает здесь как ученый, использующий наработанный европейской школой инструментарий в виде всеобщих законов географического детерминизма для объяснения русской истории. При этом он избежал реакционной геополитики, шовинистских и расистских настроений, присущих европейской школе геосоциологии, и попытался научно объяснить объективную взаимосвязь России с мировой историей и природой как взаимодействие определенной общественной организации русского общества с конкретными условиями географической среды и обусловленным временем историческим движением других народов и государств.

Определенных успехов в поисках своей теории о взаимосвязи географии и общества добились и другие представители географического направления в русской социологии. Проводит сходную с С.М. Соловьевым линию преемственности и традиций и “Курс русской истории” В.О. Ключевского. С точки зрения общеисторического значения в нем представляет реальный интерес прежде всего сравнительная характеристика географических условий Европы и Азии. В определенном отношении В.О. Ключевский повторяет С.М. Соловьева, но дает эту характеристику в еще более яркой форме, объемно, рисуя географический объект с точки зрения потенциальных возможностей человеческой деятельности. Он пишет: “Две географические особенности отличают Европу от других частей света и от Азии преимущественно: это, во-первых, разнообразие форм поверхности и, во-вторых, чрезвычайно извилистое очертание морских берегов. Известно, какое сильное и разностороннее действие на жизнь страны и ее обитателей оказывают обе эти особенности. Европе принадлежит первенство в силе, с какой действуют в ней эти условия. Нигде горные хребты, плоскогорья и равнины не сменяют друг друга так часто и на таких сравнительно малых пространствах, как в Европе. С другой стороны, глубокие заливы, далеко выдающиеся полуострова, мысы образуют как бы береговое кружево западной и южной Европы. Здесь на тридцать квадратных миль материкового пространства приходится одна миля морского берега, тогда как в Азии одна миля морского берега приходится на сто квадратных миль материкового пространства. Типичной страной Европы в обоих этих отношениях является южная часть Балканского полуострова - древняя Эллада” [56, c. 71]. Мысль В.О. Ключевского особенно убедительна, если смотреть на предмет конкретно-исторически: удобное географическое положение Европы, несомненно, играло положительную роль в развитии общественных отношений в странах этой части света, особенно в прошлом, когда зависимость человека от природы была достаточно велика.

Что касается русской географической среды, то высказывания В.О. Ключевского о ее влиянии на развитие народа отличаются оригинальностью, реализмом исторической перспективы, не утратившим своего научного и практического значения и в современных условиях. В отличие от С.М. Соловьева, линию которого В.О. Ключевский развивает в главном, автор “Курса русской истории” поэтизирует русскую географию, раскрывает ее красоту художественно, монументально, с большим лирическим чувством и не дает особых преимуществ перед ней географии Западной Европы с точки зрения потребности практических действий человека.

Методологически проблему отношения человека к природе на основе географических и исторических материалов России В.О. Ключевский решает комплексно. Наиболее важные его положения сводятся к следующему:

1. Несомненно, что человек в своей деятельности то приспосабливается к географической среде, к ее особенностям, то приспосабливает их к себе самому, к своим потребностям, от которых не хочет или не может отказаться, и в этой двухсторонней борьбе с самим собой и с географической средой вырабатывает свою сообразительность и характер, энергию, понятия, чувства и стремления, а частью и отношение к другим людям. И чем больше географическая среда дает возбуждения и пищи этим способностям человека, тем шире раскрывает она его внутренние силы, тем ее влияние на развитие окружаемого ею населения должно быть признано более сильным, хотя бы это влияние географической среды сказывалось в деятельности человека, ею возбужденной и обращенной на ее же самое.

2. Законами жизни географической среде отведена своя сфера влияния в исторической судьбе человечества, и все стороны ее деятельности в одинаковой мере подчинены этой деятельности... Рассуждая теоретически, “не на точном основании исторического опыта”, географическая среда с особой силой действует на те стороны человеческой жизни, которыми сам человек непосредственно входит в ее область как физическое существо...

Здесь выражаются две группы отношений: 1) человек и географическая среда во взаимодействии, 2) взаимодействие и обусловленность материальных и духовных процессов.

Влияние географической среды на общество В.О. Ключевский пытается рассмотреть через действие человека на природу, отмечая положительные и вероятные отрицательные стороны этого действия. В этой связи важно его мнение не только о благотворных, но и об угрожающих явлениях человеческого влияния на географическую среду. Заслуга В.О. Ключевского в том, что он первый в русской науке XIX в. поставил серьезную проблему о необходимости обеспечить гармоническое взаимодействие законов окружающей среды с производственными усилиями современного человека. Нарушение этой гармонии объективно противопоставляет окружающую среду человеку, внешние естественные условия его материальным потребностям. В.О. Ключевский пишет: “Культурная обработка окружающей среды человеком для удовлетворения его потребностей имеет свои пределы и требует известной осмотрительности: увеличивая и регулируя энергию физических сил, нельзя истощать их и выводить из равновесия, нарушая их естественное соотношение. Иначе окружающая среда станет в противоречие сама с собой и будет противодействовать видам человека, одной рукой разрушая то, что создала другой, и географические условия, сами по себе благоприятные для культуры, при неосмотрительном с ними обращении могут превратиться в помехи народному благосостоянию” [56, c. 66-67].

Под таким тезисом можно подписаться и сегодня, особенно под предупреждением потомкам о том, что природную среду нашей страны сравнительно легко можно вывести из равновесия неумелыми действиями, разрушающими взаимодействие ее естественных сил. Ключевский обращает внимание на необходимость оберегать верховья рек, бороться с оврагами и летучими песками, беречь почвенные богатства России. Географический детерминизм в теории В.О. Ключевского в значительной мере проявляет себя, когда он пытается непосредственно из географии вывести историю русского народа, его хозяйственный и политический строй, его психологию и нравственные принципы. Ученый делает шаг навстречу историзму в поисках “тайны” общественного развития. Можно сказать, что в общих чертах он продолжает линию как европейской школы (И. Гердер), так и отечественной (С.М. Соловьев), но уже модернизируя ее, пытаясь адаптировать европейский рационализм к русской почве. Он уже менее схематичен, чем С.М. Соловьев, при этом четко держится основного тезиса - географического детерминизма.

В конце прошлого столетия сторонником географического направления в социологии и одним из оригинальных мыслителей русской школы являлся видный социолог, географ и публицист Лев Ильич Мечников, о взглядах которого речь пойдет в следующей главе. Оригинальность его взглядов состоит в том, что он придал им характер историзма и теоретически четко развил их.

“Я стремлюсь, - пишет он, - изучить скрытую внутреннюю связь между различными историческими фазами и течениями, общими всем цивилизованным народам, и той географической средой, в которой жили и развивались эти народы” [75, c. 26]. Рациональным моментом его теории является и то, что он создал ее в противовес западным расистским теориям.

Его высоко ценил видный русский философ Г.В. Плеханов, который также отдал дань идее географического детерминизма. Г.В. Плеханов (1856-1921 гг.) отметил в своей концепции истории мировой общественной мысли значение географического детерминизма. Будучи убежденным марксистом, пропагандистом материалистического понимания истории, он подверг тщательному анализу теории русских геосоциологов. Г.В. Плеханов сближал точку зрения геосоциологии с взглядами К. Маркса и рассматривал географический фактор как равноценный элемент в условиях общественного развития человечества. Отмечая роль географического детерминизма в развитии общества, он стоял на позициях географического направления в социологии, противопоставлял географический детерминизм всем консервативным системам религиозно-идеалистического толка, субъективизму в широком смысле слова. С этих позиций Г.В. Плеханов анализировал труды С.М. Соловьева, В.О. Ключевского, Л.И. Мечникова и др.

В “Истории русской общественной мысли”, рассматривая суждения С.М. Соловьева, он пишет: “за точку исхода всего рассуждения берутся известные материальные условия существования - в данном случае (у Соловьева) свойства поверхности восточной половины Европы” [94, т. XX, c. 34]. Г.В. Плеханов обнаруживает у автора “Истории России” элементы исторического материализма в объяснении того, как влияла географическая среда на общественное развитие России. “Это очень ценные мысли, - пишет он, - до сих пор слишком мало принимаемые в соображение теми писателями, которые задумывались о причинах относительной самобытности русского исторического процесса” [Там же, c. 35].

При этом у С.М. Соловьева Г.В. Плеханов подчеркивает мысль о том, что особенности окружающей географической среды определяют характер производительной деятельности человека. “Из теории историка вытекает, - замечает он, - что однообразие естественных условий, характеризующее Восточно-Европейскую равнину (удаленность от моря и гор), было неблагоприятно прежде всего для успехов ее населения в области экономического развития” [Там же, c. 36]. Г.В. Плеханов отмечает реалистический момент во взглядах С. Соловьева, справедливость его умозаключений относительно характера влияния однообразных естественных средств на экономическую и духовную жизнь славян. И так как экономическое развитие (в данных или других географических условиях) в конечном счете определяет развитие общественно-политическое и духовное, по мнению Г.В. Плеханова, то философия истории, претендующая на научность, не может исключить из экономического фактора и совокупную активную роль внешней природы: “Поэтому с указанием С.М. Соловьева на “географические условия”, вызывающие однообразие занятий, непременно должен считаться всякий, кто желает выяснить себе ход русского общественного развития” [Там же].

С точки зрения исторического материализма Г.В. Плеханов также разбирает теорию В.О. Ключевского, выделяя момент, когда Ключевский приходит к выводу, что “экономический момент” предшествует политическому” [Там же, c. 16]. При этой он критикует его за то, что профессор В. Ключевский не может преодолеть географическую аргументацию “Наказа” Екатерины II, составленного на основе “Духа законов” Ш. Монтескье, поскольку вторая посылка “Наказа”, призванная обосновать принцип самодержавной власти, звучит так: “Россия по своему естественному, т.е. географическому, протяжению должна иметь самодержавный образ правления” и не устраняется критической переработкой В.О. Ключевским принципа географического детерминизма” [Там же, c. 19-20].

Основателем русской географической школы был Л.И. Мечников (1838-1888 гг.) - русский философ, географ и публицист. Задумав философский труд, посвященный истории всей цивилизации, он успел написать только первую его часть. В 1889 г. она была издана его другом - известным французским географом Элизе Реклю под названием “Цивилизации и великие исторические реки”. В этом труде Л. Мечников выступает как сторонник геоприродных факторов в развитии общества. Что же повлияло на формирование его взглядов?

В конце 60-х – начале 70-х гг. XIX столетия на умы деятелей прогрессивной интеллигенции все белее заметное воздействие стал оказывать позитивизм. Возникновение и широкое распространение позитивистской философии связано с огромными изменениями в производстве и науке, вызванными первой промышленной революцией конца XVIII в. Бурное развитие естествознания способствовало повышению общественной ценности научного знания. Популярность позитивизма объясняется наличием в этой теории рациональных моментов: критического отношения к метафизике старого идеализма, внимания к категориальному аппарату, использования метода естественных наук.

Л.И. Мечников считал, что в природе действует закон сосуществования и солидарности. Солидарность и кооперация в его понимании - это не только главный фактор эволюции органического мира, но и двигатель общественного прогрессивного развития. Его концепция солидарности подчеркивает коллективистское начало в человеке.

В основе философских взглядов Л.И. Мечникова лежит метод “положительной философии” позитивизма, но это не значит, что вся она была им принята. Свое отношение он высказал словами: “... одно дело теория, другое дело метод. А позитивизм есть искреннее и серьезное применение научного метода к области, для него закрытой “ [75, с. 62].

Немало времени уделил Л.И. Мечников изучению социологии. Однако анализ современной ему общественной науки привел его к выводу, что социология не накопила еще достаточно эмпирического материала, чтобы сформулировать важнейшие законы общественного развития.

Выступая протит агностицизма, отстаивая геоприродные детерминанты в развитии социума, философ пришел к выводу, что “природа внушает населению одно из двух: смерть или солидарность и кооперация” [94, с. 50].

Давая общую оценку философскому наследию Л.И. Мечникова, можно сказать, что его теория социального прогресса на основе геоприродных факторов стала основой русской географической школы.

Основные положения его теории, по мнению большинства ученых, сводятся к выявлению геоприродного фактора развития социума.

В теориях сторонников географической школы важнейшей является такая формула: геоприродная среда определяет психический склад людей, который, в свою очередь, выступает в качестве двигателя истории.

Л.И. Мечников, хотя и разделял основные идеи географического направления, сумел с иных позиций рассмотреть проблему взаимосвязи природы и общества. Он пытался раскрыть механизм взаимодействия между природой и обществом. И.Г. Лиоринцевич, подчеркивая это достоинство социологических взглядов Л.И. Мечникова, пишет: “... русский социолог впервые исследовал не только непосредственное воздействие географической обстановки на социальные отношения людей, но и прослеживал обратный ход - влияние общества на природу, изучал взаимодействие среды и общества, изменчивый характер последнего во времени” [102, c. 93]. Считая человеческое общество частью материального мира, постоянно взаимодействующей с природой, Мечников полагал, что общественная наука должна исследовать это взаимодействие. Сам он так определяет важность и актуальность стоящей перед ним задачи: “... вопрос о том, насколько по существу географическая среда способна обусловливать общественный строй и исторические судьбы живущего в ней человечества остается еще до сих пор одним из вопросов, наименее разработанных и уясненных в научном направлении” [75, c. 231].

Физико-геологическая обстановка, растительный и животный мир, климат и атмосфера, по мнению Л.И. Мечникова, сопутствуют течению жизни. Ученый пишет: “... укажем на многочисленные примеры образования общественных агрегатов исключительно благодаря существованию каких-либо полезных растений или животных” [Там же, c. 75]. При этом Л.И. Мечников, будучи сторонником эволюционной теории Чарльза Дарвина, полагал, что человек не сотворен богом и “не существует как нечто готовое, данное природою”, а “представляет собою продукт трудного и исполненного драматических эпизодов процесса приемственного совершенствования” [Там же, c. 68]. Вступая в отношения со средой, человек, по причине низкого уровня развития сознания, по причине того, что у него мал опыт, “... состоит по отношению к природе в жалком положении раба...” [Там же, c. 138]. Но отношение к миру изменяется тогда, когда “... человек понемногу научается управлять по крайней мере некоторыми из наилучше знакомых ему явлений природы...” [Там же, c. 139].

Л.И. Мечников придавал решающее значение в появлении цивилизаций гидросфере. Он считал, что водные пути (реки, моря и океаны) больше, чем другие элементы геоприродной среды (климат, почва и т.д.), содействуют развитию общества и распространению цивилизации. Рекам он отвел исключительную роль по сравнению с другими геоприродными условиями в силу того, что “река во всякой стране является как бы выражением живого синтеза всей совокупности физико-географических условий и климата, и почвы, и рельефа земной поверхности, и геологического строения данной области” [Там же, c. 68]. По мнению ученого, цивилизации первоначально образуются на берегах великих “исторических” рек, потом постепенно распространяются, концентрируются вокруг Средиземноморья и, наконец, захватывают океаническое побережье. Четыре древнейших великих культуры расцвели и развились на территории великих речных стран: на берегах Хуанхэ зародилась и выросла китайская культура, в бассейне Инда и Ганга - индийская культура, в междуречье Тигра и Евфрата возникла ассиро-вавилонская культура, а древний Египет, как это утверждал еще Геродот, был “даром” Нила. Исторические реки сыграли в жизни цивилизаций особую роль, так как они обладают отличительными особенностями. Все они обращают орошаемые ими страны”... то в плодородные житницы, питающие миллионы людей за труд нескольких дней, то в чумные болота, усыпанные трупами бесчисленных жертв” [Там же]. Секрет “исторических” рек в том, что их природа принуждает людей прибегать к солидарному труду, чтобы избежать смерти. Нужны совместные усилия прибрежного населения, обычно пестрого по расовой принадлежности, языку, обычаям. Для успешного земледелия необходимы сложные ирригационные сооружения, нужна совместная деятельность многих тысяч людей. Возникают первые государства, наука и культура, так как для того, чтобы не погибнуть, нужно подчинить реку (научиться предвидеть ее разливы и управлять ими), а для этого требуются разносторонние знания и строгая организация труда (деспотическая).

“Два фактора - географическая среда и способность людей к приспособлению через организацию коллективного труда” [Там же, c. 69] - являются, по мнению Л.И. Мечникова, основой первых цивилизаций. Он считает, что “ход истории нельзя поставить в прямую зависимость от сознательной деятельности людей, ибо тогда надо признать, что люди добровольно и вполне сознательно наложили на себя ярмо деспотии, стали сначала рабами, потом крепостными и, наконец, наемными рабочими” [Там же].

Рассматривая влияние природных условий на общественную жизнь, Л.И. Мечников отмечает, что “элементы, влияющие на развитие общества, являются изменчивыми, откуда неопровержимо вытекает, что и исторические судьбы народов, живущих в каких бы то ни было странах, должны постоянно меняться” [Там же]. При этом он отказался от “географического фатализма” и указал, что “... причину первобытных учреждений и их последующих изменений следует искать не в самой среде, а в тех соотношениях, которые возникают между средой и природными способностями ее обитателей, к участию в кооперации и солидарном общественном труде” [Там же, c. 55-56]. Ученый ищет действительные связи человеческого общества с природой, пытается выяснить меру влияния физико-географической среды на развитие цивилизации, выявить реальную связь между природной средой и социальной эволюцией. А такая связь действительно существует. Географическая среда оказывает влияние на темпы исторического развития человечества. Известно, например, что благоприятные условия природной среды способствуют развитию производства, а неблагоприятные тормозят это развитие. Л. Мечников заметил переменное значение природных условий в развитии человечества и на этом основании разделил географические условия Земли на три зоны: 1) околополярную; 2) жаркую; 3) умеренную. Все три зоны имеют различную естественную ценность для трудовой деятельности и, следовательно, для возникновения и развития цивилизации. Условия околополярной и жаркой зоны “делают невозможным развитие могущественных общественных организаций в их области” [Там же, c. 56], потому что первая зона имеет слишком суровый климат, а жители второй получают от природы все необходимое и “по этой самой причине лишены единственного стимула к труду, к изучению окружающего мира и к солидарной деятельности” [Там же, c. 67].

Единственно пригодна для развития сильной цивилизации умеренная зона. Рассуждения Мечникова по этому поводу вполне реалистичны. Он считает основным условием для зарождения исторической жизни и прогресса потребность постоянного и напряженного труда, которого не существует в жарком климате, где природа вела человека как “ребенка на помочах” и не делала его развитие естественной необходимостью. Суровая и бедная природа околополярной зоны требовала от человека слишком больших усилий для сохранения собственной жизни и оказывала отрицательное влияние на его духовное развитие, особенно на ранних ступенях общественного развития. Огромный фактический материал (данные географии, этнографии, истории, культуры и т.д.), которым оперировал ученый, позволил ему утверждать, что именно в умеренном поясе не случайно, а закономерно (в силу наличия “единственного стимула к труду”) возникли древнейшие цивилизации: Египетская, Китайская, Индийская и т.д. С точки зрения исследователя М.Г. Федорова, Л.И. Мечников применил метод историзма в двух случаях:”... в строгом разграничении географических областей в определении их переменного внешнего влияния на историю человеческой деятельности и в том, что великие исторические цивилизации Мечников считает результатом способа труда, экономических отношений, развившихся в соответствующих географических условиях” [121, c. 55]. На наш взгляд эта точка зрения не только верна, но и представляет собой осмысление нового аспекта теоретического наследия этого ученого.

Л.И. Мечников в развитии проблемы взаимосвязи общества и природы пошел дальше Ш. Монтескье и Г. Бокля, так как из его концепции следует, что геоприродные условия не являются абсолютной детерминантой общественной жизни. Этот аспект взглядов Мечникова на проблему отношения общества и природы ближе всего к точке зрения русского историка С.М. Соловьева. Очевидно, что Л.И. Мечников и С.М. Соловьев пришли к выводу: производственная деятельность зависит от геоприродных условий. Это значит, что природа воздействует на историю опосредованно, через производственную деятельность людей. Л. Мечников подчеркивает стремление “... изучить скрытую связь между различными историческими фазами и значениями... и строго определенною совокупностью топографических и геоприродных условий” [75, c. 78]. Он называет выводы некоторых ученых (например, Мишле), причинно связывавших географический характер каждой французской провинции с ее историческими судьбами, устанавливавших прямую зависимость исторических событий от космических явлений, “телеологическими фантазиями” и “ошибочными дедуктическими обобщениями” [75, c. 73].

В трактовке исторического процесса Л.И. Мечниковым прослеживаются элементы диалектики. Так, например, он пишет: “... в истории, точно так же, как и в природе, развитие никогда не идет по прямой линии” [Там же, c. 23]. Отмечая непрерывное развитие общества, он пришел к мысли о закономерности исторического процесса. “Капризное по внешнему виду переселение культур в разные эпохи из одних стран в другие в течение веков культурной ценности различных географических местностей, по видимому столь случайное, на самом деле замечательно регулярно и подчиняется стройному порядку” [Там же, c. 23]. Исторические события в понимании социолога, как и проявления природы, отнюдь не представляют, как это кажется при поверхностном наблюдении, хаотического нагромождения событий, эпизодов. Напротив, все, происходящее в истории, подчинено необходимым законам и взаимосвязано. Социологические законы Л.И. Мечников считал особыми, не сводимыми к законам природы. “Законы биологии, - писал он, - так же неспособны объяснить нам явления общественности, как и законы механические... неспособны объяснить органическую жизнь” [76, c. 41]. Следует отметить, что Л.И. Мечников в понимании социологического закона более точен, чем русский историк В.О. Ключевский, включивший природную среду в содержание общественного закона. В теории исторического процесса В. Ключевского природный фактор превращен в одну из исторических сил, “создающих и направляющих людское общество” [56, т. I, c. 239].

Историю человечества Л.И. Мечников подразделил на три периода в соответствии со своей идеей о преобладающей роли гидросферы в возникновении цивилизации:

1. Речной период (Древние века), который включает в себя историю древнейших цивилизаций: Египта, Индии, Месопотамии, Китая. Все эти цивилизации возникли в бассейнах “исторических” рек.

2. Среднеземноморский период (Средневековье), начинающийся с основания Карфагена и завершающийся с началом правления Карла Великого.

3. Океанский период (Новое время), характеризующийся выходом цивилизации на побережья океанов (особенно Атлантического).

Анализ данной периодизации показывает, что ее позитивным моментом является вера в прогрессивное развитие. Созданная Л. Мечниковым схема периодизации истории показывает, что исторический процесс с точки зрения социолога представляет собой последовательную смену этапов.

Осмысление истории как изменяющегося процесса привело Мечникова к мысли о единстве исторического процесса. Это единство утверждается им не только в смысле связи между этапами исторического процесса, но и участия различных народов в общем историческом творчестве. Он противник изоляции наций и, в принципе, всем народам отводит в истории одинаковую роль [75, c. 65-106]. Все народы, с точки зрения ученого, несмотря на разный уровень их развития, звенья единого исторического движения, смысл которого заключается в прогрессе, в свободе. Ученый находит возможным истолковать прогресс в истории как изменения “в общественном самосознании, которые... заменяют угнетение свободой и солидарность по принуждению добровольной и сознательной солидарностью” [Там же, c. 56].

Многие исследователи говорили в связи с этим тезисом об анархическом уклоне Л. Мечникова, о стремлении социолога обосновать анархический идеал. В. Келле и М. Ковальзон утверждали, что Л. Мечников “пытался доказать, что исторический процесс с необходимостью идет от деспотии к анархии” [121, c. 85].

На наш взгляд, такое истолкование концепции исторического процесса Л.И. Мечникова слишком узко. С нашей точки зрения, эти авторы не заметили в концепции исторического процесса русского социолога еще одного нюанса - способа труда, который он положил в основание выделения форм социальной жизни. Так, древние речные цивилизации характеризуются преобладанием деспотического строя, опирающегося на рабство как способ труда; во втором - морском - периоде широко распространяется олигархическое правление, характеризующееся крепостническим способом труда; в третьем - океаническом - периоде, где воплощаются великие принципы Свободы, Равенства, Братства, провозглашенные французской революцией, применяется система наемного труда. То, какой в обществе будет способ труда, с точки зрения Л. Мечникова, зависит от геоприродных условий. Он доказывает, что в древнем Египте могла быть только деспотическая форма правления, основанная на рабском труде: “В египетской долине, как и всюду, во всем свете, политический и социальный строй населения естественно и логически вытекает из отношений между характером кооперативной деятельности, определяемой средой...” и “способности жителей к приспособлению” [75, c. 107]. Из этих положений следует, что Л.И. Мечников выводит необходимость истории не из “духа”, а из природы.

Очерк 2. ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ ОБЩЕСТВЕННЫХ ЯВЛЕНИЙ КОСМИЧЕСКИМ ФАКТОРОМ

По общепринятому мнению, идеи космизма, в той или иной степени, присутствуют в трудах большинства русских мыслителей. Отечественные философы стремились к установлению строго доказуемых истин не для избранных народов или наций, а для всех мыслящих людей.

Анализируя природу вселенского бытия, К.Э. Циолковский, А.Л. Чижевский, В.И. Вернадский и многие другие пытались вскрыть внутреннюю взаимосвязь, ту причину, которая образует мир как целое.

В русской космологической школе стремление к цельному познанию и острое чувство реальности тесно сочетаются с верой во все многообразие опыта, как научного, так и более утонченного, интуитивного, дающего возможность глубже проникнуть в строение бытия. Русские философы доверяют интуиции, нравственному и эстетическому опыту, указывающим нам высочайшие цели, но, прежде всего, они опираются на научную причинность, которая устанавливает связь человека с миром и космосом.

Главная задача русских космистов заключается в том, чтобы разработать теорию о мире как едином целом, которая бы опиралась на все многообразие опыта. Сциентистский, или естественнонаучный опыт дает нам наиболее важные данные для решения этой задачи. Только благодаря научной причинности, реализованной в космизме, мы можем придать нашему миросозерцанию окончательную завершенность и раскрыть сокровенный смысл вселенского существования. Философия, принимая во внимание этот опыт, неизбежно становится космизмом.

Многие русские мыслители посвятили всю свою жизнь разработке всеобъемлющих космологических учений. Космические идеи как выражение проблем причинности наиболее плодотворно нашли свое отражение в работах основоположника русского естественнонаучного космизма К.Э. Циолковского (1857-1935 гг.).

Будущий ученый родился в Рязанской губернии в семье лесничего. В начале 1867 г. он простудился и в результате болезни почти полностью потерял слух. Из-за глухоты ему пришлось оставить учебу в Вятской гимназии и учиться самостоятельно.

В 1879 г. К.Э. Циолковский сдал экстерном экзамены на звание уездного учителя математики и начал свою преподавательскую деятельность. Уже в эти годы он проявлял интерес к проблемам космоса, и первой его работой в этой области явилось “Свободное пространство” (1883 г.).

С 1892 г. К.Э. Циолковский переехал в Калугу, где преподавал сначала в реальном, затем в женском епархиальном училище. Увлекался “звездопла-ванием”, теоретические проблемы которого изложил в знаменитой на весь мир работе “Исследование мировых пространств реактивными приборами” (1903 г.). Начиная с 90-х гг., К.Э. Циолковский создал труды, посвященные мировоззренческим проблемам: “Этика или естественные основы нравственности” (1903 г.), “Нирвана” (1914 г.), “Монизм Вселенной” (1925 г.) и др.

Русский мыслитель К.Э. Циолковский обосновал применение реактивного принципа для полетов в мировом пространстве и создал новое научное направление - ракетодинамику и астронавтику, став тем самым “отцом” русской космонавтики.

Наряду с научно-техническими аспектами освоения космоса К.Э. Циолковский в философско-художественных эссе (отчасти изданных в Калуге самим автором, а главным образом хранившихся до недавнего времени в архиве ученого) разрабатывал “космическую” философию и “астросоциоло-гию” - монизм, противопоставляемый им как религиозному дуализму духа и тела, так и “пессимистическому” материализму, не отвечающему, по мнению ученого, на вопрос о казуальности Вселенной. Исходя из причинности явлений, жизненной чувствительности и одушевленности всех форм и ступеней материи, К.Э. Циолковский строил свою монистическую доктрину вокруг идеи “атома” - бессмертного элементарного существа, которое переживает различные судьбы, путешествуя из одного конгломерата или организма к другому.

В статье “Космическая философия”, написанной в 1935 г., опубликованной только в 1981 г. в книге “Русский космизм”, К.Э. Циолковский пишет: “Иные думают: мы имеем годы жизни и дециллионы лет небытия! Не есть ли это, в сущности, небытие, так как бытие в массе небытия незаметно и то же, что капля в океане воды!”

Но дело в том, как пишет К.Э. Циолковский, что небытие не отмечается временем и ощущением. Поэтому причинный ряд принимает вид пунктирной линии, но не прерывается, ибо время необратимо и составляет как бы рамки для причинно-следственной связи, это казуальная структура Вселенной. И кусочек материи подвержен бесчисленному ряду жизней, хотя и разделенных громадными промежутками времени, но сливающихся субъективно в одну непрерывную и, делает вывод К.Э. Циолковский, прекрасную жизнь.

Отсюда же вытекает космическая этика К. Циолковского: обмен атомами в космосе принуждает все разумные существа к нравственной круговой поруке и к заботе о мировом целом, где атомы рассеиваются и курсируют после исчезновения их обладателя.

“Мы сомневаемся всюду распространенной жизни”, - пишет К.Э. Циолковский. Конечно, на планетах нашей системы возможно если не отсутствие жизни, то ее примитивность, слабость,... как находящейся в особенно неблагоприятных условиях температуры вещества. Но млечные пути, или спиральные туманности, имеют каждые миллиарды светил. У каждого из них множество планет, и хотя один из них имеет планету благоприятных условий. Значит, по крайней мере, миллион миллиардов планет имеют жизнь и разум не менее совершенные, чем наша планета.

К.Э. Циолковский прежде всего антропокосмист. Вечную философскую проблему “человек и космос” он переводит на новый уровень, поскольку у русского ученого человек превращается в активную силу, преодолевающую земные границы и воздействующую на космос. Он считает, что человек взаимосвязан с космической жизнью Вселенной, человеческая цивилизация зависит от эволюции космоса. В неопубликованной работе “Необходимость космической точки зрения” он пишет: “Судьба существа зависит от судьбы Вселенной. Поэтому всякое разумное существо должно проникнуться историей Вселенной. Необходима такая высшая точка зрения”. Применяя космические пространственно-временные масштабы к человечеству, К.Э. Циолковский считает, что, хотя по сравнению с вечным космосом человечество молодо и только начинает свое развитие, хотя в силу земных законов бытия оно с той же необходимостью, как оно возникло, должно погибнуть, связь человека с космосом, освоение новых видов вещества и энергии откроет ему выход в космос и, следовательно, путь к непрерывному прогрессу и бессмертию. “Солнце еще просуществует как источник жизни биллионы лет, - пишет ученый, - и человечеству предстоит в этот невообразимый период идти вперед и прогрессировать - в отношении ума, тела, нравственности, познания и технического могущества. Впереди его ждет нечто блестящее, невообразимое”.

Объективным добром “космическая этика” К.Э. Циолковского признает процессы усложнения и стратификации во Вселенной, поскольку блаженство атомов обеспечивается их пребыванием в сложных, благоустроенных организмах. “Грядущие тысячи и миллионы лет усовершенствуют природу человека и его общественную организацию. Человечество обратится как бы в одно могущественное существо под управлением своего “президента”, - считает он.

Современное состояние космоса свидетельствует, полагает ученый, о торжестве творческих, антиэнтропийных сил жизни и разума над уравнительными, энтропийными тенденциями и над тягой материи к абсолютной организации, что означает “тепловую смерть”. С этой точки зрения космологический прогресс предстает у Циолковского как ряд циклических усовершенствований бытия. Разумные существа, населяющие, по Циолковскому, Вселенную, давно наладили благополучный ход космической эволюции, а Земля с ее муками биологического и социального становления оставлена ими как своего рода заповедник для естественного обновления жизненных форм, и участь Земли исключительна. “Могущественному населению высшей планеты каждой солнечной системы будут доступны не только планеты этой системы, но и все околосолнечное пространство. Оно эксплуатируется на пользу населения, как и вся солнечная энергия. Население рассеивается по всему околосолнечному пространству. Объединению подлежит не только каждая планета, но и вся их совокупность и все эфирное население, живущее вне планет и в искусственных жилищах. Итак, после объединения каждой планеты неизбежно настанет объединение каждой солнечной системы.

Могущество их так велико, что они общаются между собой не только особыми телеграммами, но и лично, непосредственно, как знакомые. Тысячи лет требуются для этого путешествия, но и тысячи лет живут иные жители солнечных систем, ибо миллиарды лет грядущего развития любой планеты дадут населению каждой и неопределенно долгую жизнь.

Образуется союз ближайших солнц, союз союзов и т.д., где предел этим союзам - трудно сказать, так как Вселенная бесконечна”.

К.Э. Циолковский был энтузиастом и идеологом космического расселения человечества в Солнечной системе и других звездных мирах. В отдаленном будущем предполагалась полная биохимическая перестройка обитателей Земли (“По истечении тысячи миллионов лет ничего несовершенного, вроде современных растений, животных и человека, на Земле уже не будет. Останется одно хорошее, к чему неизбежно приведет разум и его сила”.) и превращение их в разумные “животно-растения”, непосредственно перерабатывающие солнечную энергию; таким образом, носители разума в будущем максимально эмансипируются от среды обитания.

К.Э. Циолковский считал, что существует как минимум три фактора увеличения потенциала бессмертия человеческой цивилизации. Это научно-технический прогресс, расширенное воспроизводство разумных существ и расселение их в космосе, объединение космической цивилизации в одно целое. С того момента, когда человек начнет реализовывать эти факторы своего существования, “не природа будет играть и распоряжаться им, а он природой”, - резюмировал ученый в неопубликованной работе “Этика, или Естественные основы нравственности” (1903 г.). Другими словами, во-первых, человечество призвано глобально и бесконечно совершенствовать космическую природу при одновременном вечном самосовершенствовании, во-вторых, быть в этом процессе активным началом.

К.Э. Циолковский различал земное и космическое существование человечества: земное - это его “младенческое состояние”, а космическое бытие человечества - совершенно иное, высшее его состояние. Если Коперник разрушил представление об исключительности Земли во Вселенной, то К.Э. Циолковский своей знаменитой формулой “человечество не останется на Земле” (1911 г.) продолжил эту традицию.

В начале ХХ в. космические идеи в русской философии выдвигались и русским ученым-космистом А.Л. Чижевским (1897-1964 гг.). Родился будущий ученый 26 января в местечке Цехановец Гродненской губернии. Учился и закончил Московский археологический институт (1917 г.) и Московский коммерческий институт (1918 г.), был в 1918-1922 гг. вольнослушателем физико-математического и медицинского факультетов Московского университета. В 1917 г. А.Л. Чижевским была защищена магистерская диссертация “Русская лирика XVIII века”, а уже через год на историко-филологическом факультете Московского университета он успешно защищает диссертацию “Исследование периодичности всемирно-исторического процесса” на степень доктора всеобщей истории. В 1922 г. получает звание профессора археологического института в Москве. В 1917-1927 гг. преподавал в Московском университете и археологическом институте. В 1922-1924 гг. был консультантом Биофизического института. К 1924 г. было готово 900-страничное исследование, но издано было в Калуге лишь краткое извлечение из него под названием “Физические факторы исторического процесса”, вызвавшее противоречивые отклики. К.Э. Циолковский выступил в калужской газете с благожелательной рецензией в адрес молодого ученого, создавшего “новую сферу человеческого знания” - космо-гелиобиологию, в которой показал зависимость всех функций живого от состояния космоса и процессов на Солнце. В 1924-1931 гг. А.Л. Чижевский работал в лаборатории зоопсихологии Главнауки и Наркомпроса. В 1931 г. назначен директором созданной им Центральной научно-исследовательской лаборатории ионификации.

Если в 1920 г. в СССР теории А.Л. Чижевского воспринимались как новые футуристические проекты зарождающейся советской науки, в 30-е годы это отношение изменилось, ревизионизм затронул и научную сферу. Его идеи стали расценивать как “материалистическую маскировку” мистицизма, ибо выводы о зависимости социальных процессов от космического фактора не вписывались в теорию классовой борьбы.

Совершенно иначе восприняло идеи А.Л. Чижевского международное сообщество. В 1939 г. его избрали одним из почетных президентов первого Международного конгресса по биологической физике и космической биологии в Нью-Йорке. “Гениальные по новизне идеи, по широте охвата, по смелости синтеза и глубине анализа труды поставили профессора Чижевского во главе биофизиков мира и сделали его истинным Гражданином мира, ибо труды его - достояние человечества”, - так говорилось в специальном меморандуме, принятом на конгрессе. Его называли “Леонардо да Винчи двадцатого века”, биофизики мира выдвинули А.Л. Чижевского на соискание Нобелевской премии в области науки, однако учитывая положение СССР в 40-е гг. эта процедура не была доведена до конца.

Карьера ученого была прервана необоснованным арестом в январе 1942 г., в ходе следствия исчезло 150 папок с научными материалами, собранными ученым, пропал рукописный труд “Морфогенез и эволюция с точки зрения электронов” - результат кропотливейшей работы. Впереди были 15 лет лагерей и ссылки: 7 лет лагерей на Северном Урале, 8 лет поселения в Караганде. То, что в эти долгие и страшные годы Чижевский выжил, можно расценивать лишь как чудо, ведь он с детства не отличался крепким здоровьем, обладал необычайно тонкой нервной системой, реагировавшей на малейшие гео- и гелиовлияния. По его переписке, недавно вышедшей в свет, можно только предполагать, что его спасло “лагерное творчество” - стихи, живопись, скромное экспериментирование в медблоке, общение с другими “политическими”, среди которых было немало крупных ученых, воспоминания детства и необыкновенная сила духа. Реабилитирован ученый был спустя 5 лет после смерти Сталина, в 1958 г. С этого года он научный консультант лаборатории аэроионификации и кондиционирования воздуха, а с 1962 г. – ее руководитель. Скончался он 20 декабря 1964 г.

Большая часть физико-химических процессов на Земле, по А. Чижевскому, представляет собой результат воздействия космических сил, которые всецело обусловливают жизненные процессы в биосфере. Более того, органический мир в каждый момент самым чутким образом отражает в себе перемены или колебания, имеющие место в космической среде. “Живое связано со всей окружающей природой миллионами невидимых, неуловимых связей - оно связано с атомами природы всеми атомами своего вещества. Каждый атом живой материи находится в постоянном непрерывном соотношении с колебаниями атомов окружающей среды - природы; каждый атом живого резонирует на соответствующие колебания атомов природы. И в этом воззрении сама живая клетка является наиболее чувствительным аппаратом, регистрирующим в себе все явления мира и отзывающимся на эти явления соответствующими реакциями своего организма” [ 123, с. 10].

“Итак, - пишет А.Л. Чижевский, - возникает основной вопрос: можем ли мы изучать организм как нечто обособленное от космотеллурической среды? Нет, - отвечает ученый, - не можем, ибо живой организм не существует отдельно, вне этой среды, и все его функции неразрывно связаны с нею” [Там же].

“Действительно, - продолжает он, - физические и химические процессы, происходящие в окружающей среде, вызывают соответствующие изменения в физико-химических, физиологических отправлениях живого организма, отражаясь на его сердечно-сосудистой, нервной деятельности, на его психике и, наконец, на его поведении. Так, колебание атмосферного давления, степень влажности воздуха, температура, количество солнечного света и т.д. вызывают колебания в состоянии многих функций нашего организма, нашего нервного тонуса, в той или иной степени и, в конце концов, отражаясь на нашем поведении. Бесконечно велико количество и бесконечно разнообразно качество физико-химических факторов окружающей нас со всех сторон среды - природы. Мощные взаимодействующие силы исходят из космического пространства. Солнце, Луна, планеты и бесконечное число небесных тел связано с Землею невидимыми узами. Движение Земли управляется силами тяготения, которые вызывают в воздушной, жидкой и твердой оболочках нашей планеты ряд деформаций, заставляют их пульсировать, производят приливы. Положение планет в Солнечной системе влияет на распределение и напряженность электрических и магнитных сил Земли” [Там же, с. 12].

Таким образом, кроме географической оболочки Земли в понятие “среды” как детерминанты биологической и социальной форм организации материи А.Л. Чижевский включает космическое пространство - факт принципиальной мировоззренческой значимости. Отсюда следует вывод, что развитие органического мира на нашей планете не автохонный, замкнутый исключительно на самом себе, процесс, а результат комплексного действия земных и космических сил, из которых вторые являются главными.

“Но наибольшее влияние на физическую и органическую жизнь Земли, - пишет А.Л. Чижевский, - оказывают радиации, направляющиеся к Земле со всех сторон Вселенной. Они связывают наружные части Земли непосредственно с космической средой, роднят ее с нею, постоянно взаимодействуют с нею, а потому и наружный лик Земли, и жизнь, наполняющая его, являются результатом творческого воздействия космических сил. А потому и строение земной оболочки, ее физикохимия и биосфера являются проявлением строения и механики Вселенной, а не случайной игрой местных сил” [Там же].

А.Л. Чижевский с помощью медико-статистических исследований установил синхронность долгопериодических колебаний вспышек и угасаний разного рода эпидемий и колебаний солнечной активности, которая в среднем кратна одиннадцатилетнему циклу. Его исследования динамики природы в космическом измерении позволили выделить долгопериодичные (60, 35 лет и 11,1 г.), среднепериодичные и краткопериодичные колебания активности Солнца и биосферы, а также спорадические и резонансные влияния космоса, которые затем были подтверждены экспериментально и ныне признаны естественными науками о человеке, его биологическом и социальном здоровье.

“Радиации представляют собой, - пишет А.Л. Чижевский, - прежде всего электромагнитные колебания различной длины волн и производят световые, тепловые и химические действия. Проникая в среду Земли, они заставляют трепетать им в унисон каждый ее атом, на каждом шагу они вызывают движение материи и наполняют стихийной жизнью воздушный океан, моря и сушу. Встречая жизнь, они отдают ей свою энергию, чем поддерживают и укрепляют ее в борьбе с силами неживой природы. Органическая жизнь только там и возможна, - утверждает А.Л. Чижевский, - где имеется свободный доступ к космической радиации, ибо жить - это значит пропускать сквозь себя поток космической энергии в кинетической ее форме” [Там же].

Заслуживает внимания также вывод А.Л. Чижевского о наличии взаимодействия различных составляющих биосферы между собой. Он считал, что подобно тому, как сложная совокупность метеорологических явлений воздушного океана представляет собой органическое целое, так и еще более сложная система биологических феноменов Земли должна рассматриваться как нечто органически взаимосвязанное. Любые местные нарушения не могут не отразиться на ходе общих процессов этого целого, но рано или поздно, в том или ином звене, наступает компенсаторный процесс, стремящийся вернуть равнодействующие всех сил к норме. Эти наблюдения предостерегают от упрощенных толкований гелиобиологических проявлений солнечно-земных связей. Влияние уровня солнечной активности на жизненный тонус макро- и микробиосферы, по А.Л. Чижевскому, сказывается не только на долгопериодичных колебаниях, но и на кратковременных, спорадических импульсах в жизнедеятельности любой биосистемы, особенно в моменты повышенной солнечной активности, характеризующейся наибольшей напряженностью как физико-химического состояния среды, так и функционирования организмов. Этим, по А.Л. Чижевскому, объясняются разного рода девиации в жизни людей - нервные срывы, аномальные психические реакции, патологические всплески в социальном поведении и т.д. Он был убежден, что мы лишь отчасти приблизились к пониманию той огромной роли, которую играет солнечная радиация в органической жизни Земли. “Люди и все твари земные, - пишет ученый, - являются поистине “детьми Солнца”, созданием сложного мирового процесса, имеющего свою историю, в котором наше Солнце занимает не случайное, а закономерное место наряду с другими генераторами космических сил” [Там же, с. 14].

Несомненно, что глобальным возбудителем жизнедеятельности Земли является излучение Солнца, весь его спектр, начиная от коротких - невидимых - ультрафиолетовых волн и кончая длинными - красными, а также все электронные и ионные потоки. Они служат “передатчиками состояния” и заставляют каждый атом поверхностных оболочек Земли резонировать созвучно тем вибрациям, которые возникли на центральном теле нашей системы. В великом разнообразии проявлений этого резонанса, где наша мысль тонет в беспредельности форм, красок и звуков, мы мало-помалу научились понимать связность и общность разрозненных явлений и представлять их в единой синтетической картине жизни солнечно-земного мира. Великолепие северных сияний, цветение розы, творческая работа, мысль - все это, по мысли А. Чижевского, проявления лучистой энергии Солнца.

Наука уже точно знает, что возникновение жизни на Земле главным образом обязано солнечной энергии.

Однако не только при помощи фотосинтеза или термических явлений, полагает ученый, Солнце осуществляет свое влияние на жизнь Земли, особое влияние на живые организмы оказывают некоторые части солнечного спектра. В понимании этого явления наука только начала прокладывать свои пути. И несомненно, что гениальные предвидения ученого, еще в 1928-1929 гг. получившего доказательство данного явления, ставят его в один ряд с величайшими учеными ХХ в.

Еще в 30-е гг. А.Л. Чижевский был убежден, что при помощи прогнозов суточных и месячных колебаний деятельности Солнца можно предвидеть нежелательные явления в биосфере и социальной сфере, путем тех или иных профилактических мер избегать их опасных последствий. “Мы привыкли придерживаться грубого и узкого антифилософского взгляда на жизнь как на результат случайной игры только земных сил. Это, конечно, неверно; жизнь, как мы видим, в значительно большей степени есть явление космическое, чем земное. Она создана воздействием творческой динамики космоса на инертный материал Земли. Она живет динамикой этих сил, и каждое биение органического пульса согласовано с биением космического сердца - этой грандиозной совокупности туманностей, звезд, Солнца и планет”, - таков основной вывод ученого [Там же].

Русский космист одним из первых показал, что развитие биосферы протекает под непосредственным воздействием физических факторов космоса и что космические ритмы влияют на процессы в живой природе на всех уровнях организации биологических систем - от индивидуальных организмов до популяций и этносов. Ученый установил корреляцию между циклами деятельности Солнца и целым рядом явлений в биосфере, в том числе миграциями животных, эпидемиями, пандемиями, эпизоотиями и т.д. А.Л. Чижевский еще в 1915-1916 гг. начал изучение физических воздействий внеземного происхождения на возникновение, распространение на Земле и интенсивность таких явлений, как эпидемии, а также на динамику ряда процессов в социосфере. Результаты этих исследований были представлены в книге “Физические факторы исторического процесса” (1924 г.).

В ней он утверждает, что существует “предрасположение к поведению человеческих масс в зависимости от степени энергетической деятельности Солнца”. Этот раздел своего учения он назвал гелиотараксией, а зависимость социальных процессов от солнечной активности считал основным законом этой отрасли знаний.

А.Л. Чижевский по праву считается основателем космической биологии, изучающей зависимость всех функций живого от деятельности Солнца и состояния космоса. Резкое усиление солнечных потоков через воздействие на нервную и гормонально-эндокринную систему индивидуальных организмов приводит к повышенной коллективной возбудимости, вспышкам агрессии и экстремальному поведению. Поскольку нервно-психическая система человека чутко реагирует на изменение солнечной активности, эти изменения отражаются и на психической возбудимости человеческих коллективов, повышая или понижая их реактивность.

Вот как это описывал А.Л. Чижевский: “В 1915 г. я впервые поставил вопрос: в какой мере зависит живая клетка в своей физиологической жизни от притока космических радиаций и от тех колебаний или изменений, которым подвержено солнечное излучение?... Статистические исследования с несомненностью показали, что в те годы, в те месяцы и недели, когда электромагнитная и радиоактивная деятельность Солнца увеличивается, на Земле, на разных ее материках, в различных странах, увеличивается также число массовых феноменов, например, заболеваний, смертности от разных причин и др. Изучение такого влияния могло быть осуществлено только при условии большого числа статистических данных, в то время как наблюдения за отдельными индивидами не могли дать ничего верного в этом направлении. В ходе исследований были обнаружены замечательные соответствия между солнечными и земными феноменами” [123, с. 15].

По теории А.Л. Чижевского, “бомбардировка” Земли солнечными агентами переводит потенциальную нервную энергию больших групп людей в кинетическую, неудержимо и бурно требующую разрядки в движении и действии. Все эти проявления, по сути, очень схожи со вспышками пассионарности в теории этногенеза Л.Н. Гумилева, где описывается непреодолимое желание пассионариев к действиям, как правило, связанное с риском для жизни - “антиинстинкт”, так его назвал Л.Н. Гумилев. А.Л. Чижевский высчитал, что в период минимальной солнечной активности наблюдается 5% массовых социальных движений, а во время максимума - 60%. Все крупнейшие мировые социальные катаклизмы приходятся на годы активности Солнца. Пока нет такой корреляции по вспышкам пассионарности, но их совпадение, скорее всего, весьма вероятно.

В то же время мы знаем, что периодическая деятельность Солнца - процесс неоднозначный. Есть веские основания полагать, что этот процесс находится в определенной зависимости от размещения планет солнечной системы в пространстве, от их расположения по отношению друг к другу и к Солнцу. Но и это еще не предел причинной цепочки взаимовлияния макромира. Вся Солнечная система является частью системы звезд нашей Галактики. Вполне вероятно, что активность Солнца и биологические явления на Земле суть эффекты одной общей причины - великой электромагнитной жизни Вселенной.

А.Л. Чижевский писал: “Статистически мною было установлено, что солнечная активность оказывает непосредственное влияние на сердечно-сосудистую, нервную и другие системы человека, а также на микроорганизмы... Но это только начало науки, ... мы еще очень далеки от вскрытия тонких деталей, которые, несомненно, существуют в сложном комплексе влияния космической среды на человека” [123, с. 15]. И, продолжая его гениальное предвидение, можно сказать, что в этих причинах и есть разгадка пассионарных взрывов этногенеза Л.Н. Гумилева.

Действительно легко это доказать, если вспомнить, что даже небольшое изменение в температуре нашего Солнца должно было бы повлечь сказочные, невероятные изменения во всем органическом мире. А таких важных факторов, как температурный, очень много: космическая среда несет нам сотни различных, постоянно изменяющихся и колеблющихся время от времени сил. Одни электромагнитные радиации, идущие от Солнца и звезд, могут быть разделены на очень большое число категорий, отличающихся одна от другой длиной волны, количеством энергии, степенью проницаемости и многочисленными другими свойствами. Корпускулярные, радиоактивные излучения, космическая пыль, газовые молекулы, которыми наполнено все пространство мира, являются также могущественными создателями земной жизни и вершителями ее судеб. Изменение некоторых качеств космической или проникающей радиации могло бы мгновенно уничтожить всякую жизнь на Земле или до неузнаваемости изменить ее формы. Ультрафиолетовые лучи Солнца с короткой длиной волны могли бы губительно повлиять на всю биосферу, если бы они не задерживались ничтожной толщины слоем озона в верхних областях атмосферы.

Итак, А.Л. Чижевский исходил из того, что физические поля планеты и ее окружение должны учитываться в числе основных причин, влияющих на состояние биосферы, от одноклеточных организмов до биосферной целостности. Он впервые увидел общемировой пульс, великую динамику природы в ее космическом измерении, различные части которой созвучно резонируют одна с другой. Эта точка зрения в течение десятилетий встречала сопротивление со стороны традиционно мыслящих естествоиспытателей и философов. Но после смерти ученого была признана целесообразность дальнейшего развития его идей и всестороннего изучения его научного наследия.

А.Л. Чижевский выявил следующие детерминанты: материя обусловлена категорией времени, жизнь - ритмом, а человеческое общество - темпом. Человек же, “плавая в утлом челне”, представляет мир “хаотическим и беззаконным существом. Но стоит ему подняться высоко над бурной поверхностью, как картина, обозреваемая им, совершенно изменяется, - писал ученый, - шум и смятение больше не тревожат его, и с высоты он видит, как величественно и равномерно движутся громады волн, то поднимаясь, то опускаясь, в движении этом он отмечает строгую гармонию” [123, с. 28].

Таким образом, работы А.Л. Чижевского явились важной вехой в развитии космической причинности, ибо он расширил диапазон исследований до уровня “космос - биосфера - социосфера”. Главная его заслуга - открытие тотального влияния солнечной активности на динамику жизнедеятельности в биосфере, в том числе стихийно-массовые явления в человеческом обществе.

Впервые среди ученых, исследовавших детерминанты социума, понятие “среда” трактуется не просто как непосредственные географические условия (реки, ландшафт, климат и т.д., и т.п.), а как планетарные условия в единстве с космосом. Жизнь - явление в большей степени космическое, нежели земное, как полагал А.Л. Чижевский. Поэтому человек отражает все колебания среды - географических условий планеты и космоса - синхроннопериодически, спорадически, резонансно. Поведение этносов, обществ отзывчиво на влияние космоса, особенно, как мы полагаем, на излучение Солнца. Это позволяет утверждать, что история человечества детерминирована развитием Солнца. Соответственно можно расширить понятия среды и ее (благоприятных и неблагоприятных) детерминант, выявить закон о “космичности пульса природы и человека” как всеобщий и объективный процесс. Сам А.Л. Чижевский не претендовал на философское осмысление открытых и исследованных им явлений, однако его творчество должно быть отнесено к величайшим философским вершинам. Им, по сути, создана оригинальная парадигма философского знания - космобиологический взгляд на всю совокупность природных, человеческих и этнических процессов и явлений.

И наконец, наиболее плодотворной, отвечающей современному уровню развития науки является ноосферная парадигма В.И. Вернадского.

В.И. Вернадский родился 12 марта 1863 г. в семье петербургского профессора политэкономии И.В. Вернадского. После окончания гимназии он поступил на физико-математический факультет, который успешно окончил в 1885 г.

Главным своим учителем В. Вернадский считал В.В. Докуча-

ева (1846-1903 гг.), основателя генетического почвоведения, который в своем фундаментальном труде “Русский чернозем” первым доказал, что почва есть “естественно-историческое, вполне самостоятельное тело”, продукт жизнедеятельности растительных и животных организмов. Это был ученый-учитель, умевший мечтать и передавать ученикам свою мечту о новом, синтетическом естествознании, которое соединит в единую систему живую и неживую природу. Его мечта определила генеральное направление научного творчества В.И. Вернадского.

В 1890 г. В.И. Вернадский начал преподавать в звании приват-доцента. В 1891 г. он защитил магистерскую, а в 1897 г. - докторскую диссертацию. С 1898 по 1911 гг. он профессор минералогии и кристаллографии Московского университета. Однако в 1911 г. вместе со многими другими коллегами он покинул университет в знак протеста против репрессивных мер правительства, ограничившего автономию этого вуза. С 1906 г. ученый начал работать в Академии наук, и в 1912 г. был избран академиком. Он единственный участвовал в работе сразу трех академических отделений: химического, геолого-минералогического и физико-математического. С расширением круга научных интересов и исследований В.И. Вернадский особую заботу проявляет о создании научных центров, учреждений, комиссий и проведении ежегодных научных экспедиций в различные районы страны. Ученый стал инициатором создания и руководителем ряда академических комиссий: радиевой (1910 г.), по изучению производительных сил России (1915 г.), по истории науки, философии и техники (1921 г.), по изотопам (1939 г.), по урану (1940 г.). В 1921 г. он участвовал в создании Радиевого института, в 1927 г. организовал в Академии наук отдел живого вещества, преобразованный с 1929 г. в первую в мире Биогеохимическую лабораторию. В. Вернадский был организатором и первым президентом Украинской академии наук (с 1919 г.), членом Чехословацкой (1926 г.) и Парижской (1928 г.) Академий.

В 1922-1929 гг. ученый активно работал в крупных научных центрах и библиотеках мира, сотрудничал с выдающимися зарубежными научными деятелями: Г. Дришем, Э. Геккелем, П. Тейяр де Шарденом, А. Бергсоном, Э. Резерфордом, М. Кюри, Ф. Жолио-Кюри и другими. Общение с представителями мировой науки позволило ему находиться в центре передовых философских и научных исследований. Кроме того, с уверенностью можно говорить о В. Вернадском как основателе научной школы, его замечательными учениками, последователями и соратниками стали А.Е. Ферсман, А.П. Виноградов, Д.И. Щербаков, К.А. Власов, К.А. Ненадкевич, В.Г. Хлопин, Б.Л. Дичков и др.

К 1929 г., времени возвращения В.И. Вернадского из Парижа, Академия наук теряет свою самостоятельность, она заполняется так называемыми “красными академиками”, внедренными для сохранения “чистоты” науки. В. Вернадский стал одной из первых их мишеней; “философские комиссары” - от И. Презента до А. Деборина - сделали из него “знамя всех реакционных сил”; его обвинили в витализме, мистицизме, антиматериализме и т.д. “Варваризация” жизни и культуры, упадок науки угнетали его, но он морально и материально помогал ссыльным коллегам, протестовал и ходатайствовал об их освобождении перед властями, размышлял над происходящим. Его неоднократно приглашали к себе сын Георгий (профессор истории Йельского университета в США) и дочь (врач-психиатр в Праге). Но с 1938 г. он по милости властей стал “невыездным”. Лишь дневники и переписка с самыми близкими друзьями свидетельствуют о его неприятии “социалистической схоластики”, “морального и умственного гнета”. Он с горечью писал о Родине, которая стала одним из центров “насилия над человечностью”. Очевидно, В.И. Вернадского не постигла судьба многих тысяч других ученых, уничтоженных в ГУЛАГе, лишь по той причине, что он стоял во главе Радиевого института и был председателем комиссии по изучению тяжелой воды; т.е. работал именно в той области науки, которая стыковалась со стратегическими интересами государства.

Годы войны ученый провел в Боровом в Казахстане, где составил хронику своей жизни, историю зарождения и развития основных своих идей и дел. Его последняя статья “Несколько слов о ноосфере” в концентрированном виде выражает то, что он сделал в науке. Умер он, как и его отец, от кровоизлияния в мозг 6 января 1945 г. в Москве и похоронен на Новодевичьем кладбище. Лишь через четверть века с лишним стали выходить его книги, переписка, дневники.

В.И. Вернадский прожил долгую жизнь, захватил разные, весьма контрастные общественно-культурные эпохи, прошел сквозь резкие исторические разломы и повороты. При изучении его наследия поражает чрезвычайная бережность, внимание к чужой мысли, чужим научным достижениям и предвидениям. В.И. Вернадский скрупулезно прослеживает генеалогию важнейших идей, догадок, эмпирических обобщений и теорий. За этим встает и глубокая научная честность, и чувство живой причастности к единой когорте создателей мировой культуры, проходящей через поколения, века, народы. “Десятилетиями, целыми столетиями будут изучаться и углубляться его гениальные идеи, а в трудах его - открываться новые страницы, служащие источником новых исканий; многим исследователям придется учиться его острой, упорной и отчеканенной, всегда гениальной, но трудно понимаемой творческой мысли; молодым поколениям он всегда будет служить учителем в науке и ярким образцом плодотворно прожитой жизни”, - так писал о В. Вернадском его ученик - академик А.Е. Ферсман.

В.И. Вернадский - один из ярчайших представителей русского космизма. Вершинами его творчества в науке стали учения о биосфере и ноосфере - важнейших элементах современной научной картины мира. Его учение ознаменовало переход естествознания от аналитического этапа развития к синтетическому, породившему фундаментальные изменения в механике, физике, химии, биологии, геологии, астрономии. Сущность нового подхода к построению научной картины мира ученый сформулировал в фундаментальных обобщениях. В них говорится о существовании в науке двух типов мировоззрения, или научных картин мира, “двух синтезов космоса” - физического и натуралистического (по современной терминологии – биосферного). В физической картине мира живое практически не принимается во внимание или рассматривается как более сложное проявление физико-химических закономерностей. Вместе с тем, В.И. Вернадский принципиально отвергает старый биологический подход, которым признавалось влияние среды на организм, но обратное воздействие организмов на формирование самой этой среды не признавалось.

Работы В.И. Вернадского по биогеохимии выдвинули на первое место понятие жизни как организованной многоуровневой совокупности живого в единстве со средой обитания. “Геохимия доказывает неизбежность живого вещества для этого круговорота всех элементов и тем самым ставит на научную почву вопрос о космичности, вселенности живого вещества” [18, с. 181]. “Живое вещество” - работа, не увидевшая свет полностью при жизни ученого. Она посвящена рассмотрению жизни как составляющей бытия, материи и энергии.

В.И. Вернадский разработал учение о биосфере. В буквальном переводе термин “биосфера” обозначает сферу жизни, и в таком смысле он впервые был введен в науку в 1875 г. австрийским геологом и палеонтологом Э. Зюссом. Однако задолго до этого под другими названиями, в частности, “пространство жизни”, “картина природы”, “живая оболочка Земли”, это понятие весьма широко бытовало в науке. Первоначально под биосферой понимали только совокупность живых организмов, обитающих на нашей планете. Иногда указывалось на связь живых организмов с географическими, геологическими и космическими процессами, но при этом чаще всего шла речь о зависимости живой природы от сил и веществ неорганической природы. Такова была трактовка термина и ее автором - Э. Зюссом - в книге “Лик Земли” (1909 г.).

Согласно В.И. Вернадскому в состав биосферы входят живое вещество, разнообразные неживые косные тела, а именно: атмосфера, горные породы, минералы и т.п., а также биокосные тела, а именно: почвы, поверхностные воды и т.д. Живое вещество по объему и весу составляет незначительную часть биосферы, но оно играет основную роль в геологических процессах, связанных с изменением облика нашей планеты. Поэтому живое вещество может развиваться только в рамках целостности биосферы. Живые организмы В.И. Вернадский считал функцией биосферы, ее геологической силой [Там же, с. 156]. Таким образом, в биосферной картине мира живое вещество понимается как основополагающая планетарно-космическая сила, способствующая организованности природных процессов.

Следующее обобщение, сформулированное ученым в ходе разработки своей теории, указывает на существование трех раздельных пластов реальности - космических просторов, атомных явлений и жизни, взятых как целостность, при всем резком отличии их пространственно-временных характеристик. Биосфера, по Вернадскому, это целостная биогеохимическая оболочка нашей планеты, развивающаяся по своим внутренним законам [Там же, с. 185]. Главным фактором, основной геологической силой, формирующей биосферу и ее системы, выступает живое вещество, осуществляющее многообразные геохимические и планетарно-космические функции [Там же, с. 245].

“Живое единое целое - монолит жизни - мир организмов биосферы по своим функциям и по положению в земной коре оказался двойственным. Существование большей части живого вещества, мира зеленых растений находится в зависимости лишь от косной материи; этот мир не зависим от других организмов. Зеленые растения сами могут вырабатывать вещества, необходимые для их жизни, пользуясь косными, с жизнью не связанными, химическими продуктами земной коры. Они заимствуют газы и водные растворы из окружающей среды и сами строят бесчисленные азотистые и углеродные соединения, сотни тысяч различные тел, входящих в состав их тканей” [Там же, с. 293]. По В.И. Вернадскому, “земные автотрофные растительные организмы образуют основу единого монолита жизни. Бесконечно различный мир грибов, миллионы видов животных, все человечество могут существовать только в силу биохимической работы зеленых растений. Эта работа возможна лишь благодаря врожденной способности этих организмов превращать излученную Солнцем энергию в химическую энергию” [Там же, с. 294].

Мысль, высказанная еще летом 1917 г. о том, что жизнь есть существенная составная часть мира, что она “всюдна” и “всегдашна”, что она обладает скоростью, давлением, сгущениями, существенно скорректировала, казалось бы, устоявшуюся научную картину мира в сторону биогеохимической компоненты. Новое мировоззрение о “геологической вечности жизни” на планете Земля отразило неожиданный натурально-онтологический взгляд на все в мире, даже на невиданные социальные потрясения, на события в тогдашней России. Этот взгляд на мир дал ученому силы пережить период тягчайших житейских испытаний в 1917-1921 гг. В сущности, это была вершина его творческой мысли, с высоты которой развертывалась затем теория биогеохимической эволюции на Земле и вне ее. В.И. Вернадский ввел понятие биогеохимической энергии; это свободная энергия, образуемая в результате жизнедеятельности природных организмов (живого вещества).

Итак, “в биосфере существует великая геологическая, быть может, космическая сила, планетное действие которой обычно не принимается во внимание в представлениях о космосе” [Там же, с. 288]. Однако действие этой силы на течение земных энергетических явлений глубоко и сильно и должно, следовательно, иметь отражение, хотя и менее сильное, но несомненное, и вне земной коры, в бытии самой планеты. Эта сила есть разум человека, устремленная и организованная воля его как существа общественного. Проявление этой силы в окружающей среде явилось в биосфере, одной лишь частью которой является человечество [Там же, с. 288].

Согласно В.И. Вернадскому, “человек неразрывно связан в одно целое с жизнью всех живых существ, существующих или когда-либо существовавших” [Там же, с. 291]. Однако в последние века человеческое общество все более выделяется по своему влиянию на среду, окружающую живое вещество. “Это общество становится в биосфере, т.е. в верхней оболочке нашей планеты, единственным в своем роде агентом, могущество которого растет с ходом времени со все увеличивающейся быстротой. Оно одно изменяет новым образом и с возрастающей быстротой структуру самых основ биосферы” [Там же, с. 288]. Оно становится все более независимым от других форм жизни и эволюционирует к новому жизненному проявлению [Там же, с. 288]. В.И. Вернадский подчеркивает особый род целостности биосферы: “Как бы далеко наша мысль или наши научные исследования ни уходили в геологическое прошлое Земли, мы констатируем то же явление существования в земной коре единого целого жизни, ее непрерывного и единого проявления. Мы видим жизнь, которая извека в своих неделимых погасает и вновь сейчас же зажигается” [Там же, с. 289].

С появлением человека разумного живое вещество явило такой небывалый по сложности и силе вид энергии, который стал вызывать не сравнимую с иными ее формами миграцию химических элементов. Отличительным “видовым признаком” человека стала такая форма энергии, как разум, настолько неудержимо растущая и эффективная, что, по мнению ученого, несмотря на свое, можно сказать, “младенчество” относительно земных эпох, именно она стала главным фактором в новейшей геологической истории планеты. Создалась “новая форма власти живого организма над биосферой”, превышающая все другие геологические факторы влияния на биосферу и дающая возможность “целиком переработать всю окружающую природу”. Чрезвычайно актуальна мысль В.И. Вернадского о том, что “человек должен понять, что он не есть случайное, независимое от окружающего, свободно действующее природное явление”, он “составляет неизбежное проявление большого природного процесса” [Там же, с. 21]. Ученый выделяет зависимость человека от живого как одну из фундаментальных его характеристик, поскольку лишь живое способно “строить и поддерживать существование и неприкосновенность своего тела только усвоением других организмов или продуктов их жизни. Химические соединения, созданные таким путем в земной коре, ему нужны и необходимы для его существования, но человеческий организм не может их сам производить. Он должен искать их в окружающей среде, уничтожать другие существа или использовать их биохимическую работу. Он умирает, если не находит в земной коре других живых существ, которыми мог бы питаться” [Там же, с. 291].

В конце концов, это неукротимое стремление управляет миром человека, строит всю его историю и все его существование. Конечным фактором существования человечества является неумолимый голод, который становится беспощадной движущей силой социального строя общества [Там же, с. 193]. Конечно, человек избавился от голода путем, не известным животным, сознательным творческим обеспечением, трудом.

Общественное равновесие поддерживается лишь неустанным трудом, но оно всегда неустойчиво. Большие перевороты в общественном строе, ошибки, совершенные на этой почве, всегда приводили к ужасающим последствиям [Там же, с. 291]. “Наша цивилизация всегда находится на краю пропасти. В настоящее время сотни тысяч людей умирают или прозябают в России вследствие недостатка питания, а миллионы других - больше 10-15 миллионов - стали жертвами совершенных социальных ошибок. Никогда прежде непрочность человеческого существования не была настолько ясна и призрак упадка и даже падения человечества не был настолько ясно запечатлен в потрясенных душах...” [Там же, с. 292]. Учитывая, что планета вступает в новую стадию своего развития, в которой определяющую роль будет играть человек разумный как сила невиданного масштаба, необходимо осознавать, что именно человек обязан совершенно иначе осмыслить природные процессы и свое отношение к природе.

Наконец, В.И. Вернадский выходит к своей главной интенции: “Ноосфера - последнее из многих состояний эволюции биосферы в геологической истории - состояние наших дней” [18, с. 310]; “мы входим в ноосферу”, “мы вступаем в нее - в новый стихийный геологический процесс и нужно идти в унисон со стихийным геологическим процессом, с законами природы, отвечая требованиям ноосферы” [Там же, с. 310]. Колоссальные изменения порядка вещей происходят от вторжения человека в природу с помощью техники: “Силой человека стало именно умение создавать и использовать могучую технику, ведь непосредственная геологически-масштабная работа на планете осуществляется техникой, созданной и управляемой человеком” [Там же, с. 391].

Человек у В.И. Вернадского в своих антропологических, социально-исторических гранях есть существо далеко не совершенное, в определенном смысле “кризисное”. Но существует идеал и цель высшего, духовного человека, идеал, который движет им. Также несовершенно и создание человека - ноосфера – явление весьма дисгармоничное, находящееся в состоянии становящейся реальности. Это скорее идеал будущей реальности, цель, обладающая огромной биогеохимической энергией. Для ее осуществления есть ряд предусловий: вселенскость человека и человечества, способность человека проникать во все среды и стихии, единство природы и происхождения человека, интеграция общественно-исторической жизни и многое другое. В начале XXI в. можно добавить – общая угроза экологического загрязнения и истощения ресурсов Земли, угроза омницида (общей внезапной гибели человечества), но жажда будущего, испытываемая людьми, не утихает.

Ноосферные идеи В.И. Вернадского развиты в основном в 30-е гг., прежде всего в работе “Научная мысль как планетное явление”, увидевшей свет спустя тридцать лет после написания. В процессе становления идеи особое значение имела его работа за рубежом. Так, в 1922 г. В. Вернадский читал курс геохимии в Сорбонне, где познакомился с Э. Леруа и П. Тейяр де Шарденом. Очевидно, биогеохимический подход к биосфере русского ученого подстегнул мысль французских философов, сделавших логический шаг в теории, принятый уже в свою очередь им самим [18, с. 268].

Термин “ноосфера” введен в мировой научный оборот французскими учеными Э. Леруа и П. Тейяр де Шарденом под влиянием парижских лекций В. Вернадского о биосфере, но их трактовки вскоре существенно разошлись. Так, для П. Тейяр де Шардена ноосфера - “некое идеальное духовное образование”, “оболочка мысли” планеты, “мыслящий пласт”, который, зародившись в конце третичного периода, разворачивается с тех пор над миром животных и растений - “вне биосферы и над ней” [Там же, с. 181]. Для В.И. Вернадского ноосфера - космическое царство разума, выделившееся из биосферы и меняющее коренным образом как ее облик, так и строение. Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера преобразуется в ноосферу и имеет тенденцию к постоянному расширению, превращаясь, таким образом, в особый структурный элемент космоса.

Ноосфера в зачаточном состоянии возникает с появлением человечества объективно и стихийно, но только в XX в. наличие ноосферы эксплицируется и становится предметом изучения и специальной рефлексии. Один из критериев ноосферности - господство человека над природой благодаря силам его разума и нравственности, а не инстинктам и голым потребностям. Только человек - вольный или невольный зодчий сферы разума. Его творческие открытия, духовные ценности, научные идеи, художественные максимы, технические комплексы - элементы ноосферы, имеющие положительное или отрицательное значение в истории Земли. Важнейшей функцией ноосферы должна стать проективная, целеполагающая деятельность человека. Для ноосферного развития предельно важен информационный поток, который в своем относительно автономном развитии также может принести и бедствия, и блага Земле и человечеству.

Становление ноосферы есть процесс сознательного гуманистического преобразования человеком условий своего естественного природного окружения. Науку В.И. Вернадский рассматривал в качестве основной силы в строительстве ноосферы. Его наиболее универсальная научная концепция интегрировала исследования разных форм бытия материи и охватила взаимодействие общества и природы в контексте новейших достижений естественных, технических и общественных наук.

Русский ученый показал, что развиваемые им понятия биосферы и ноосферы являются главными в построении многоплановой картины мира. “Логика естествознания в своих основах теснейшим образом связана с геологической оболочкой, где проявляется разум человека, т.е. глубоко и неразрывно связана с биосферой” [Там же, с. 102]. Из этого вытекает и трактовка ученым природы человеческого знания, науки.

Духовное творчество человечества, по мнению В.И. Вернадского, развивалось в русле трех основных потоков - науки, философии и религии, которые к тому же являются основными частями ноосферы. Они взаимосвязаны, и каждый из них стремится достигнуть общеобязательности провозглашаемых ими истин. Однако только научная мысль достигает данной цели, но истины ее не являются самоочевидными и должны постоянно проверяться путем их сравнения с реальностью. Еще одна черта научной мысли - ее вселенскость. Она охватывает всю биосферу, все человечество и на временном этапе проявляется как сила, создающая ноосферу. Наука, полагает В. Вернадский, есть проявление совокупной человеческой мысли. Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние - в ноосферу [Там же, с. 131].

Начало XX в. совпало со взрывом научного творчества, тогдашней научной революцией. В то же время философская и религиозная мысль, с точки зрения ученого, оказались в состоянии застоя и даже кризиса, если иметь в виду западноевропейскую традицию. Философская мысль по своей природе вообще, как считает философ, не способна объединить человечество, ибо в основе ее всегда лежит, с одной стороны, сомнение в существующем, а с другой стороны его рационалистическое оправдание. Философия, основанная на разуме, в отличие от науки, теснейшим образом связана с личностью, от которой зависят различные типы философствования. Для науки человек не является “венцом творения”. Научный аппарат знания, охватывающий будущее ноосферы, имеет более мощную и прочную базу, чем философия, тоже по преимуществу ориентирующая на проявления человеческого разума. Но философский анализ разума едва ли может дать понятие о возможностях познания на нашей планете в ее геологическом будущем [18, с. 127-128].

Реальность биосферы, в отличие от реальности космоса и реальности микромира, может быть целиком охвачена эмпирическими исследованиями и потому представляет собой область, в отношении которой наиболее полно реализуется основное качество науки - общеобязательность и бесспорность ее истин. Вместе с тем, наука, считает В.И. Вернадский, неотделима от философии и не может развиваться в состоянии отчуждения от нее. Они всегда взаимосвязаны, хотя порой и находятся в отношениях идеологизированной враждебности, но наиболее тесна их связь, когда и наука и философия руководствуются гуманистическими целями.

Об отношении В.И. Вернадского к философии существует много мнений, в том числе взаимоисключающих. Сам ученый называл себя “философским скептиком”. Он считал, что ни одна философская система не может достигнуть той общеобязательности, которой достигает наука. Но философская мысль, считает В.И. Вернадский, играет огромную, часто плодотворную роль в создании научных гипотез и теорий, она дает много ценного и нужного для роста научных знаний. Его философским кредо был, очевидно, философский и научный реализм: в основе научной работы должно лежать “единое аксиоматическое положение о реальности мира и его законосообразности”.

В.И. Вернадского можно считать одним из создателей антропокосмизма мировоззренческой системы, представляющей в единстве космическую и человеческую (социально-гуманитарную) стороны объективной реальности. Его вклад в становление современной научной картины мира весьма весом, ибо в его творчестве по-новому зазвучали традиционные проблемы соотношения духа и природы, атрибутивности сознания, вечности жизни, многообразия структуры, свойств и состояний материи, пространства и времени.

Многие его идеи настолько опередили время, что и сегодня, спустя полвека после его смерти, его научное наследие в целом можно считать недостаточно осмысленным и ассимилированным. Его называли “Ломоносовым XX века” за энциклопедизм знаний и интегратизм мышления. Вместе с К.Э. Циолковским В.И. Вернадский окончательно сломал тесные рамки геоцентрического мышления и заложил фундамент космического миропонимания. Его идеал - планетарное мышление, недаром одна из его центральных книг носит название “Научная мысль как планетное мышление”. Он мечтал о создании в будущем единого “мозгового центра” человечества. В современную научную картину мира он ввел понятие о живом веществе как планетарно-космической целостности - биосфере. Биосфера, согласно В.И. Вернадскому, - “тонкая оболочка планеты”, рождаемая жизнью и поддерживающая жизнь, и в силу этого имеющая космическое значение. Именно эта оболочка многократно ускорила все физико-химические процессы за счет способности поглощать и преобразовывать энергию космоса, и в первую очередь солнечное излучение.

С появлением человека - носителя сознания, разума - во много раз интенсифицировались все земные процессы развития. В.И. Вернадский еще в самом начале XX в. говорил, что воздействие человека на природу растет очень быстрыми темпами. С течением времени человечество превратится в основную геологообразующую силу, и потому с неизбежностью встает вопрос об ответственности человека за все происходящее на Земле. Рано или поздно биосфера будет преобразована человечеством в сферу разума, ноосферу, разумеется, если оно до этого не уничтожит себя в каком-нибудь катаклизме. Поэтому одна из ведущих идей его концепции ноосферы - необходимость гармонизации отношений между человеком в природой. “Мы переходим к новой эре в жизни человечества и жизни на нашей планете вообще, когда точная научная мысль как планетная сила выступает на первый план, проникая и изменяя всю духовную среду человеческих обществ, когда ею охватываются и изменяются техника жизни, художественное творчество, философская мысль, религиозная жизнь” [18, с. 65].

Несмотря на катастрофическое ухудшение окружающей среды, здоровья человека в конце XX в., мы согласны с В.И. Вернадским в оценке перспектив человечества: “Все страхи и рассуждения обывателей, представителей гуманитарных и философских дисциплин о возможности гибели цивилизации связаны с недооценкой силы и глубины геологических процессов, каким является происходящий ныне, нами переживаемый, переход биосферы в ноосферу” [Там же, с. 45]. Представления ученого о науке как планетном явлении, единстве гуманитарного и естественнонаучного знания, путях их синтеза, об этике ученого и ответственности науки за социальный прогресс и многие другие направления его исследований имеют непреходящее значение в формировании нового ноосферного мышления, концептуальными основами которого являются идеи космизма, глобализма, экологизма и коэволюции.

Итак, В.И. Вернадский выделял в природе разнообразные формы вещества, которые объединяются в единое целое - биосферу и представлены неживым веществом, живым веществом и биокосным веществом (атмосфера, гидросфера, литосфера). Биосфера как планетное динамическое системное образование подчинена действию закона возрастания роли живого вещества. Человек есть единственная форма разумного живого вещества. Разум как новый вид энергии способен переделать всю природу, всю планету, он стал великой геологической силой, хотя человек остается при этом природным существом. Чем дальше, тем острее проявляется неблагоприятное отношение общества к природе, которое уже обернулось экономическим упадком, кризисами хозяйства, голодом, бессмысленным непосильным трудом в угоду удовольствий тела, деградацией нравственных сил человека. Однако этот тип отношений противоречит изначальному качеству людей как общественных существ, способных и имеющих право жить благодаря гармонии, солидарности и единению. Эти исконные качества в сочетании с нарастающей силой и мощью разума должны привести к новому состоянию общества, ноосферному, времени господства здравого смысла, приоритета сохранения жизни на планете и в космосе, которые также едины, как едины природа и человек, человек и общество.

Если мыслителей, о которых шла речь в предшествующих главах, можно считать предшественниками формирования глобально-экологического мышления, то В.И. Вернадский по праву может быть назван его основателем, первым, кто осознал проблему целостно.

Очерк 3. ГЕОПРИРОДНЫЙ ДЕТЕРМИНИЗМ

В ТЕОРИИ ЭТНОГЕНЕЗА Л.Н. ГУМИЛЕВА

§ 1. Изучение теоретического наследия Л.Н. Гумилева

Особенностью творчества Л.Н. Гумилева является то, что он работал на стыке различных дисциплин: истории, географии, этнологии, философии и языкознания. На первый взгляд, объект его исследования - этносы и рассматривать его надо как этнолога, что и пытался сделать ряд авторов. Однако, представляется более правильным анализировать Л.Н. Гумилева не как этнолога, а как философа, причем философа-космиста.

По общепринятому мнению идеи космизма, в той или иной степени, присутствуют в трудах большинства русских мыслителей. Отечественные философы стремились к установлению строго доказуемых истин не для избранных народов или наций, а для всех мыслящих людей.

Анализируя причину вселенского бытия Л.Н. Гумилев и иные представители русского космизма пытались вскрыть внутреннюю взаимосвязь, ту причину, которая образует мир как целое.

Задаваясь вопросом “Какая сила движет народами?”, Л.Н. Гумилев отвечал: биохимическая энергия, привносимая в организмы из космоса. Цель его исследования - выявление причины возникновения, гибели и смены этносов в историческом процессе под влиянием космического воздействия.

Имя выдающегося отечественного мыслителя Л.Н. Гумилева (1912-1992 гг.) получило в наши дни большую известность. Тем не менее, упускается из виду его собственно научный потенциал.

Научное наследие Л.Н. Гумилева в целом и эвристический потенциал его теории этногенеза в частности не являлись предметом серьезного научного исследования. Это может объясняться новизной концептуальной модели, созданной в 1960-70-е гг., но получившей известность только на протяжении 1980-1990 гг. Сыграло свою роль и то, что знакомство общественности с творчеством Л.Н. Гумилева совпало по времени с нарастанием нестабильности в стране.

Полноценная научная оценка проблем, связанных с теорией этногенеза, является скорее делом будущего. В целом же, в современной научной литературе отмечается потребность в работах о Л.H. Гумилеве. В многообразии социально-экономических, политических и культурных процессов конца XX в. особую значимость приобретает национальный вопрос. Возрастает роль научного осмысления механизмов развития этих процессов.

Этногенез как возникновение, развитие и взаимодействие социально-этнических общностей (этносов) является центральной идеей в оригинальной концепции Л.Н. Гумилева.

Многие труды ученого привлекают внимание философов, историков, культурологов. Понятия и термины, разработанные им, используются в разных научных дисциплинах. Но все это носит эпизодический, разрозненный характер.

Еще одним аспектом, делающим необходимым осмысление наследия Л.Н. Гумилева, является кризис современных методов исследования. Ему свойствен оригинальный подход к осмыслению процессов этногенеза, заключающийся в синтезе гуманитарных и естественных наук.

В связи с этим наследие Л.Н. Гумилева приобретает особое значение, как только мы обращаемся к современным вопросам развития человечества на рубеже тысячелетий. Сегодня ученые-интеллектуалы обрушили на нас поток социологических, исторических, политологических, культурологических версий относительно будущего обличия мира. Они предлагают новый взгляд, в основу которого положен анализ этнических процессов, объясняя это тем, что будущий мир - это многополюсный мир, основанный на культурно-этническом фундаменте. Например, автор концепции “столкновения цивилизаций” профессор Гарвардского университета С. Хантингтон полагает, что в нарождающемся мире основным источником конфликтов будет уже не идеология и не экономика, а культура. Это свидетельствует о том, что в решении современных задач научного прогнозирования идеи Л.Н. Гумилева могут быть весьма востребованными.

Л.Н. Гумилев нашел свой оригинальный подход к осмыслению процессов этногенеза, с помощью которого попытался преодолеть инерцию традиционных взглядов на теорию этносов. Выдвинутая им теория о связи этноса не только с социумом, но и с природными и космическими факторами оказалась чрезвычайно плодотворной. Им была предпринята попытка представить этносы прежде всего как способы приспособления к ландшафтно-климатичеким условиям. В настоящее время становится все более необходимым построение комплексной теории этногенеза народов планеты, которая включала бы в себя синтезированные современные знания социального и естественнонаучного характера. Это дало бы реальную возможность решить проблемы межэтнических взаимоотношений, социального прогнозирования в сфере межнациональных отношений и др.

В концепции этногенеза тема гармонии во взаимоотношениях между природой и человеком получает наиболее глубокое осмысление и выливается в завершенное теоретическое построение.

Центральным понятием этой теории выступает этнос, который рассматривается как естественно сложившийся на основе оригинального стереотипа поведения людей.

Каждый этнос (народ) своеобразен и имеет свой путь культурного развития, а потому нет “плохих” или “хороших”, “культурных” или “некультурных” народов.

Культура у Л. Гумилева - не центральное понятие, но она латентно содержится в его концепции. Отсюда исключительную важность приобретает культурогенез и этногенез в концепции ученого. Внимание к данному пласту творчества Л. Гумилева вызвано тем, что он никогда не был предметом специального изучения. Привлечение этого раздела поможет вскрыть современные культурно-цивилизационные процессы.

Многогранное научно-теоретическое наследие Л.Н. Гумилева явилось предметом специального изучения лишь с конца 80-х - начала 90-х гг. После смерти ученого его труды стали изучаться более активно. Долгое время в советский период выдающийся вклад Л.Н. Гумилева в науку об этносах попросту замалчивался по идеологическим и политическим соображениям. Его новые научные взгляды подвергались критике со стороны значительного числа этнографов, историков и философов.

Основные работы были написаны в 60-70-е гг., большинство из них удалось издать много позже. К наиболее значительным первым трудам ученого следует отнести прежде всего те, в которых он изложил историю кочевников Центральной Азии с древнейших времен до ХVIII в.

Исследовательский интерес к творчеству выдающегося ученого особенно возрос в последние десятилетия, когда произведения Л. Гумилева обрели большую популярность. Однако достаточно серьезного внимания к теоретическому наследию ученого-мыслителя проявлено не было.

Наша задача, опираясь на ряд публикаций работ Л. Гумилева, восстановить важнейшие черты человека, ученого, мыслителя и его теории этногенеза.

В решении данной задачи мы имеем возможность опереться на весьма объемную, противоречивую литературу о Л. Гумилеве. В его творчестве можно выделить три основных этапа: первый - 1964-1974 гг.; второй - 1974-1989 гг., третий - 1989-1992 гг.

Первый этап - серия из 14 статей Л. Гумилева по географической теории этногенеза “Ландшафт и этнос”, помещенных в журнале “Вестник Ленинградского университета”, а также его публикации по этой же проблеме журнале “Природа”. В этих статьях автором впервые были даны столь значительные коррективы в истолковании проблем наций и национальностей, что потребовало создание новой теории. После опубликования статей началась дискуссия по проблемам этногенеза и определения понятия “этнос”. Она развернулась на страницах журнала “Природа” в 1970-1971 гг. и нашла свое отражение в статьях М.И. Артамонова, Ю.В. Бромлея, Ю.И. Ефремова и ряда других ученых.

Следует отметить, что в ходе дискуссии выявились два основных подхода к затронутым проблемам, в одном из которых делался акцент на природные факторы, в другом - на факторы социальные. Расхождение между этими подходами частично объясняется различным употреблением самого термина “этнос” и отражает большую сложность и недостаточную разработанность этого вопроса. В то же время дискуссия показала возможность комплексного биосоциокультурного подхода к исследованию этноса и проблем этногенеза.

Появились статьи критического характера, содержащие тенденциозный анализ концепции этногенеза, ее основных положений и методологии. Критика академика Б.А. Рыбакова была обращена против метода исторической дедукции и “полного пренебрежения к историческим источникам”. В.И. Козлов обвинял Л. Гумилева в склонности к географическому детерминизму.

Первый этап иследования теоретического творчества Л. Гумилева, представлен немногочисленными журнальными публикациями, в которых в большей степени идет не столько обсуждение концепции этноса и этногенеза, конкретизация ее понятий, сколько полемика и критика. Этот подход отражает существовавшую в то время господствующую социологизаторскую тенденцию и прочные позиции формационного подхода в гуманитарном знании.

Второй этап обозначен выходом разгромной статьи В.И. Козлова, после которой работы Л.Н. Гумилева фактически перестают печатать. Одновременно с этим прекращается обсуждение концептуальных положений теории на страницах журналов. За период с 1974 по 1989 гг. только иногда появлялись статьи и рецензии самого Л.Н. Гумилева в периодической печати. Одной из них являлась публикация “Биосфера и импульсы сознания”, на которую незамедлительно последовал критический отклик в статье “Ипостаси этноса” А.И. Першиц и В.В. Пошишевского. Основной упрек авторов обращен на стремление Л. Гумилева вывести этнос “непосредственно из природы”, сделать основной упор на природное начало.

К этому сложному периоду как в творчестве ученого, так и в исследовании его концепции относится выход в свет основного теоретического труда Л.Н. Гумилева “Этногенез и биосфера Земли” в виде депонированной во Всесоюзном институте научной и технической информации рукописи, где была изложена его концепция этногенеза. Этот выход был отмечен небольшой статьей Ю.М. Бородая, в которой он поддерживал концепцию “химерных этносов” Л.Н. Гумилева. На статью Ю.М. Бородая отреагировала группа авторов: Б.М. Кедров, И.Р. Григулевич, И.А. Крывелев. Они вступили в дискуссию с концепцией Л. Гумилева. В центре той дискуссии было не изучение предмета спора, а идеологическая оценка позиции автора. К сожалению в этой дискуссии не был рассмотрен главный вопрос о соотношении биологического и социального. Гумилев был обвинен в игнорировании принципов исторического материализма и, более того, в пропаганде идей национализма.

Таким образом, во второй период все исследовательские начинания. по концепции Л.Н. Гумилева были заморожены. Хотя на фоне официального критического настроя стали появляться первые работы в поддержку идей ученого.

С конца 80-х гг. начинается качественно новый этап в исследовании теоретического наследия Л.Н. Гумилева. Он стал возможен благодаря выходу в свет основных трудов ученого, среди которых на первом месте находится трактат “Этногенез и биосфера Земли”. В краткий срок увеличивается число журнальных публикаций и статей самого разного рода. Всю литературу этого периода, как мы полагаем, можно представить несколькими группами.

Первая группа исследований посвящена анализу методологии Л.Н. Гумилева и отдельных аспектов концепции этногенеза. Это прежде всего работы Д.С. Лихачева, А.И. Куркчи, П.Л. Белкова, С.А. Смирнова, А.Н. Медведь.

Особое внимание привлекает идея пассионарности, которую привлекают даже психоаналитики, включая в авторском варианте в свои научные разработки.

Представители второй группы - А. Янов, А. Тюрин, И. Дьяконов, Л. Клейн - ведут речь о возможных идеологических интерпретациях концепции.

Третья группа - это исследования историков, философов, культурологов, естественников, посвященные специальным проблемам, в которых упоминается Л.Н. Гумилев как автор оригинальной концепции или положения его концепции используются как методологическая база для рассуждений. К числу этих исследований можно причислить работы В. Давыдовича, Е. Золотухиной, Я. Шемякина, В. Зильберглейта, А. Венкова, В.Б. Миронова и ряда других ученых.

Между тем, работ, в которых бы исследовалось идейное наследие Л.Н. Гумилева, история возникновения его идей, создания трудов, разработки концепций, а также философские взгляды, до сих пор фактически не создано.

Процесс мышления Л.Н. Гумилева, его общественная и научная борьба, личная жизнь неразрывно связаны в тугой узел. Автор настоящей работы стремился представить его человеком, понимающим сущность бытия и малейшее движение души, человеком полемического склада ума с ocновополагающей чертой мировоззрения - гуманизмом.

Цель нашего исследования - вслед за Л. Гумилевым понять всемирную историю как становление одной из оболочек Земли - этносферы.

Для этого возьмем бесспорные исторические факты и наложим их на канву времени и пространства. Так поступают естественники. Этот подход позволит осмыслить историческую целостность цепи событий и явлений, где связь между звеньями осуществляется через каузальность. Прямое наблюдение показывает, что эти цепочки имеют начало и конец, т.е. имеет место вспышка с инерцией, затухающей от сопротивления среды.

Л. Гумилев показал сочетание разнообразных этнических историй, причудливо переплетающихся друг с другом на фоне разных культур, унаследованных от эпох минувших, и ландшафтов, дающих людям пищу. Этническая история - процесс многофакторный, испытывающий разные воздействия и чутко на них реагирующий. Вместе с тем, этническая история не столь наглядна, как история культур и государств, так как события, связанные со сменой фаз этногенеза, источниками не фиксируются. Иными словами этническая история - это та гуманитарная дисциплина, которая ближе, чем любая иная, к географии, что и определяет пестроту, которую отметил ученый. Он сравнивал историческую панораму со звездным небом, где мы наблюдаем звезды, давно потухшие, но свет которых только теперь дошел до Земли, и не видим сверхновых, чьи лучи еще несутся в космических пространствах и, соответственно, невидимы.

Применение географии к решению отдельных проблем развития общества встречало и встречает то полное сочувствие, то злобные нарекания. С одной стороны очевидно, что сухая степь дает для создания хозяйства и культуры не те возможности, что тропические джунгли, а с другой - такой подход именуется “географическим детерминизмом”.

Видные мыслители 17-18 вв. (Ж. Боден, Ш. Монтескье и ряд других) все проявления человеческой деятельности, в том числе культуру, психологический склад, форму правления и т.д., напрямую выводили из природы стран и влияния климата. Их исследования продолжили наши соотечественники Л.И. Мечников, С.М. Соловьев, В.О. Ключевский, “евразийцы”, Л.Н. Гумилев.

Эту точку зрения сегодня не разделяет практически никто из ученых, но и обратная концепция - “географический нигилизм”, вообще отрицающий значение географической среды для истории этноса, не лучше.

Чтобы разобраться в этих мнениях и задумана данная статья. Географическая среда не влияет напрямую на социальные процессы. Как известно, научные теории создает тот или иной человек. Кибернетики придумали даже для этого название - “черный ящик”. В этот ящик вводится хаотическая информация, а потом из него выходит стройная версия, называемая в зависимости от ее убедительности гипотезой, концепцией или теорией. Л.Н. Гумилеву посчастливилось добраться до третьей фазы, выше которой только истина, то есть суждение, заведомо неопровержимое и не нуждающееся в дополнении.

Но истина встречается только в спекулятивной (умопостигаемой) науке - математике, которая оперирует не явлениями природы. В природе же, как и в истории, существуют только феномены, явления отнюдь не рациональные, но требующие понимания еще в большей степени, нежели извлечение корня квадратного из шестизначного числа. Л.Н. Гумилев работал в геологии, археологии и географии, где все можно описать словами, измерить, дать понятие “больше - меньше”, “дальше - ближе”, “древнее - новее”. Этот опыт он использовал в изучении истории этносов.

Долгое время Л.Н. Гумилева преследовали неприятности и непонимание. Теория этногенеза и пассионарности даже приписывалась академику Ю.В. Бромлею, цитировавшему Л.Н. Гумилева без отсылочных сносок.

Мы попытаемся создать очерк о рождении и развитии научной идеи этногенеза.

§ 2. Жизнь и творчество Л.Н. Гумилева

Л.Н. Гумилев родился в Царском Селе (ныне город Пушкин под Санкт-Петербургом) в семье известных русских поэтов “серебряного века” - Н.С. Гумилева и А.А. Ахматовой. Рано потеряв отца (расстрелян в 1921 г. как “враг народа”, впоследствии реабилитирован), он воспитывался в городе Бежецке бабушкой А.И. Гумилевой.

Как вспоминал сам Л.Н. Гумилев: “школьные годы - это жестокое испытание... В двадцатых годах история была изъята из школьных программ, а география сведена до минимума”.

К счастью, тогда в маленьком городе Бежецке была библиотека, полная сочинений М. Рида, Ф. Купера, Жюля Верна, Г. Уэлса, Джека Лондона и многих других увлекательных авторов, дающих обильную информацию. Чтение давало пищу для размышлений и будило мысль мальчика.

Зачем Александр Македонский пошел в Индию? Почему Пунические войны сделали Рим Вечным городом, а коль скоро так, то из-за чего готы и вандалы легко его разрушили?

В начале ХХ в. гимназическая история ограничивалась Древним Востоком, античной и средневековой Европой и Россией. И тут на выручку Гумилеву пришел “дух” эпохи. В тридцатые годы начались экспедиции, куда охотно принимали молодежь. Льву Гумилеву открылись гольцы и тайга Хамар-Дабана над простором Байкала, ущелья по Вахщу и таджикские кишлаки, где люди говорили на языке Фирдоуси, палеолитические пещеры Крыма, степи вокруг хазарского города Саркела и, наконец, таймырская тундра. Книжные образы перестали быть теневыми контурами. Они обрели формы и краски.

Помимо этого в начале 30-х гг. Гумилев пытался поступить в Ленинградский педагогический институт, но для сына “врага народа” двери института оказались закрыты. И только в 1934 г. он наконец поступил на исторический факультет Ленинградского университета.

К сожалению, после войны всеобщая история в объеме крайне сократилась, а ее место заняли узкие специализации. История Средней Азии и Китая излагалась на факультативных курсах. А по кочевому миру не было специалистов. Этим Л.Н. Гумилев решил заняться сам.

В 1935 г. его отчислили и арестовали в первый раз. В 1937 г. удалось восстановиться на историческом факультете и сдать экстерном экзамены за второй курс. Через год - 10 марта 1938 г. - Л.Н. Гумилева вновь арестовали. Шпалерка, Кресты, Беломорканал, переследствие, новый срок (дали пять лет вместо объявленного расстрела). Именно в камере смертников в Крестах, лежа на цементном полу, Л.Н. Гумилев открыл идею пассионарности (английский эквивалент термина passio - страсть, большая энергия, побуждение, стимул), которая подвигает человека на поступки, противоречащие инстинкту самосохранения.

На великих сибирских стройках ему удалось познакомиться с представителями разных народов, пообщаться с ними и понять многое в их жизни.

В 1932 г. Л.Н. Гумилев работал малярийным разведчиком в Таджикистане. Работа заключалась в том, что он травил в маленьких болотцах малярийных комаров. Количество комаров при этом несколько уменьшалось, но уцелевших вполне хватало для того, чтобы заражать малярией и таджиков, и самого Л.Н. Гумилева. Вылечили его таджики. В этот период Гумилев изучил таджикский язык, благодаря которому подружился с персами, таджиками и даже ученым-эфталитом - памирцем. Памирец получил двойное образование: у исмаилитского “пира”- старца и в Сталинобадском педагогическом институте. Беседы позволили Л.Н. Гумилеву глубоко вникнуть в жизнь этих народов.

Общение с представителями казахов, татар, узбеков показало, как вспоминал ученый, что дружить с этими народами просто. Надо лишь быть с ними искренним, доброжелательным и уважать своеобразие их обычаев.

В 1943 г., после освобождения с поселения на Нижней Тунгуске, Л.Н. Гумилев ушел добровольцем на фронт. Участвовал в боевых действиях в Польше и Германии, дошел до Берлина.

Сразу после войны, в 1945 г., снова был исторический факультет ЛГУ, который он закончил экстерном, а в 1946 г. поступил в аспирантуру Института востоковедения.

Но жизнь на свободе была недолгой. В 1947 г., после постановления А.А. Жданова об антисоветской направленности творчества Анны Ахматовой, последовало отчисление ее сына из аспирантуры Института востоковедения Академии наук (хотя с аспирантскими экзаменами и с диссертацией он управился до срока). Пришлось работать библиотекарем дома для умалишенных на 5-й линии Васильевского острова. Правда, в 1949 г. в Университете удалось защитить диссертацию, и Л.Н. Гумилев стал кандидатом исторических наук. Но уже в начале ноября того же года его снова арестовали. Приговор гласил: десять лет.

Лефортово, Караганда, омские лагеря. Последний год гулаговского рабства был очень тяжелым, физические силы оказались подорваны. Освобождение пришло только в 1956 г., разумеется, с полной реабилитацией. Однако, дух ученого не был сломлен, пятнадцать лет лагерей не были вычеркнуты из жизни. Несмотря на то, что все эти годы Л.Н. Гумилев был лишен того, что составляет насущный хлеб ученого – книг по специальности, он продолжал работать (в “шарашках”, конечно, книги давали, однако в “шарашках” Гумилев не бывал).

Неволя вообще трудно совместима с прагматическим знанием, запоминанием и заучиванием. Неволя определяет и тематику, и, так сказать, методологию творчества. Узникам не возбраняется вспоминать, надеяться и размышлять. Л.Н. Гумилеву сочинял стихи, а также, по мере возможности, обдумывал свою первую книгу - “Хунну” и даже писал ее, когда его освободили от общих работ.

Как вспоминал Л.Н. Гумилев: “Я не имел многих возможностей, которые есть у научных сотрудников Академии наук... Так и пришлось стать не научным работником, а ученым”. Конечно, работа в научном институте имеет свои преимущества в организации экспедиций и возможности публикаций, но зато там есть некоторые ограничения, например, обязательная узкая специализация, неизбежно сужающая поле зрения исследователя.

Товарищи Л.Н. Гумилева по нарам были люди весьма сведущие, каждый в своей области, вследствие чего их рассказы были содержательны и полноценны. С ними можно было свободно беседовать, специальные термины они умели не просто переводить, а истолковывать (т.к. часто при буквальном переводе теряются нюансы смысла и возникают неточности). Поэтому можно смело утверждать, что подготовка Л.Н. Гумилева была необычной.

С конца 1954 г., когда заключенному Гумилеву разрешили писать и получать корреспонденцию без ограничений, в Сибирь, в Омский лагерь, ему стал писать В.Н. Абросов. Василий Никифорович Абросов (1919-1985 гг.) был одним из ближайших друзей Л.Н. Гумилева. Началась их переписка в конце сороковых, когда В.Н. Абросовым заинтересовались “органы” и он, лишившись работы и не имея жилья, вынужден был уехать из Ленинграда. Он высылал Л.Н. Гумилеву книги, рефераты и выписки из нужных ему научных статей, но главное, регулярно писал дружеские письма со своими научными идеями, рассказами о жизни, об общих знакомых. Все это в немалой степени способствовало развитию Л.Н. Гумилева, позволяло быть в курсе новейших научных веяний и заниматься наукой.

После освобождения и реабилитации в 1956 г. Л.Н. Гумилев работал в Государственном Эрмитаже, восстановился в Географическом обществе, где в 1965 г. возглавил отделение этнографии. Участвовал в экспедиции на Нижнюю Волгу в 1959-1963 гг. Результатом археологических исследований явилось открытие местоположения легендарной страны - Хазарии.

В 1961 г. Л.Н. Гумилев защитил докторскую диссертацию по истории древних тюрок, в 1974 г. - докторскую по географии. Работая в институте географии Ленинградского университета, Л.Н. Гумилев в течение 20 лет читал лекции. Этот лекционный курс назывался “Народоведением”. Лекции он читал также в других аудиториях, в том числе и для участников научных семинаров, знаменательных для того времени. Его приглашали читать тематические или, как бы сказали до 1917 г., общедоступные лекции. Так он прочитал свои знаменитые шесть лекций о монголах. В самом конце 70-х гг. в Московском университете на психологическом факультете в продолжение пяти дней читал лекции об этногенезе и пассионарности.

В начале 70-х гг. по приглашению Новосибирского университета и благодаря содействию выдающегося русского антрополога, будущего академика В.П. Алексеева Гумилев выступил в Академгородке с лекциями по народоведению. Ученый читал их в самых разных аудиториях - Институте им. Курчатова, Доме кино и Доме художников и в других местах, часть лекций была показана по центральному телевидению.

Теория, созданная Л.Н. Гумилевым четверть века назад, прошла длинный путь. Судьба ее типична для всякой новой, крупной и непраздной идеи: сначала неприятие, замалчивание, издательские препоны, иначе говоря, всяческое поношение и притеснение, затем постепенное привыкание и, наконец, признание.

Первое издание книги Л.Н. Гумилева под названием “География этноса в исторический период” в 1990 г. стало уже достоянием истории. Книга, вышедшая в Ленинграде, в издательстве “Наука”, опиралась на сокращенный лекционный курс и не вместила всего объема публичных выступлений ученого.

Перу ученого принадлежат получившие широкую известность в нашей стране и за рубежом книги: “Хунну” (1960 г.), “Открытие Хазарии” (1966 г.), “Древние тюрки” (1967 г.), “Поиски вымышленного царства” (1970 г.), “Гунны в Китае” (1989 г.), “Древняя Русь и Великая Степь” (1989 г.), а также около двухсот научных статей и стихотворных переводов с восточных языков.

Статьи, посвященные теории этногенеза, впервые в полном объеме вышли отдельной книгой в 1993 г. Книга называлась “Этносфера: история людей и история природы”. В основу книги легли статьи из цикла “Ландшафт и этнос”, печатавшиеся на протяжении почти 10 лет в специализированных малотиражных изданиях и составившие основу второй докторской диссертации Л.Н. Гумилева по географии.

К защите второй докторской его подтолкнула необходимость гласного обсуждения. Вот как это было, вспоминает Н.В. Гумилева: “Лев Николаевич трудился над книгой “Этногенез и биосфера Земли”, писал и печатал статьи по этой теме, создал солидные рукописные заделы. Пошли слухи, что Л.Н. Гумилев сочинил какую-то антимарксистскую работу. В наше отсутствие рукописи из его домашнего стола исчезали. Потом, правда, те же невидимки их возвращали, но не всегда в нужное место. В этой ситуации нужно было срочно “обнародовать” книгу” [31, с. 5]. Лев Николаевич сомневался, разрешат ли ему это сделать. И тогда решено было организовать защиту докторской диссертации по географии.

В университете очень одобрительно отнеслись к затее Л.Н. Гумилева. С.Б. Лавров и Б.Н. Семевский, сотрудники кафедры, быстро организовали оформление документов. Оппоненты были приглашены из Москвы - доктор географических наук Э.М. Мурзаев, доктор биологических наук Ю.П. Алтухов и доктор географических наук А.М. Архангельский.

В мае 1972 г. состоялась защита. Л.Н. Гумилев выступил прекрасно. Из 21 члена ученого совета 19 проголосовали “за”. Но Всесоюзная аттестационная комиссия отказала в присуждении степени доктора географических наук “за хорошее знание истории” [31, с. 5]. И лишь спустя годы докторская была присуждена по совокупности работ. А в 1990 г. Ленинградский университет присудил Л.Н. Гумилеву первую премию за работу “Этногенез и биосфера Земли”.

К сожалению, сама обстановка в стране (“застоя” в 60-70-х гг. и перестройки в 80-х) не способствовала адекватному пониманию теории этногенеза Л.Н. Гумилева. Даже выход книг в 90-е гг. не изменил ситуации. Близился развал СССР, страна была охвачена сиюминутными национальными претензиями, которые, казалось, очень быстро могут быть разрешены “демократическим” путем. Хотя книги Л.Н. Гумилева мгновенно расходились, восприятию концепции ученого широким читателем помешала нервозность обстановки поспешной русской революции 90-х гг. Страна распадалась по трещинам и швам этногенетической реальности - по тем этногенетическим признакам, которые были многократно описаны Л.Н. Гумилевым в качестве научной проблемы и научного осознания, по “кривым”, данным Л.Н. Гумилевым в его теории этногенеза.

В работах ученого прослеживается четкая динамика жизни всех наиболее прославленных в письменной истории этносов, в том числе евразийских. Концепция этногенеза Л.Н. Гумилева должна, наконец, стать отправной точкой в исследованиях и размышлениях гуманитариев, допущенных для выправления государственных функций.

§ 3. Предыстория создания теории этногенеза

Лев Николаевич Гумилев - основатель новой теории этногенеза, посвященной рождению, становлению и угасанию этносов и получившей признание во всем мире. Она исследует влияние природных процессов на историю развития человеческих цивилизаций.

Наш интерес к творчеству Л.Н. Гумилева обусловлен желанием понять день сегодняшний. Так получается, что историки, наши профессионалы, сегодня не могут ответить на основные вопросы человеческого бытия. Не всегда отвечает на них и философия, политические или социально-экономические дисциплины.

Были уже в моде ответы социологические, политологические, экологические. Возможно, что новым витком в ответах на проблемы философии истории станет этнология Л.Н. Гумилева. Вполне возможно, и этому есть свидетельства, наука или научная дисциплина, которой еще нет в русских университетах, в итоге своего двухвекового развития будет опираться на работы Л.Н. Гумилева, потому что он оказался наиболее мощным и прозорливым исследователем судеб десятков народов.

Содержанием этнологии Л.Н. Гумилева является этногенез, то есть история начала, возникновения и исчезновения этносов с поверхности земного шара. Без энергетического толчка биосферы, без связи с ландшафтом, с культурой и мыслительной деятельностью этногенез немыслим. Этногенез является историческим, цикличным. Следовательно, мы имеем дело с теорией, которая сама по себе уже наука, находящаяся в параллели к социальной истории. Она же социальная природа существования человечества. Этногенез не является абстракцией, он конкретен, мозаичен, противоречив и конфликтен.

До сих пор историки довольствовались философскими теориями, объясняющими все циклы мировой истории. Цикличность наблюдали еще авторы Анналов - хранители истории Рима и средневековые монахи. Но редкая книга по философии истории за последнее десятилетие может предоставить ответ на главный вопрос: “Что такое история в том виде, в каком мы являемся ее наследниками?”

В самом деле, что такое история и что такое философия истории? За последние два века накопилось такое количество ответов, что невозможно их суммировать в нечто цельное и продуктивное. История - это ВСЕ! С этим согласились представители гуманитарных наук, но не все. Представителей естественных наук - биологов, геологов, географов, климатологов, физиков и экологов - первым пригласил к открытым дебатам по проблеме исторического знания и проверки его опытным путем Лев Николаевич Гумилев. Ведь в начале Нового времени в 17-18 вв. ответы по вопросам исторического знания давали прежде всего астрономы, химики и алхимики, мореплаватели, физики.

Благодаря Л. Гумилеву свершился переход от общего знания о философии истории, от работ натурфилософов, от теорий Дж. Вико, И. Гердера, Н. Грановского, Н. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби к построению синтеза новой историко-этнологической дисциплины, являющейся естественнонаучной. Историю мира Л.Н. Гумилев создал, опираясь на то, что народы земли, ее этносы, имеют право на описание своей истории в географии, климате, экологии и др.; жизни, которая одновременно есть жизнь Природы и жизнь в рамках социального существования.

Это автономное существование этносов, благодаря теории Л.Н. Гумилева, теперь обретает зримые черты специальной концепции, которая, возможно, окажется в одном ряду с концепциями Коперника, Гердера, Гумбольта, Ратцеля, Мечникова, Вернадского как концепция философии истории накануне XXI в.

Что такое история? Что такое народ в его органической связи с рельефом, климатом, речью? По сути, ответом на эти вопросы была вся русская культура XIX в.

Термин “народоведение” ввел И.Г. Гердер, величайший немецкий философ истории, первый “народовед” Европы. Он сыграл огромную роль в становлении русского взгляда на историю, цивилизацию и на создание “национального историографизма”. Россия, как нам кажется, издревле была близка идее катастроф - эсхатологии, идее разломов, потрясений, переворотов, говоря языком Л.Н. Гумилева, мутаций. Отсюда и столь пафосный перевод на русскую почву достаточно сухого немецкого опыта классической традиции собирания предметов народной архаики, быта, культа, фольклора, вообще народных примет, именуемый у И.Г. Гердера народоведением (фольксунде).

Теории И.Г. Гердера, издавшего свой фундаментальный труд “Идеи к философии истории человечества” в 1791 г., были глубоко переработаны в России первой половины XIX в. Т. Грановским, выдающимся исследователем европейского Средневековья, русским исследователем “всемирной истории” как неделимого прошлого человечества. Гердеровское понимание революции, катастрофы как нормы, как скачка естественного и объяснимого стало аксиомой в том же столетии в России. Именно от него пошло достаточно распространенное затем объяснение непреложности связей катаклизмов геологических сдвигов, дрейфов материков и проч., природы в целом, и человека. Как писал И.Г. Гердер: “Революции воображают, что они представляют собой сплошные перевороты... Однако имеются также:

1. Революции Солнца, Звезд, времени...

2. Революции года, плавные - весна, лето, осень, зима...

3. Революции в природе, благодаря которым:

1) возникла Солнечная система;

2) возникли Земля и Луна;

3) на Земле организмы;

4) люди между собой. Политические революции” [37, с. 278].

Тезисы И. Гердера, приведенные выше, не были известны дословно, но перечисленные позиции Гердера практически стали дневниковыми страницами во времена экспедиций и путешествий русских ученых на территории Евразии. Места работы этнографов, антропологов, фольклористов, от Польской Померании до Китая, стали школой землеописания континента Евразия, которое стало затем “нормальным объектом” восприятия для “фольксунде” (народоведения) со своей любовью к измерению солнечной активности, геодезии, изучению гор, рек и морей.

Предыстория создания теории этногенеза Л.Н. Гумилева связана также с опытами великого немецкого ученого Ф. Ратцеля (1844-1904 гг.). Его книги - “Антропогеография”, вышедшая уже через сто лет после работы И. Гердера, а затем “Земля и жизнь. Сравнительное землеведение” в двух томах - в начале ХХ в. стали настольными книгами в читающей России для понимания судеб этносов на территории Российской империи.

Ф. Ратцель в своем труде “Человечество как жизненное явление на Земле” пишет о том, что судьба народов обусловливается почвой, а также растительным и животным царством. “Почва, ландшафт не только дает поле деятельности народам и снабжает их пищей, но и принуждает их кооперироваться, климат определяет долю влаги и тепла, достающихся этим народам, а растительный и животный мир снабжает их средствами пропитания, одеждой и украшениями... принадлежность страны к известному полушарию, к известной части света и полуострову, архипелагу, близость морей, рек, пустынь - все это определяет ход истории” [124, с. 301].

Немецкая наука к тому времени становилась частью русской науки. А русская наука - частью общеевропейской, но в значительной мере и антиевропейской. Особенность русской науки в том, что она имела дело со сложным, переменчивым объектом исследований, фактически ежедневно сталкиваясь с “туземцами” не в Океании, Африке или Австралии, а у себя дома, за окном кабинета или за “околицей”. Эта сказочная возможность видеть этнологические раритеты в натуре, позволила ей довольно быстро образовать своего рода российский “авангард” в деятельности этнографии, антропологии, истории, географии.

Известно, что тот же Ф. Ратцель был теоретиком идеи “жизненного пространства”. “Если какой-либо народ в течение своего исторического развития не был богато одарен землей, - пишет Ф. Ратцель, - то его высшее призвание... в улучшении своего географического положения путем захвата лучших земель” [Там же] (имелась в виду... Россия до Урала!). А русские ученые - авангардисты отказались от идей национализма и геополитики.

Это нашло отражение в “Русской идее” Н.А. Бердяева, который писал: “У русского народа нет такой любви к величию историческому, которым так пленены народы Запада. Народ, обладающий величайшим в мире государством, не любит государства и власти. Верно, что германская и русская идеи противоположны друг другу. Германская идея есть идея господства, преобладания, могущества, русская же идея есть идея коммюнатарности и братства людей и народов. Русские менее семейственны, чем западные народы, но безмерно более коммюнатарны. У русских иное чувство земли, и сама земля иная, чем у Запада. Русским чужда мистика расы и крови, но очень близка мистика души” [10, т. 1, с. 118].

Одним из первых, кто стоял у истоков народоведения в России, был Карл Максимович Бэр (1792-1876 гг.). Это отражается в его многочисленных трудах по истории и географии. Он утверждал, что “судьба народов определяется наперед и как бы неизбежно природою занимаемой местности” [12, с. 10]. К.М. Бэр считал, что в физических свойствах местности заранее определена этническая история и всего человечества и что “ход всемирной истории, конечно, более определяется природными физическими условиями” [Там же].

§ 4. Открытие Хазарии

Тема Хазарии невероятно злободневна в различные периоды истории России: при Николае I, во время деятельности Российских обществ археологии, этнографии, антропологии в конце XIX в., в 1930-е гг. и особенно в советские 70-е.

Поисковики-историки с самого начала, со времен первых публикаций археологических материалов по Хазарии, все время натыкались на отсутствие следов ее прошлого. Карл Бэр одним из первых усомнился, что от поселений хазар ничего не осталось.

В истории хазар и Хазарского каганата имелось множество пробелов и неясных моментов. Не было известно точно, откуда пришли хазары, какими были, какой образ жизни вели и, главное, где они жили? Исторические источники помещают их на Нижней Волге, а археологи до недавнего времени не знали ни одного хазарского памятника в низовьях этой реки.

Хазария до Л. Гумилева была зыбким, гипотетическим именем, некой территорей земледельцев и скотоводов, затерявшейся в пыли и тумане астраханских, оренбургских, терских, донских и яицких дорог. Это загадочное царство искали купцы, офицеры, бугровщики (кладокопатели), авантюристы, меценаты и, менее всего, историки. В середине XX в. поисками занялись публицисты, установив, что страна Хазария была и была могущественна. Она располагалась на перекрестке Западного и Восточного торговых путей в низовьях Волги. Так что же стало с этим могучим народом? Ответ дает вторая экспедиция Л.Н. Гумилева в 1961-1965 гг. Найдя Хазарию, Гумилев нашел и свой научный метод исследования, получивший в дальнейшем название этногенеза. Но без человека нет идеи, поэтому рассмотрим “биографию” идеи.

В сентябре 1959 г. Л.Н. Гумилев по просьбе М.И. Артамонова, директора Государственного Эрмитажа, отправился на берега Волги на поиски Итиля - легендарной столицы Хазарского каганата.

Первая экспедиция была не совсем удачной. Главного - материальных следов жизнедеятельности хазар – не обнаружили. Лишь на берегу Ахтубы (притока Волги) был найден черепок IХ-ХI вв., извлеченный из-под 2-метрового слоя речных наносов, образовавшегося за последнюю тысячу лет. Если город и был на этом месте, то обнаружить его под таким слоем наносов не представлялось возможным.

По возвращении из экспедиции Л.Н. Гумилев познакомился с огромной хазароведческой литературой, сплетением несовместимых точек зрения и необоснованных выводов.

Название “хазары” было известно уже первому русскому летописцу - Нестору, автору “Повести временных лет”, и с тех пор оно упоминалось в русской исторической литературе неоднократно.

Историкам известно, что хазары были полукочевым народом, жившим в низовьях Волги, исповедовавших иудейскую веру и в 965 г. побежденных киевским князем Святославом Игоревичем. Однако кто такие хазары и что такое Хазария, никто не знал, потому что в отличие от прочих народов, имевших предков и потомков, у хазар ни тех, ни других не было обнаружено. Больше того, народность, в течение почти целого тысячелетия обитавшая в такой хорошо изученной местности, как междуречье Волги, Дона и Терека, где, согласно всем летописным источникам, помещался Хазарский каганат, почему-то не оставила после себя никаких археологических памятников.

Хазары, как и все прочие люди, ели и пили и, конечно, били посуду, а где же черепки - материал, всегда являющийся первой находкой археологов? Хазары умирали, куда девались их могилы? И, наконец, где располагались поселения хазар, те самые “села и нивы”, которые киевский князь Олег, по словам А.С. Пушкина, “обрек мечам и пожарам”? Все это долго оставалось неизвестным.

Обычно территорию, на которой обитал когда-то какой-либо народ, подлежащий изучению, находят без труда. Иногда бывают споры об определении границ области расселения и времени заселения тех или иных местностей, но это детали. Зато восстановление истории народа встречается с разнообразными и не всегда преодолимыми трудностями. При разрешении хазарского вопроса все получилось как раз наоборот.

Соседние народы оставили о хазарах огромное количество сведений. Византийские греки заключали с хазарами союзы и посылали к ним православных миссионеров, персы и арабы воевали с хазарами, мусульманские купцы имели в хазарских городах собственные кварталы, русские из Киева и Чернигова платили им дань...

Писали о хазарах армяне и грузины, испытывавшие бедствия от их вторжений. В числе подданных хазарского царя были камские булгары, буртасы, суворы, мордва-эрзя, вятичи, северяне и славяне-поляне. На Востоке это царство граничило с Хорезмом, т.е. владело Мангышлаком и Устюртом, а значит, и всеми степями Южного Приуралья.

На юге пограничным был город Дербент, знаменитая стена которого отделяла Закавказье от Хазарских владений. На западе весь Северный Кавказ, Степной Крым и Причерноморские степи до Днестра и Карпат подчинялись хазарскому царю.

На основе этих данных профессор Государственного Эрмитажа М.И. Артамонов написал “Историю хазар”, но география этой страны по-прежнему была неизвестна. Таким образом, образовалась странная диспропорция: мы легко могли прочесть, какие победы одерживали хазары и какие поражения они терпели, но, как было уже сказано, о том, где они жили, каковы были их быт и культура, представления не имели.

В 1959 г. Л.Н. Гумилев после возвращения из экспедиции познакомился с гидробиологом и лимнологом В.Н. Абросовым, который, узнав о его поисках, познакомил его со своей климатологической концепцией, которая сводилась, в общем, к следующему: теплый и влажный воздух приносится к нам циклонами с Атлантического океана. Циклоны захватывают не всю территорию, а узкую полосу. И эта полоса теплого и влажного воздуха смещается то севернее, то южнее и проносится над Средиземным и Черным морями. В этом случае орошаются и зеленеют степи и сохнет Каспийское море. Либо эта полоса сдвигается к северу, и дожди идут над Францией, Германией, Средней Россией и Сибирью. Тогда сохнут степи, Волга превращается в мутный, бурный поток и набухает Каспийское море.

Иногда циклоны смещаются еще севернее и тогда несут в Шотландию, Скандинавию и Белое море свою влагу. Степь превращается в пустыню, и только остатки полузасыпанных городов наводят на мысль, что здесь некогда цвела культура. Снова мелеет Волга, и Каспийское море входит в свои берега.

Какова продолжительность этих периодов - вот проблема, над которой работал В.Н. Абросов. Именно поэтому его заинтересовал черепок, найденный под 2-метровым слоем песка Л.Н. Гумилевым.

Л.Н. Гумилев предлагает наложить хронологически известную историю кочевых народов на изменения климата, открытые В.Н. Абросовым. “Всю ночь мы просидели над составлением хронологических таблиц, - вспоминал Гумилев, - ... а к утру получили первый вариант смены климатических условий, они измерялись двумя - пятью веками” [28, с. 31].

Из этого следовало, что если черепок хазарского времени перекрыт наносами, значит бурное увеличение водосбора Волги, а следовательно, и поднятие уровня Каспийского моря произошло позже гибели Хазарского каганата. Значит, ландшафт низовий Волги был иным и хазарские памятники следует искать не на высоких берегах, а в пойме и дельте Волги. Там никто еще хазар не искал, потому что считалось, что на низких местах, подверженных половодьям при высоком уровне Каспия, жизнь людей была невозможна. А историки исходили из того, что уровень Каспия падает неуклонно и, следовательно, в VI в. был гораздо выше, чем в XX в.

В. Абросов указал Л. Гумилеву на существование в дельте Волги так называемых бэровских бугров (названных в честь впервые описавшего их академика К.М. Бэра), которые не покрывались водой при любом поднятии Каспия. Что это за возвышенности Л.Н. Гумилев тогда еще не знал, но, отправившись в Географическое общество за сведениями о них, познакомился там с А.А. Алексиным - начальником отряда Южной геологической экспедиции Академии наук. А. Алексин двадцать лет исследовал прикаспийские степи в поисках нефти, и он рассказал Гумилеву о курганах на берегах дельтовых притоков, о заброшенных могилах, о найденных скелетах в береговых обрезах и черепках древней посуды.

Все это решило судьбу второй экспедиции. 18 августа 1960 г. А.А. Алексин и Л.Н. Гумилев, объединив свои усилия, на вездеходе и с моторной лодкой отправились в дельту Волги.

На бугре, носящем имя Степана Разина, Л.Н. Гумилев обнаружил хазарское захоронение (единственное до сегодняшнего дня). На других “бэровских” буграх была обнаружена черная керамика, четко датируемая VII-Х вв. и характерная для хазар.

Открытие свершилось, сенсация состоялась, но... количество находок стало вызывать сомнения среди завистливых коллег по Эрмитажу. Злые языки стали называть найденного хазарина татарином, но реставрация и последующая экспертиза исключили всякие сомнения.

Единственное, что огорчало Л.Н. Гумилева, полное равнодушие археологов к ландшафтным и тематическим наблюдениям. Поэтому они с А.А. Алексиным сделали совместный доклад на Отделении этнографии Географического общества, где аудитория состояла из представителей разных специальностей. Доклад назывался: “Палеогеография Волжской Хазарии и изменение климата за исторический период” и достиг успеха.

В зале совета Общества в назначенное время собрались многие видные ученые: доктор географических наук А.В. Шитникова, доктор физических наук Н.А. Козырев, доктор исторических наук А.П. Окладникова, доктор биологических наук М.И. Прохоров, директор обсерватории М.И. Будыко, директор географического института при ЛГУ А.И. 3убкова и др.

Сначала Л.Н. Гумилев дал сводку наблюдений, сделанных в полевой сезон, а затем заговорил о возможности восстановить колебания увлажнения степной полосы Евразийского континента. Могучие кочевые народы - хунну, тюрки и монголы, которые довели скотоводческое хозяйство до совершенства, жили именно в степи. Сила и слава кочевников были прямо пропорциональны количеству их скота, которое определялось пастбищной площадью и запасами кормов, а последние зависели от дождей, выпадавших в степи. Уменьшение осадков вело к наступлению пустыни на север, увеличение влекло тайгу (для скотовода тайга и пустыня одно и то же, ибо неприемлемы для выпаса крупного скота) на юг.

Неоднократно делались попытки объяснить завоевательные походы Атиллы и Чингисхана ухудшением природных условий в степи. Но эти попытки не дали результатов и не случайно. Успешные войны кочевников и вторжение в Китай, Иран, Европу совершали не скопища голодных людей, искавших пристанища, а дисциплинированные, хорошо обученные отряды, опиравшиеся на богатый тыл.

Поэтому эти события, как правило, совпадали с улучшением климата в степи. Ухудшение же было причиной выселения кочевников мелкими группами, обычно оседавшими на степных окраинах. Такие неэффективные передвижения выпадали из поля зрения историков и географов древности, обращавших внимание на события мирового значения, и отсюда возникла путаница, при которой сопоставление исторических событий и явлений природы казалось бессмысленным. На самом же деле, установив два типа передвижений кочевых народов, Л.Н. Гумилев смог сопоставить их с увлажненностью степной зоны без каких бы то ни было натяжек. Тем самым, можно стало ретроспективно восстановить изменение климата за те три тысячи лет, история которых известна по письменным источникам.

§ 5. География этноса в исторический период

Влияние географии на развитие этносов в теории Л.Н. Гумилева не имеет прецедентов в русской науке и культуре. Его исследования по истории и пассионарности знаменуют собой выход в научный мир, на широкое обсуждение такой темы, которая существовала в той или иной форме всегда, но предметом особого интереса и осмысления у нас в стране не была в последние 60-70 лет. Речь идет о том, что в историософии, науке историографии, описавшей десятки цивилизаций, культур, общественных устройств, исторических фактов, событий и преобразований, тема жизнедеятельности народов мира оказывалась постоянно побочной, подчиненной статистическим расчетам и конкретным социологическим исследованиям.

Теорией народоведения стала теория этногенеза Л.Н. Гумилева. Этой науки принципиально не существовало до него, и отныне этнология будет развиваться в русле построений картины мира по Гумилеву. Сегодня важно подчеркнуть значение теории народоведения - сплава этногенеза и пассионарности, которая является основой механизма этногенеза.

Содержанием теории Л.Н. Гумилева является этногенез, то есть механизм начала, возникновения и исчезновения этносов с поверхности земного шара и причинно-следственные связи “прохода”, “шествия” этносов по Земле. Без связи с ландшафтами, с культурой и мыслительной деятельностью народов этногенез немыслим, как немыслим рациональный ответ на то, почему этот этногенез является историческим процессом, всегда неожиданным и цикличным.

Л.Н. Гумилев привлекает исторические сведения о Восточной Европе и Сибири с примыкающими к ней странами Азии, подтверждающие закономерность развития этногенеза, и ищет новые данные для уточнения хронологии климатических изменений. С этой целью им были предприняты подводные исследования находящихся на дне моря остатков Дербентской стены.

Эта работа была выполнена Л. Гумилевым и его сотрудниками, несмотря на опасность, сопряженную с нырянием с аквалангами в бурном море.

Арабские писатели Х в. рассказывали удивительные истории о соору- жении персами уходящей в море каменной стены. Но они не догадывались, что эта стена была выстроена на суше, когда уровень Каспийского моря был много ниже, чем в их время. Так был установлен уровень Каспия в VII в., когда и была возведена Дербентская стена.

Дербентская стена со всей очевидностью показывает, что уровень Каспийского моря в VI в. был значительно ниже не только современного, но и уровня Х в., когда приморская часть стены, как и ныне, находилась в воде. В VI-VII вв. дельта простиралась дальше к морю и была суше. Однако у нас нет данных о том, что тогда же она и была заселена хазарами. Хазары могли освоить ее значительно позже, когда уровень Каспийского моря вновь стал подниматься, и соответственно с этим приволжские степи стали сохнуть и давать меньше простора для развития кочевого скотоводческого хозяйства. Возникновение оседлости и земледелия на Дону и в северном пограничье степей между Донцом и средним Доном падает на VIII в. (салтовская культура). К этому же или немного более раннему времени может относиться заселение долины Волги, вызванное той же причиной - наступлением засушливости и оскудением степей.

В Х в. воды Каспия достигли уже примерно современного уровня, а максимальный уровень был достигнут в ХII-ХIV вв., когда следы хазарской оседлости в долине Волги были смыты водой и занесены аллювием.

Тем не менее, вопросы в хазароведении остаются, не все ясно науке и поныне, поэтому следующее столетие будет продолжать всматриваться в незавершенную пока историю неожиданного взлета и падения тюркского Хазарского каганата, повлиявшего на судьбы народов Европейской равнины, Кавказа, Византии, Ирана. Смена вероисповедания вкупе с гидрологическим фактором резко оборвали судьбу государства, наиболее мощного в Европе VIII в. Вопросы экологии, которые в 60-е гг. поднимал Л.Н. Гумилев в связи с хазарской проблемой, являлись, как казалось историкам, либо данью нарождающейся моде, либо утопическими суждениями, не имевшими отношения к победной стороне практики советского государственного гидротехнического хозяйствования. Однако в соответствии с теорией Л.Н. Гумилева Каспий уже поднялся на несколько метров, а вскоре превысит уровень воды еще на 6-8 метров, и его волны смоют следы человеческих поселений XX в.

Так мы получили научный пример исторической прозорливости определенной историометрической системы - теории этногенеза. Это не история письменных памятников, не хронология событий, сообщаемая на языках народов, не интерпретация возможностей социального базиса, а эмпирические наблюдения над фактами ландшафтной истории, которая включает в себя также историю народов, проживавших на этих ландшафтах. Тема Хазарии - не самоцель для Л.Н. Гумилева. Он был по отношению к Хазарии прежде всего естественником, географом. Он видел и понимал, что изменение климата может поменять историческую перспективу не менее значительно, чем принятие христианства.

Но Хазария не Тибет и не Перу, не Нубия: памятников, высеченных в песчанике, в мраморе, в золоте или кости, там не оказалось. Л. Гумилев приоткрыл покрывало тайны, показав, что Хазария - государство, которое появилось на обломках первого сверхгосударственного образования Центральноазиатских тюркских племен в VI-VIII вв. Хазария была перекрестком дорог. Это дорога на Восток, где страну Эльдорадо, золото песков видели Арестей Преконесский, Эсхил, Геродот, Страбон; итальянцы в ХII-ХIV вв. просто здесь жили. Сегодня мало кто может представить, что эта незамысловатая полуевропейская окраина мира, бедная (до открытия нефти) страна, несчастная скотоводческая “кампаса” была ключом к воротам Каспия, Ирана, Бахрейна, Леванта, туркестанских оазисов. Страна Хазария становится нефтяным Эльдорадо в XXI в., но это не тема данной работы.

Поисковики-историки начиная с XX в. все время натыкались на отсутствие следов прошлого. Академик Карл Бэр первым справедливо усомнился, что здесь ничего не осталось, да и отношение к кочевникам весь XIX в. как к меньшим братьям на чем-то базировалось. А далее наступил археологический ренессанс, своего рода победное шествие русской (точнее, советской) археологии, потому что сенсации шли все 1930-40–50-е гг. одна за другой. М.И. Артамонов с 1935 г. на Дону открывает стоянки алан, тюрок, приближается к хазарам и остаткам сарматов за Волгой, в Яицком коридоре. За ним последовали другие ученые: С.А. Плетнева - пионер-исследователь алано-тюркской культуры V-X вв., Б.А. Рыбаков - открыватель материальных очертаний Черниговской Руси и земель Северного Дона, а это уже рядом с Хазарией.

Все 1930-50-е гг. открытия шли одно за другим, и Л.Н. Гумилев находился в этом же ряду первооткрывателей. Исследования этого ученого касались круга разнообразных вопросов, касающихся истории природы и населения нашей необъятной страны. Он объясняет явления как более раннего, так и более позднего времени на огромном пространстве от Тихого до Атлантического океана, выясняет закономерности исторического процесса, опосредованного изменением природы, и показывает важную роль географического фактора в жизни людей. От этого фактора многое зависит, он затрудняет или облегчает культурное и общественное развитие. Хотя общество живет и развивается по своим внутренним законам и происходящие в нем события не всегда сводимы к воздействиям природной среды, влияние кормящего ландшафта бесспорно, что и доказал Л. Гумилев. Все это в дальнейшем и легло в основу новой науки - этногенеза.

§ 6. Теория этногенеза

Зависимость человека от окружающей его природы, точнее, от географической среды не оспаривалась никогда, хотя степень этой зависимости расценивалась разными учеными различно. Но в любом случае хозяйственная жизнь народов, населяющих и населявших Землю, тесно связана с ландшафтами и климатом населенных территорий.

Подъем и упадок экономики древних эпох проследить довольно трудно из-за неполноценности информации, получаемой из первоисточников. Но есть индикатор - военная мощь. Война всегда стоила денег, к тому же больших. А для этого требовался крепкий тыл, цветущее хозяйство, а соответственно, оптимальные природные условия. Bсe эти положения нашли свое отражение в теории исследования природы и географии этносов Л. Гумилева. Вообще о значении географических условий, например, рельефа, для военных действий, говорилось всегда. Достаточно вспомнить, что битву при Транзименском озере Ганнибал выиграл, использовав несколько глубоких долин. При Киноскефалах македонская фаланга на пересеченной местности рассыпалась, и римляне легко перебили тяжеловооруженных воинов, потерявших строй. Эти и подобные примеры всегда находились в поле зрения исследователей и дали повод Л. Гумилеву, вслед за географом И. Болдиным, сделать знаменитое замечание: “У исследователя, не имеющего в руках географии, встречаются претыкания”.

Однако останавливаться на такой ясной проблеме в начале XXI в. нецелесообразно, поэтому мы, вслед за Л. Гумилевым, ставим вопрос иначе: “не только как влияет географическая среда на людей, но и в какой степени сами люди являются составной частью той оболочки Земли, которая сейчас именуется биосферой?”

Действительно, современная наука ставит куда более глубокие задачи, чем в древности и в новые века, да и географическая наука отошла от простого описания диковинок нашей планеты и обрела возможности, которые нашим предшественникам были недоступны.

Становление географии как науки обычно представляется так: до середины XIX в. география и этнография развивались слитно, а затем этнография разделилась на общественно-историческое и географическое направления. К первому причислены Л. Морган, Э. Тейлор, Дж. Фрезер, Л. Штернберг, ко второму - Ф. Ратцель, К. Хаусхофер, Л. Синицкий и А. Кубер, а также французская школа “географии человека”. В этой классификации, по нашему мнению, есть существенный дефект, практически сводящей ее на нет.

Ибо характер трудовых процессов, потребления, войны, создания государства или падения его - такие же объекты этнографического исследования, как и национальный фольклор. А изучение народов в фазах их развития и в противопоставлении ими себя соседям немыслимо без учета географической среды. Равным образом, считает Л. Гумилев, не следует подменять этнографию учением о “хозяйственно-культурных типах”, характерных для народов, находящихся примерно на одинаковом уровне социально-экономического развития и живущих в сходных естественно-географических условиях.

Столь же неверно приравнивать этнос к биологическим таксономическим единицам.

Этнос, по Л. Гумилеву, коллектив особей, имеющий неповторимую внутреннюю структуру и оригинальный стереотип поведения, причем обе составляющие динамичны. Следовательно, этнос - это явление, не сводимое ни к социологическому, ни к биологическому, ни к географическому явлениям. Однако этносы всегда связаны с природным окружением благодаря активной хозяйственной деятельности. Последняя проявляется в двух направлениях: приспособление себя к ландшафту и ландшафта к себе.

В реальном историческом процессе не наблюдается строго изолированного существования этносов, а имеют место разнообразные этнические контакты, возникающие на территориях, заселенных разными этносами, политически объединенными в полиэтнические государства. При изучении их вариантов главным является слияние, при котором забываются традиции обоих первичных компонентов и рядом с двумя предшествующими (или вместо них) возникает новый, третий этнос. Это, считает Л. Гумилев, главный вариант этногенеза.

Л.Н. Гумилев использует теорию мутагенеза, синтезирует ее с геогра- фическим детерминизмом и вводит новый параметр этнической истории - пассионарность. Далее мы рассмотрим его подробно.

Человечество, существующее на Земле каких-нибудь 30-50 тыс. лет, тем не менее произвело на ее поверхности перевороты, которые В.И. Вернадский приравнивал к геологическим переворотам малого масштаба. Вид “хомо сапиенс” распространился по всей суше Земли и всю ее превратил в Ойкумену - место, где он живет, адаптируясь к ландшафту. И надо признать, что у человека есть особая способность, не только социальная, но и природная, которая позволяет ему приспосабливаться. Эту способность мы можем характеризовать, пишет Л. Гумилев, как повышенную лабильность, пластичность, даже способность к реадаптации, повторному приспособлению. А это, в свою очередь, обеспечивается мозаичностью антропосферы. Антропосфера делится на сообщества, которые называют народами или нациями, Гумилев предпочитает называть их этносами. Чем различаются этносы? Ученый предлагает различать их по стереотипам поведения: “Именно стереотипы поведения у различных этносов всегда более или менее различны... при этом этническая характеристика лучше воспринимается и улавливается в больших массах, нежели в единичных случаях” [31, c. 11].

Этнос не биологическое явление, так же как и не социальное. Л.Н. Гумилев предлагает этнос считать “явлением географическим, всегда связанным с вмещающим ландшафтом, который кормит адаптированный этнос” [Там же, c. 19]. А поскольку ландшафты разнообразны, разнообразны и этносы. Этнос у Гумилева - это не абстрактное понятие, а выразитель исторического процесса, двигатель истории. Вскрывая генетические корни этногенеза, автор рассматривает этнос как географическое, ландшафтно-биологическое явление.

Вторая особенность этноса - то, что его структура всегда более или менее сложна, но именно сложность обеспечивает этносу устойчивость. Принцип этнической структуры Л. Гумилев называет “иерархической соподчиненностью субэтнических групп”, понимая под последними таксономические единицы, находящиеся внутри этноса (как зримого целого) и не нарушающие его единства. Таксономические единицы делятся на два разряда: “консорции и конвиксии”. Консорциями Л.Н. Гумилев называет группы людей, объединенных одной исторической судьбой. В этот разряд входят кружки, артели, секты, банды и подобные нестойкие объединения. Чаще всего они распадаются, но иногда сохраняются на протяжении жизни нескольких поколений. Тогда они становятся конвиксиями, т.е. группами людей с однохарактерным бытом и семейными связями. Конвиксии мало резистентны. Их “разъедает” экзогамия и “перетасовывает” сукцессия, т.е. резкое изменение исторического окружения. Уцелевшие конвиксии вырастают в субэтносы. Таковы землепроходцы - консорции отчаянных путешественников, породивших поколение стойких сибиряков, старообрядцы - консорции ревнителей религиозно-эстетического канона и другие группы.

Далее Л.Н. Гумилев обращает внимание на три вида энергии, питающие биосферу земли и человека как часть этой биосферы. Это энергия Солнца, энергия распада внутри Земли радиоактивных элементов и пучки энергии, приходящие из Солнечной системы и космоса. “Мы живем не оторванными от всего мира, а внутри огромной галактики, которая тоже воздействует на нас, как и все другие факторы, определяющие развитие биосферы” [Там же, c. 24].

Следующий элемент теории этногенеза Л.Н. Гумилева, его методика - это системный подход. Впервые применил его Лео фон Берталанфи - американец немецкого происхождения, биолог Чикагского университета, который дал определение вида как открытой системы. А системный анализ - это такой метод анализа, когда внимание обращается не на персоны, особи, которые составляют вид, а на отношения между особями. Это и использует Л.Н. Гумилев, выделяя при этом четыре типа системных связей: делит системы на открытые и замкнутые, жесткие и корпускулярные (дискретные). Открытая система - это наша планета Земля, которая все время получает солнечные лучи. Благодаря им происходит фотосинтез, а излишек энергии выбрасывается в космос. Открытой системой является и то или иное живое существо, которое получает запас энергии в виде пищи. Открытая система получает энергию извне, обновляется.

Примером закрытой системы может служить печка. Это система с разовым получением энергии. Пример жесткой системы - хорошо сработанная, слаженная машина, где нет ни одной лишней детали, она работает только тогда, когда все винтики на месте. В чистом виде жесткой системы никогда не может быть.

Корпускулярная система - это система взаимодействия между отдельными частями, не связанными между собою жестко, но тем не менее нуждающимися друг в друге. Биологический вид корпускулярной системы - семья.

Из всего этого Л.Н. Гумилев делает заключение, что “этнос - это замкнутая система дискретного вида - корпускулярная система. Она получает единый заряд энергии и, растратив его, переходит либо к равновесному состоянию со средой, либо распадается на части” [Там же, c. 26]. И далее пишет: “Именно как системы такого типа существуют в биосфере природные коллективы людей с общим стереотипом поведения и своеобразной внутренней структурой, противопоставляющие себя (мы) всем другим (не мы). Это явление противопоставления связывает социальные формы со всеми природными факторами - ландшафтами, климатом, почвой. Это механизм, при помощи которого человек влияет на окружающую среду обитания, воспринимает ее составляющие и кристализует их в свою культуру” [Там же, c. 27].

Следующий немаловажный элемент теории Л.Н. Гумилева - явление комплиментарности. Комплиментарность - это неосознанная симпатия к одним людям и антипатия к другим, т.е. положительная и отрицательная комплиментарность. Когда создается первоначальный этнос, то инициаторы этого возникающего движения подбирают себе активных людей именно по этому комплиментарному признаку - выбирают тех, кто им просто симпатичен.

Принцип комплиментарности не относится к числу социальных явлений, пишет Л.Н. Гумилев, он наблюдается у диких животных и у домашних (привязанность собаки к хозяину), на этом принципе основано приручение животных, на этом же принципе основаны семейные связи. Но когда мы берем этот феномен в исторических масштабах, то эти связи вырастают в очень могучий фактор. На комплиментарности строятся отношения в этнической системе.

Из всего сказанного очевидно, что этносы являются биофизическими реальностями, всегда облеченными в ту или иную географическую оболочку. Этногенез - это процесс, проявляющийся в жизнедеятельности этноса, а для совершения работы нужна энергия. В.И. Вернадский в труде “Химическое строение биосферы Земли и ее окружение” назвал ее биогеохимической энергией живого вещества биосферы. Это та самая энергия, которая получена растением путем фотосинтеза и затем усвоена животным через пищу. Она заставляет все живое расширяться путем размножения до возможного предела.

Земля не переполнена животными только потому, что эта энергия разнонаправленна и одна система живет за счет другой, одна погашает другую. Очевидно, считает Л. Гумилев, каждая создает вокруг себя какое-то напряжение, обладает реальным энергетическим полем или сочетанием полей, подобно электромагнитному, состоящему из каких-то силовых линий, которые находятся не в покое, а в ритмическом колебании с разной частотой.

Вспомним, что в основе этнического деления лежит разница поведения особей, составляющих этнос. А так как особи нового этноса взаимодействуют друг с другом, то немедленно возникает целостность - однонастройная эмоционально, психологически и поведенчески, что, очевидно, имеет физический смысл. Скорее всего, считает Л. Гумилев, здесь мы видим одинаковую вибрацию биотоков этих особей, единый ритм. Именно он воспринимается наблюдателем как нечто новое, непривычное, не свое. Но как только такое пассионарное поле возникло, оно тут же оформляется в организующий коллектив пассионариев: общину, философскую школу, дружину, полис и т.д. При этом охватываются особи не только пассионарные, но получившие тот же настрой путем пассионарной индукции. Консорция преображается в этнос, который при расширении покоряет (политически или морально) другие этносы и навязывает им свой ритм.

Неравномерность распределения биохимической энергии живого вещества биосферы за длительное историческое время должна была отразиться на поведении этнических коллективов в разные эпохи и в разных регионах. Эффект, производимый вариациями этой энергии, делает заключение Л.Н. Гумилев, как особое свойство характера людей и назван “пассионарностью” (от лат. Passio - страсть).

При всем различии эпох и стран модель пассионарности в этногенезе одна и та же.

Л.Н. Гумилев дал определение пассионарности как “характерной доминанты, непреоборимого внутреннего стремления (осознанного или, чаще, неосознанного) к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели (часто иллюзорной). Цель эта представляется пассионарной особи иногда ценнее даже собственной жизни” [31, c. 33].

Древние люди приписывали возникновение этносов полубогам или героям. Племенами эллинов были доряне (потомки Геракла), ионяне (наследники Тезея) и эоляне (потомки Кадма, пришельца из Финикии). Японцев породила богиня Аматерасу, монголов - серый волк и пятнистая лань... Но за всеми этими образами мифологии просвечивают образы предков. В середине VIII в. до н.э. в Италии вокруг Ромула собрались 500 бродяг, положивших начало римлянам, так же собрались “верные” вокруг царя Давида в XI в. до н.э., а люди “длинной воли” - вокруг Чингисхана, бароны - вокруг Карла Великого.

Из этих и подобных консорций постепенно вырастали сначала этносы, потом субэтносы, и, наконец, суперэтносы - своего рода этнические галактики, объединяющие группы этносов в целостности высшего порядка. Так, римские граждане объединили Средиземноморье в Римский мир; франки стали ядром Христианского мира (католического), реформированного в цивилизацию с заокеанскими продолжениями; евреи распространились по всей Ойкумене, выделив несколько этносов: сефардов, ашкинази, фаллашей; монголы создали оригинальный Кочевой мир. Эти целостности столь же реальны, как и этносы, наблюдаемые непосредственно.

Большая система может создаваться и существовать только за счет энергетического импульса, благодаря которому система получает внутреннее развитие и способность сопротивляться окружению. Л.Н. Гумилев, называет этот эффект энергии пассионарным толчком и рассматривает географические условия, облегчающие его активизацию.

Согласно наблюдениям, новые этносы возникают не в монотонных ландшафтах, а на границах ландшафтных регионов и в зонах этнических контактов, где неизбежна интенсивная метисация. Благоприятствуют этногенезу сочетания разных культурных уровней, типов хозяйства, несходных традиций. Общим моментом является принцип разнообразия.

Предположительно, механизм этих процессов выглядит так: взрыв пассионарности (или флуктуации ее) создает в значительном числе особей, обитающих на охваченной этим взрывом территории, особый нервно-психический настрой, связанный с повышенной активностью, но характер этой активности определяется местными условиями: в первую очередь - ландшафтами, а также этнокультурным окружением и уровнем социального развития. Вот почему, пишет Л. Гумилев, все этносы оригинальны и неповторимы, хотя процессы этногенеза сходны.

Социальная история отражает прошлое человечества односторонне, и рядом с прямой дорогой эволюции существует множество зигзагов, дискретных процессов, создающих ту мозаику, которая просматривается на исторических картах мира. Поскольку у этих процессов есть, считает Л.Н. Гумилев, начала и концы, то они не имеют отношения к прогрессу, а всецело связаны с биосферой, где процессы тоже дискретны.

Таким образом, делает вывод ученый, “социальная и этническая история не подменяют друг друга, а дополняют наше представление о процессах, происходящих на поверхности Земли, где сочетаются “истории природы и людей” [31, c. 112].

Во всех исторических процессах - от микрокосма (жизни одной особи) до макрокосма (развития человечества в целом) - общественные и природные формы движения соприсутствуют и взаимодействуют, подчас столь причудливо, что иногда трудно уловить характер связи. Это особенно относится к мезокосму, где лежит феномен развивающегося этноса, то есть этногенез.

Несмотря на то, что этногенезы происходят в совершенно разных условиях, в разное время и в разных точках земной поверхности, тем не менее, путем эмпирических обобщений Л.Н. Гумилеву удалось построить кривую этногенеза. Наиболее правильно объяснить ее как инерционную, возникающую время от времени вследствие “толчков”, которыми могут быть только мутации, вернее микромутации, отражающиеся на стереотипе поведения, но не влияющие на фенотип.

Как правило, мутация почти никогда не затрагивает всей популяции своего ареала. Мутируют только отдельные, относительно немногочисленные особи, пишет Л.Н. Гумилев, но этого может оказаться достаточно для того, чтобы возникла новая консорция, которая при благоприятном стечении обстоятельств вырастает в этнос. Пассионарность членов консорции - обязательное условие этого перерастания. В этом механизме - биологический смысл этногенеза, но он не подменяет и не исключает социального смысла.

На процесс создания этноса или суперэтноса влияет пространство, ландшафт и время. Пространство - это окружение: ландшафтное и этническое. Ландшафтное окружение влияет на формы хозяйства, уклад данного этноса определяет его возможности, перспективы. Этническое окружение, связи с соседями, дружеские или враждебные, влияют на характер создаваемой культуры.

Время - это фаза этногенеза и этнического окружения, определяющая варианты этнических контактов с ними. Кроме того, уровень научно-технического прогресса, свойственный данной эпохе, тоже оказывает свое влияние в рамках фактора времени, позволяя заимствовать уже имеющиеся технические достижения при создании новой культурной традиции.

Но кроме времени и пространства есть и третий компонент - энергия. “В энергетическом аспекте этногенез является источником культуры” [31, c. 121]. Этногенез идет за счет пассионарности. Именно эта энергия - пассионарность - и растрачивается в процессе этногенеза. Она уходит на создание культурных ценностей и политическую деятельность.

В фазе подъема складывается, а в акматической фазе кристаллизуется оригинальный для каждого случая стереотип не только поведения, но и мировосприятия и мироосмысления, или то, что мы называем культурным типом.

“Итак, - пишет Л.Н. Гумилев, - этническая история имеет следующие два параметра: 1) соотношение каждого этноса с его вмещающим кормящим ландшафтом, причем утрата этого соотношения непоправима; 2) пассионарность - то есть диссипация биохимической энергии живого вещества биосферы” [Там же].

Этногенезы - процессы, возникающие вследствие природных явлений. Человек не только член общества, но и этноса. Вместе со своим этническим коллективом он сопричастен окружающей среде.

Вечно меняясь, умирая и возрождаясь, как все живое на нашей планете, человек оставляет свой след путем совершения событий, которые образуют “скелет” этнической истории - функции этногенеза. В этом аспекте история - наука естественная, географическая и геософская.

Пассионарность - это и энергия, и характер поведения отдельного человека. Пассионарность как энергия - это избыток биохимической энергии живого вещества, обратный вектору инстинкта и определяющий способность к сверхнапряжениям. Пассионарность же как характеристика поведения - эффект этого избытка, порождающий жертвенность ради эфемерных целей.

Примером возрастания и ослабления пассионарности в этносе может служить этническая история России. Первоначально, в работе “Этногенез и биосфера Земли” (1989 г.), Л.Н. Гумилев возводил древних русичей к германскому племени готов, считая их фазой социокультурной целостности, затем диструкции и реликта этногенеза древних готов. Позднее, в труде “Древняя Русь и Великая Степь” (1989 г.) он пересмотрел свои позиции, а Русь отнес к древним славянам и кельтам. Причем древнерусский этнос просуществовал, по его мнению, до XIII в., когда в инерционную фазу своего этногенеза столкнулся с монголами Батыя. После этого этнос перешел в фазу обскурации. Надо отметить, как пишет Л. Гумилев, что с монголами столкнулся слабопассионарный этнос, а монголы в то время переживали фазу подъема. Вследствие изменения климата степи (увеличения осадков и, соответственно, пастбищ, скота, лошадей и т.д.) произошел рост военного и политического потенциала монголо-татар.

Образовавшийся, условно в XIV в., великорусский этнос имел своим “месторазвитием” Волго-Окское междуречье - ландшафт лесной плюс ландшафт луговой. Исходным компонентом он имел потомков древних русичей, угро-финские племена и, отчасти, пришельцев-монголов. Конец ХIV - начало XVI в., по Л.Н. Гумилеву, явились фазой подъема в этногенезе великорусского этноса. О подъеме пассионарного напряжения свиде- тельствует успешное противостояние Литве, объединение России вокруг Москвы и конец золотоордынского ига.

“В те века, - пишет Л.Н. Гумилев, - когда начиналась история нашей страны и ее народов, человечество населяло землю неравномерно. Одни народы жили в горах, другие в степях или глухих лесах, третьи на берегах морей. И все создавали совершенно особые культуры, непохожие друг на друга, но связанные с теми ландшафтами, которые их кормили” [31, c. 24-25].

Л.Н. Гумилев в вопросе образования Российского этноса высоко оценивал евразийскую концепцию и был ее продолжателем. Был лично знаком с Петром Савицким и состоял в переписке с Георгием Вернадским. Евразийцы, разрабатывая свою теорию, положили в ее основание географический детерминизм как принцип. Они нашли ее подтверждение в этническом, лингвистическом аспектах.

Часто оперируя понятиями “национальный подъем, горение духа, порыв” и т.д., Л.Н. Гумилев дает свое объяснение этим понятиям, переводя их на научный язык своей теории этногенеза. Евразийцы не указывают причин появления этносов (помимо ландшафтных), они говорят о их развитии. Л.Н. Гумилев вводит понятия этногенеза, пассионарности, комплиментарности и т.д. Евразийцы достаточно туманно объясняют сближение тех или иных наций и народностей, хотя приводят тому массу примеров. Л.Н. Гумилев перерабатывает их материал и дает научное объяснение, хотя нигде не ссылается на евразийцев. Это обстоятельство объясняется просто: “Что касается упреков мне, что я нигде не ссылаюсь в своих книгах на П. Савицкого или на ранних предшественников евразийцев (Ш. Монтескье, Ж. Бодена и других представителей географической школы социологии), то я просто не мог этого сделать по понятным причинам - ведь существовала цензура...” [Там же, c. 15].

В заключение хочется сказать, что теория этногенеза Л.Н. Гумилева о глубочайшей связи характера, обычаев и культуры народа с ландшафтами делает его продолжателем идеи географического детерминизма как принципа в обществознании и философии. Продолжателем идей как западно-европейской школы социологии в прошлом, так и идей русских геософов в наше время.

Очерк 4. РОССИЯ КАК “ОСОБЫЙ ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ МИР”

В ТЕОРИЯХ ЕВРАЗИЙЦЕВ

§ 1. Феномен евразийства

Евразийство возникло в начале 20-х гг. XX столетия в Софии, откуда со временем распространилось по всей Европе. Началом течения стал выход книги профессора кн. Н.С. Трубецкого (1890-1938 гг.) “Европа и человечество” и первого “Евразийского временника” - “Исход к Востоку” – в Софии (под ред. Н.С. Трубецкого и П.Н. Савицкого (1895-1968 гг.).

В движении принимали участие весьма даровитые и образованные люди: В.Н. Ильин, Г.В. Вернадский, Л.П. Карсавин, Н.Н. Алексеев, Г.В. Флоровский и многие другие. Они, так же как и остальные евразийцы - философы, географы, экономисты, историки, богословы, лингвисты, ориенталисты, этнографы, - занимали лучшие кафедры в Берлине, Лондоне, Праге и других крупных европейских городах. Общий перечень их трудов исчисляется сотнями наименований.

Установлено, что евразийство как массовое движение публично заявило о себе на заседании религиозно-философского кружка в Софии 3 июня 1921 г., где выступили с докладами кн. Н.С. Трубецкой и Г.В. Флоровский, молодой философ, в будущем выдающийся историк церкви и богослов. В июле этого же года выходит сборник “Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждения евразийцев”. Это сборник статей четырех авторов: П.П. Сувчинского, Г.В. Флоровского, П.Н. Савицкого и Н.С. Трубецкого. “Мы объединились, - пишет Н.С. Трубецкой,- на некотором общем мироощущении, несмотря на то, что у каждого из нас свой подход и свои убеждения... Сущность его состоит в нащупывании и прокладывании путей для некоторого нового направления, которое мы обозначаем термином “евразийство” [116, c. 17].

Настоящим вдохновителем этого издания был князь Андрей Александрович Ливин, русский аристократ, обладавший, как и князь Н. Трубецкой, даром нетривиального видения традиционных тем. Спустя несколько лет он примет священство, как и Георгий Флоровский. Значительным был вклад Петра Петровича Сувчинского (1892-1985 гг.). Эссеист, критик, талантливейший музыковед, друг С. Прокофьева и И. Стравинского, именно он основал в 1919 г. в Софии Российско-Болгарское издательство, выпустившее упомянутую книгу Н. Трубецкого. Благодаря его заинтересованному вниманию в считанные месяцы был подготовлен к печати и вышел в свет первый евразийский сборник. Петр Николаевич Савицкий, географ и экономист, питомец Политехнического института, ученик и помощник П.Б. Струве, многие годы входивший в его ближайшее окружение, был самым молодым среди четверки “отцов-основателей”, что не помешало ему дать новому направлению название “евразийство”.

В Белграде, Берлине, Париже, Лондоне возникают объединения сторонников этого движения. Центром евразийства становится Прага. Диспуты и доклады, организуемые евразийцами, собирали тысячи человек. Широкий размах приобрела и литературно-публицистическая, и издательская деятельность евразийцев. В 1923 г. для обслуживания евразийского движения было основано “Евразийское книгоиздательство”, которое активно публиковало работы евразийцев. В их числе: Л.П. Карсавин “О сомнении, науке и вере” (1925 г.); Н.С. Трубецкой “Наследие Чингисхана” (1925 г.), “Евразийство (Опыт систематического изложения)” (1926 г.); П.Н. Савицкий “Географические особенности России” (1927 г.) и др. Выпускались также периодические сборники “Евразийский временник”, “Евразийская хроника” (1924-1926).

Общие настроения, пронизывающие всю евразийскую литературу, можно определить как антизападничество и почвенничество. Евразийцы подчеркивали факт глубокого культурного переворота, совершающегося в XX в., связанного с кризисом западноевропейской культуры и цивилизации. Первая мировая война и русская революция воспринимались евразийцами как провиденческие знаки, возвестившие наступление новой исторической эпохи, в которой центральное и руководящее место будет принадлежать не Европе, а России. На смену западной культуре придет новый тип культуры, поэтому русской эмиграции, по мнению евразийцев, следует искать духовную опору в первую очередь в русских корнях, русской традиции, русской почве.

Основной категорией евразийского мышления признавалось определение России как особого географического и исторического мира. Россия, заявляли евразийцы, не принадлежит ни Востоку, ни Западу. Это страна, вопреки расхожему мнению, вовсе не европейской культурной и исторической традиции. Склонный к поэтическому творчеству П.Н. Савицкий писал:

Мы - не Восток, но и не Запад,

Особый наш уклад и род,

Мы - целостный Востоко-Запад,

Мы - путники его высот [104, c. 5].

В силу исключительного, феноменального географического положения, европейско-азиатской протяженности, а также природно-климатических условий “Востоко-Запад” образует особый субконтинент - Евразию. Новый континент состоит из “отломанной” от Европы европейской России и исключенной из Азии России азиатской. На пространстве Евразии, приблизительно совпадающем с границами России 1914 г., развертывается вся русская история. Евразия служит “месторазвитием” евразийского культурно-исторического типа. “Географические евразийцы воспринимают Россию - Евразию, т.е. совокупность трех российско-евразийских низменностей-равнин и горных стран, к ним примыкающих, как “месторазвитие”, как определенный “географический ландшафт”, оказывающий влияние на историческое развитие”, - писал П.Н. Савицкий [Там же, c. 18].

А вот поэтическое толкование Л.И. Савицким одного из ключевых положений евразийской теории:

Месторазвитие. Земли и неба чары

И сила властная волны, воды, травы,

Тобой горят вечерних зорь опалы

И дышат тайные преданья старины.

Энергий творческих тугой и крепкий слиток,

Всего сокрытого таинственный язык,

Хранишь в себе и сил земных избыток,

И пламенной души народный крик.

Всего живущего великое единство,

Живая общность жизни и борьбы,

Нерасторжимый обруч триединства

Природы, духа и судьбы, -

Вот он - иероглиф месторазвития,

В нем мало знаков, много сил.

Гляди как на себе кипучий бег событий

Его черты изобразил [Там же, c. 5].

Вообще, ландшафту отводилась исключительная роль в антитезе Евразии Европе. Мозаичному и дробному ландшафту Европы противопоставлялась “периодическая система географических зон” в Евразии. Параллельным и горизонтальным географическим зонам Евразии - пустыне, степи, лесу, тундре - соответствует особый, “волновой” ритм исторического развития - “череда подъемов и депрессий”. Евразийский мир уподоблялся пульсирующему сердцу:

Всех “волновых” моих теорий

Трепещет чуткий, четкий ритм.

Как вал в открытом, бурном море

Волна истории бежит.

Вскипает гребень белой пеной.

За ним - зияющий провал.

И вновь вздымается над бездной

Идей и сил могучий вал [Там же, c. 6].

Эта красивая метафора получила свое развитие в особом виде движения при построении кривой этногенеза в теории пассионарности Л.Н. Гумилева.

Собственно историческая концепция как часть евразийского учения активно разрабатывалась Г.В. Вернадским. История Евразии интерпретировалась как история борьбы между “лесом” (оседлыми славянами лесной зоны) и “степью” (урало-алтайскими степными кочевниками). В монгольский период евразийско-русской истории “степь” победила “лес”. В середине XV в. “лес” в лице Московии взял реванш. Наука русской истории увлеклась изучением роли православия и византийского наследства и прошла мимо очевидного факта “обрусения и опрославления татарщины”. Она не обнаружила “татарский источник русской государственности”. Московское государство образовалось на развалинах Золотой Орды и является наследником не Киевской Руси, но империи Чингисхана. Духовный источник Москвы - Византия, исторический - монголо-татары, считали евразийцы.

Концепция евразийства своим пафосом новизны и специфическим радикализмом бросала вызов “катастрофическому” мироощущению, господствовавшему в эмигрантской среде, привлекала на свою сторону новое поколение русских ученых, жаждущих дать свой ответ на извечные вопросы о судьбе России.

Принято выделять три основных периода в почти двадцатилетней истории движения: 1921-1925 гг. - начальный период, протекший в Восточ- ной Европе и Германии. Это время, когда небольшой группой единомышленников разрабатывались основы движения. Это время больших надежд и ожиданий.

Следующий этап - 1926-1929 гг. Движение имеет своим центром Па- риж. Это этап взлета популярности евразийства. В это время выходят все основные работы, ведутся дискуссии и диспуты. Но это и период, когда почти все, кто стоял у истоков движения покидают его. Происходит раскол, вызванный, главным образом, различным отношением евразийских группировок к большевистскому режиму. Одним из тех, кто идейно порвал с евразийством и перешел на сторону его основательных критиков, был Г.В. Флоровский. Полностью разочаровавшись в евразийстве, он целиком посвящает себя богословию, становится священником русской церкви в Париже.

В этот период раскола во главе самой большой группы евразийцев, настроенных в духе “соглашательства” с большевиками стал Л.П. Карсавин. Однако с 1929 г. Карсавин отошел от движения и надолго оставил не только политическую, но и философскую деятельность.

Наконец, период 1930-1939 гг. Движение идет на убыль, скатываясь в трясину политических распрей. В его круги все активнее внедряются агенты НКВД, вербуя на свою сторону тех, кто наиболее был склонен к сотрудничеству с советскими властями. Откровенная пробольшевистская ориентация ряда евразийских деятелей, объединившихся вокруг журнала “Евразия”, привела к затуханию движения.

Оставляя в стороне политическую сторону движения, несомненно представляющую интерес, коснемся тех сторон, которые являются целью данного исследования. Это взаимодействие окружающей среды, ландшафтов и народов, проживавших и проживающих на них.

Но прежде всего надлежит остановиться на личности первого евразийца – кн. Н.С. Трубецкого и его книге “Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока”. Князь Николай Сергеевич Трубецкой, всемирно известный лингвист, один из основателей Пражского лингвистического кружка и нового раздела в науке о языке (фонологии), происходил из московской ветви древней аристократической фамилии князей Трубецких. Знаменательно и то, что их общие предки были выходцами из Литвы, из рода Гедеминовичей. Его отцом был знаменитый русский религиозный философ, общественный деятель, первый выборный ректор Московского университета, С.Н. Трубецкой, родным дядей - другой замечательный религиозный философ - Евгений Трубецкой. А.В. Карташов говорил о братьях Трубецких, что они были “воплощением светлого образа нашей старой аристократической крови и дарований”. Эти фамильные черты - “образование, ум, семейные заветы высокого идеализма и более, чем рыцарское, я сказал бы, Русское рыцарское блюдение моральной чистоты, бескорыстия и благоволения к людям” [60, с. 110] унаследовал и кн. Н.С. Трубецкой.

В своей книге Н. Трубецкой, в основном, говорит о том, что Киевская Русь не есть та основа, на которой выросло Русское государство - Россия-Евразия. Киевская Русь есть сумма княжеств, управляемых князьями варяжских династий. Она расположена в бассейнах трех рек, которые почти непрерывной линией соединяют Балтийское и Черное моря, ее географическая сущность - “путь и из варяг в греки”.

В то же время на территории нынешней России (Российской империи или СССР до тридцатых годов) существовали государства Хазарское (в низовьях Волги и на Дону) и Булгарское (в среднем течении Волги и по Каме). Эти государства существовали одновременно с Киевской Русью, были политически и хозяйственно едва ли не сильнее ее. При этом господства на евразийской территории никто из них достичь не мог, ибо на пути этих оседлых, земледельческих, привязанных к тому или иному руслу государств лежала полоса степи, где хозяйничали воинственные кочевники.

По этим причинам из Киевской Руси и не могло развиться никакого мощного государства. Киевская Русь не могла ни расширить своей территории, считает Н. Трубецкой, ни увеличить свою внутреннюю мощь, ибо, будучи естественно прикреплена к известной речной системе, она в то же время не могла вполне овладеть всей этой системой до конца: нижняя, самая важная часть этой системы, пролегающая по степи, всегда оставалась под ударами степных кочевников - печенегов, половцев и др. Киевской Руси оставалось только дробиться на мелкие княжества.

“Всякое государство жизнеспособно только тогда, когда может осуществлять те задачи, которые ставит ему географическая природа его территории”, - делает вывод Н.С. Трубецкой [116, c. 12]. Географическим “заданием” Киевской Руси было осуществление товарообмена между Балтикой и Черным морем. В силу указанных причин это было невыполнимо, а следовательно Киевская Русь нежизнеспособна. Из всего этого следует, считает Н. Трубецкой, что становится проблематичной точка зрения о России как приемнице Киевской Руси.

Решая этот вопрос, ученый советует обратиться к карте, где хорошо прослеживается, что почти вся территория России некогда составляла часть монгольской империи Чингисхана. Однако между Россией и империей Чингисхана евразийцы знак равенства не ставят. В государство Чингисхана входила почти вся Азия, между тем Россия не есть Азия. Как пишет Н.С. Трубецкой: “Россия есть лишь часть монархии Чингисхана” [Там же, c. 31]. Она выделяется особыми географическими условиями, отделяющими ее от остальных частей этой империи. Это вышеупомянутое полосное расположение географических зон.

Касаясь народонаселения, Н. Трубецкой отмечает, что население России-Евразии неоднородно и принадлежит к разным расам. Но это почти не влияет на их единство. Между русскими, с одной стороны, и бурятами или самоедами, с другой, различия очень высоки. Но характерно, пишет он, что между этими крайними точками существует целая непрерывная цепь промежуточных, переходных форм. В отношении внешнего, антропологического типа лица и строения тела нет никакой разницы между великоруссом и мордвином, от мордвина нет резкого перехода к черемису или вятичу. По типу Волжско-Камские финны (мордва, вятичи, черемисы) близко сходны с Волжскими тюрками (чувашами, татарами). Татарский тип так же постепенно переходит к типу башкир и киргизов, от которых путем таких же переходов приходим к типу собственно монголов, калмыков и бурят.

Таким образом Евразия - это географическое, антропологическое и культурное целое, делает вывод Н. Трубецкой. Причем объединение России-Евразии было неизбежно, и сама природа создала условия для этого. Передвижения тогда совершались либо по рекам, либо по степи. Народ, живущий вдоль той или иной реки, контролирует лишь часть территории, тогда как народ, захвативший степь, будет контролировать всю территорию, что и было осуществлено походами Чингисхана.

Н.С.Трубецкой не подвергал сомнению, что вторжение войск Чингисхана на Русь было тяжелым потрясением. Но в этом процессе он обнаруживал и положительную сторону, поскольку считал, что монгольский тип организации власти способствовал созданию мощного Московского царства, легшего в основу будущей Российской империи. “Монголы, - отмечал ученый,- формировали историческую задачу Евразии, положив начало ее политическому единству и основам ее политического строя” [Там же, c. 32].

Столкновение русских с мощной государственной системой, которая затем легла в основу российской государственности, по Н. Трубецкому, положительно сказалось на всем политическом и культурном развитии России: прекращаются междуусобицы, начинается национальный и духовный подъем, появляется осознание русскими себя как единой целостности. В это время идет сильнейший передел прошлой истории, появляются сказания о богатырях, мелкие удельные князья превращаются в героев, появляются образы Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши – поповского сына. Все это символы духовного подъема русского самосознания, в этот же период укрепляется и все более расширяется православие.

Достоверно известно, что Киевская Русь была втянута в общую финансовую систему монгольского государства. Сама дань в этом плане может рассматриваться не как плата побежденного победителю, а как участие в единой государственной системе. Подтверждением того может служить активное политическое взаимодействие Орды и Московии. В ставке Чингисхана постоянно находились русские послы, при этом они отнюдь не были пленниками или заложниками. Да и могло бы произойти отражение нападения Ливонских рыцарей, не будь если не военного союза, то хотя бы перемирия?

Вместе с тем, отмечает Н. Трубецкой, государственная система монголов в целом была неприемлема для Руси в силу ее насильственного введения, и тогда была заимствована византийская государственная система для “обрусения и опрославления” монгольской идеи государственности. Так, пишет философ, свершилось чудо, переродившее монгольскую государственную идею в православно-русскую. А Россия стала провинцией монгольской империи - Московским улусом.

Согласно евразийской концепции Н.С. Трубецкого благодаря “горению” русского национально-религиозного чувства произошла переплавка северо-западного улуса монгольской империи в Московское царство, в котором монгольский хан был заменен русским царем.

Азиатский уклон сближает Н.С. Трубецкого с натуралистической морфологией Н.Я. Данилевского (1822-1885 гг.), который считал, что своеобразие России следует искать в ее восточных, татаро-монгольских чертах. Объединяет их с Н. Данилевским также теория самобытных культурно-исторических типов, чьи специфические черты придают особую социо-культурную динамику развитию относящихся к ним стран. Как и Н. Данилевский, Н.С. Трубецкой считает русский культурно-исторический тип более богатым в этническом и духовном отношении, чем европейский, который часто именуется германо-романским. Как и он, Н. Трубецкой верил, что в будущем Россия способна явить миру новую, синтетическую культуру, в которой благополучно разрешатся основные социальные конфликты.

Представления евразийцев о кровном и духовном родстве России с Азией были связаны с мыслью, что евразийская культура именно в Азии “у себя дома”. К этому же мнению в последующем пришел и Л.Н. Гумилев в своей теории пассионарности и этногенеза.

Евразийцы приветствовали появление в советских государственных органах представителей азиатской России. В участии татар, киргизов, башкир, чувашей, бурят, якутов и представителей других национальностей в общегосударственном строительстве они увидали “Россию подлинную, историческую, древнюю, не выдуманную “славянскую” или “варяжско-славянскую”, а настоящую, русско-туранскую Россию-Евразию, преемницу великого наследия Чингисхана” [116, c. 36].

Русская революция для евразийцев - это прежде всего исторический прорыв к новой форме культуры, где азиатский элемент будет играть ведущую роль. В то же время она рассматривалась как массовое культурное движение за отказ России от европейского, романо-германского влияния, которое испытывало прежнее правящее сословие.

§ 2. Геософия П.Н. Савицкого

В первом евразийском сборнике, как справедливо заметил Г. Флоровский, евразийцем был лишь один П.Н. Савицкий, выступивший в нем с тремя статьями: “Исход к Востоку”, “Миграция культуры”, “Континент-Океан (Россия и мировой рынок)”.

В статье “Поворот к Востоку” П.Н. Савицкий сравнивает процессы, происходящие в революционной России и процессы, происходившие во Франции в 1793 г. Россия перед войной и революцией “была современным цивилизованным государством западного типа, правда, самым недисциплинированным и беспорядочным из всех существующих” [105, c. 1]. Но в процессе войны и революции “европейскость” России пала, считает П. Савицкий, как падает с лица маска. “И тогда мы увидали образ России, не прикрытой тканью исторических декораций, мы увидали образ России двуликой...” [Там же, c. 2]. Одним лицом она обращена в Европу и несет ей новое слово - “пролетарскую революцию”. А другим ликом она отвернулась от Европы на Восток.

И далее, проводя аналогии с французской революцией, П. Савицкий подчеркивает, что во Франции тогда было 25 млн населения и 540 тыс. кв. км пространства. А в России - 150 млн населения и 20 млн кв. км пространства. “Франция есть часть Европы. Россия же составляет “континент в себе”, в определенном смысле “равноправный” Европе…” [Там же, c.2], “... это значит, что на арене мировой истории выступил новый, не игравший доселе руководящей роли культурно-географический мир” [104, c. 39].

В этой небольшой статье П.Н. Савицкий высказал все свои “предчувствия”, которые он раскрыл в последующих работах. Свое исследование он начал статьей “Миграции культуры”, где рассмотрел перемещения, совершаемые культурами.

“Эволюцию культуры можно, - писал Савицкий, - рассматривать с точки зрения географического перемещения ее центров” [Там же, c. 40]. Так, например, та культура в измененном за многие тысячелетия виде, которою живет Европа, получила свое начало в цивилизациях Месопотамии и Египта. Савицкий переводит этот факт на климато-географический язык и получает, что “в этот период культурные сосредоточия оставались в пределах областей, имеющих среднюю годовую температуру около +20°Ц и выше: Критская культура существовала на территории со средней годовою, приближающейся к +20°Ц” [Там же, c. 41]. Так обстояло дело до 1 века до н.э.

В 1 веке до н.э. “важнейшие культурные средоточия западной части старого света лежали в климатах со среднею годовою температурой около +15°Ц и выше: древняя Троя - +15°, Афины - +17,3°, Рим - +15,3°”.

В дальнейшем, в первом веке нашей эры, на первое место в Европе выходит Галлия-Франция. “Но само по себе, - пишет П. Савицкий, - выдвижение Галлии-Франции несомненно знаменовало переход культурных сосредоточий в сферу более сурового климата: он характеризуется средним годовым ниже +15°Ц (Авиньон - +14°, Париж - +10°, Брюссель - +9°Ц).

В течение второго тысячелетия, по мнению П. Савицкого, продолжается миграция культур к северу вплоть до областей со средним годовым ниже +5°Ц. Из всего этого следует, что центры культуры переходили в процессе исторической эволюции в области со все более суровым климатом. Начав свою миграцию из стран, приближающихся в своей средней годовой температуре к максимально известной (средняя годовая Египта - +25°Ц, максимально известная - +28°Ц), культура продвигалась в области, все более холодные и дошла до стран центральной и северной Европы [Там же, c. 44].

П.Н. Савицкий усматривает некоторый паралеллизм в процессах органической эволюции мира. “Холод, - пишет он, - является определяющим фактором эволюции!” [Там же, c. 45]. И это, делает он вывод, приведет в третьем тысячелетии “культурные центры мира в климатические зоны со средним годовым около 0°Ц...” [Там же, c. 46].

Из числа областей земного шара, пишет П.Н. Савицкий, отмеченных средними годовыми температурами, спускающимися от +5°Ц к 0°Ц, и доступных в то же время для обитания современного человека, имеют значение области Канады и примыкающие к ним районы США, а затем, частично области северной и центральной и, всецело, восточной России, как Европейской, так и Сибири (Москва - +3,9°, Казань - +0,5°, Красноярск - +0,3°, Екатеринбург - +0,5°, Иркутск - -0,1°Ц), т.е. области, входящие в состав той географической среды, которую он именует Евразией.

Таким образом, в будущем культурные центры будут продвигаться в Россию-Евразию и в северную Америку. “Мы следим за географическими перемещениями культуры и видим, - пишет П.Н. Савицкий, - как культура переднеазиатская, средиземноморская и западноевропейская сменяют друг друга. И мы ставим вопрос, не будут ли их преемницами культура североамериканская, с одной стороны, и культура евразийская, с другой?... Вслед за установлением периодов халдейско-египетского, греко-италийского, романо-германского мы обозначили бы культурное существование Северной Америки как продолжение периода романо-германского, а поскольку речь зашла бы о России-Евразии, говорили бы о периоде славяно-монгольском, славяно-туранском или уже, русско-монгольском, русско-туранском...” [Там же].

Последнее высказывание П.Н. Савицкого отражает пафос данной статьи, основа которой, как и всего евразийского направления, - в противопоставлении России-Евразии Европе. Для нас же интерес представляют его высказывания, относящиеся к понятию “холода как двигателя прогресса”.

Предшествующие исследователи - Боден, Монтескье, Гердер, Мечников - также немало внимания уделяли климату. Но они, как правило, говорили о неблагоприятном его влиянии. П.Н. Савицкий отмечает конструктивное начало климата - его влияние на миграцию культур, что является новым в сравнении с его предшественниками.

В статье “Россия и мировой рынок” П.Н. Савицкий обращает внимание на значение в процессе обмена вопроса “по океану или по континенту?”

Можно и должно установить нижеследующую политико-экономическую и гео-политико-хозяйственную закономерность: “В качестве господствующих принципов сферы международного и междуобластного обмена “океаническому” принципу не зависящего от расстояний сочетания хозяйственно взаимодополняющих стран противостоит принцип использования континентальных соседств” [103, c. 10].

На основании этой закономерности выясняется огромная роль расстояния от океана и роль географического пейзажа и климатических условий и возможностей.

Очень характерны так называемые “карты равных расстояний” - имеются в виду расстояния от морского берега. В Европе нет расстояний больше шестисот километров, зато в Азии есть. Например, Кульджа и Русское Семиречье с расстояниями до 2400 км да еще расстояния до громадных побережий, почти никогда не освобождающихся ото льда. Политико-экономическая картина хозяйствования совершенно иная сравнительно с Европой и другими странами “равных расстояний”. Архангельск открыт для судоходства в течение полугода. Петербургский порт замерзает на 4-5 месяцев, и даже порты на нижнем Днепре, Азовском море, Астрахань закрыты для судоходства 1-3 месяца. Следует понимать, что замерзаемость моря является в общем строе мировых хозяйственно-географических отношений феноменом “некоторым образом исключительным”. Кроме России-Евразии оно знакомо только северо-восточной части Швеции и Канаде.

П.Н. Савицкий нисколько не скрывает своеобразной “обездоленности” областей Евразии, особенно в плане геополитическом и геоэкономическом, а также климатическом.

Но П. Савицкий делает гигантские усилия, чтобы показать пути выхода из этой обездоленности, и недаром один из интереснейших “Евразийских временников” носит название “На путях”. Он действительно указывает, куда должны быть направлены исследовательские усилия, дабы выбраться морально и умственно из обездоленности и провинциализма.

“Рассмотрение положения отдельных областей мира, - пишет П. Савицкий, - в отношении к океану - морю приводит нас к выводу: наиболее “обездоленной” среди стран мира в смысле данных к участию в океаническом обмене является та экономически-географическая сфера, которую обозначаем именем России-Евразии. Мы сказали бы даже, что сочетанием признака исключительно далекого отстояния большей части ее областей от берега моря с признаком замерзаемости ее морей и их “замкнутости” (увеличивающей риск политико-милитарного пресечения обмена) она поставлена в обстановку, вообще не имеющую подобной в остальном мире и порождающую ряд проблем, вне ее пределов неслыханных” [Там же, c. 12].

Даже по сравнению с другими, так сказать, “континентально обездоленными странами” Россия-Евразия находится в несравненно худших условиях.

К числу признаков континентальной обездоленности надо отнести и крайне неблагоприятные климатические условия, в которых находится большая часть России-Евразии - “страны с наиболее низкою средней годовой температурой. Здесь вскрывается связь между “континенталь-ностью” и характером климата... Для стран, выделяющихся среди областей мира своею “континентальностью”, перспектива быть “задворками мирового хозяйства” становится, при условии интенсивного вхождения в мировой океанический обмен, основополагающей реальностью.

Для всего “океанического” мира есть полный расчет, чтобы континентальные страны безропотно приняли на себя бремя этой обездоленности; тем самым, в расположении стран “океанического” круга поступят дополнительные продукты, возникнут дополнительные рынки для сбыта их собственности. Но не открывается ли перед “континентальными” областями возможность, избегая изолированности примитивного натурального хозяйства, устранить, хотя бы отчасти, невыгодные последствия “континентальности”? Путь такого устранения – в расторжении в пределах континентального мира полноты господства принципа “океанического” мирового хозяйства, в создании хозяйственного взаимодополнения отдельных, пространственно соприкасающихся друг с другом областей “континентального” мира, в их развитии, обусловленном взаимной связью... Если “континентальная” страна при сбыте того или иного товара на мировом рынке получает, за вычетом стоимости перевозки, минимальную выручку, то нельзя ли с большей выгодой продать этот товар, не отправляя его на “мировой рынок”, где-либо “поблизу”, “по соседству”? [Там же].

Полное и сознательное понимание сугубой “континентальности евразийского мира” приводит и к необходимости его хозяйственного использования, не прибегая к “морской” системе хозяйствования.

Все сказанное можно заключить словами П.Н. Савицкого: “Ранее развивавшиеся страны, лежащие на берегах океана, могут, благодаря свойственному океанической сфере игнорированию расстояний, отыскивать хозяйственное себе “дополнение” на всем пространстве земного шара, и каждая страна мира, независимо от того, в какой части света она находится, будет удовлетворять их требованиям, только бы она производила нужные продукты достаточно дешево! Интересы же достигшей определенного преуспевания внутри континентальной области упираются в проблемы развития не вообще “каких-либо” районов мирового хозяйства, но совершенно определенных, соседних ей областей, в обмене с которыми - и единственно с ними - она может преодолеть специфически невыгодные последствия “континентальности” [Там же, c. 16].

Все выше перечисленное, позволяет нам перейти к анализу понятия “месторазвития” и определения “геософии”, который П.Н. Савицкий провел в своей работе “Географический обзор России-Евразии”.

Россия-Евразия есть обособленное и целостное “месторазвитие”, как пишет Н.С. Трубецкой. Что же такое есть “месторазвитие”? П. Савицкий подходит к этому понятию от ряда ему подобных: месторождение полезных ископаемых, местоформирование почв, местопроизрастание растительных сообществ, местообитание животных сообществ, месторазвитие человеческих обществ. Этот ряд указывает на сходные моменты в весьма различных явлениях неорганического и органического мира; тем самым, установление этого ряда служит задаче “связи наук”.

В качестве одной из концепций, пишет П.Н. Савицкий, обращенных к социально-историческому миру, допустимо и необходимо восприятие отдельных его частей как “общежитий... широкого порядка”, созданных на основе “генетических вековечных связей” “между растительными, животными и минеральными царствами, с одной стороны, человеком, его бытом и даже духовным миром, с другой” [103, c. 28]. В “общежитиях” эти элементы “взаимно приспособлены друг к другу и... находятся под влиянием внешней среды, под властью земли и неба”, и, в свою очередь, влияют на внешнюю среду. “Взаимное приспособление живых существ друг к другу... в тесной связи с внешними географическими условиями создает... свой порядок, свою гармонию, свою устойчивость...”. “Такое широкое общежитие живых существ, взаимно приспособленных друг к другу и к окружающем среде” и ее к себе приспособивших, понимается нами под выдвигаемой в этих строках категорией “месторазвития” [Там же, c. 29].

Социально-историческая среда и ее территория, делает вывод П.Н. Савицкий, “должны слиться для нас в единое целое, в географический индивидуум или ландшафт” [Там же].

Социально-историческая среда без территории не только немыслима, но, не зная свойств территории, совершенно невозможно хоть сколько-нибудь понять явления того или иного состава, особенностей и “образа жизни” социально-исторической среды.

Можно привести огромное количество примеров, которые показали бы всю несостоятельность обобщения данных исторического опыта, если не принимать во внимание географических начал, игнорировать принцип порайонности и вообще обусловленности социально-исторических явлений той совокупностью понятий, которую П.Н. Савицкий охватывает понятием “месторазвитие”.

Необходимо сразу смотреть на социально-историческую среду и на занятую ее территорию. “Россия-Евразия есть “месторазвитие”, “единое целое”, “географический индивидуум”, одновременно географический, этнический, хозяйственный, исторический и т.д., и т.п. “ландшафт” [Там же, c. 30].

В силу закономерностей, присущих строению земного лика, П.Н. Савицкий устанавливает типы географической обстановки, к которым приурочено это развитие, и так как оно связано с географической обстановкой, устанавливает типы “месторазвитий”.

“Каждый двор, каждая деревня есть “месторазвитие”, - считает ученый, - подобные меньшие “месторазвития” объединяются и сливаются в “месторазвития” большие. Возникает многочленный ряд “месторазви-тий”. Например, евразийская степь есть “месторазвитие”, большее “место-развитие” в отношении к составляющим ее “месторазвитиям” - естественным областям, меньшее “месторазвитие” в отношении ко всей России-Евразии. Россия-Евразия как большее “месторазвитие” не ограничивается степью, но сочетает степь с зоной лесной, пустынной, тундровой, подразумевает взаимодействие их всех с обрамляющими Евразию странами, отмечена определенными общими признаками. Следующий этап: земной шар, как месторазвитие человеческого рода” [Там же].

Далее П.Н. Савицкий делает небольшое отступление и пишет: “Процесс, связывающий социально-историческую среду с географической обстановкой, есть процесс двусторонний. Категория “месторазвития” нейтральна в отношении к возможным метафизически-научным разногласиям в том, что логически и причинно-следственно обладает первенством: социально-историческая среда или географическая обстановка” [Там же, c. 31].

П.Н. Савицкий дает точные формулы, которые определяют Россию-Евразию (в составе, прежде всего, Беломорско-Кавказской, Западно-Сибирской и Туркестанской низменностей-равнин) как обособленное и целостное “месторазвитие”. Он использует принцип широтно-полосовых зон. Три евразийские низменности-равнины образуют в своей совокупности наибольшую, быть может, как пишет он, на земном шаре область не возмущаемого резкостями рельефа развертывания ботанических и почвенных зон под влиянием основных “юго-северных” и “центро-периферических” правильностей.

В России-Евразии продвижение с севера на юг есть, по мнению П.Н. Савицкого, в отношении сухопутного массива как целого продвижение от “центра” к “периферии” [Там же, c. 38]. И далее - флагоподобному широтно-полосовому зональному сложению евразийских низменностей-равнин противостоит мозаическое, дробное зональное сложение Европы. Это одна из существенных “географических особенностей России” [Там же].

Заканчивая раскрытие категории “месторазвитие”, П.Н. Савицкий обосновывает новую отрасль - геософию как синтез географических и исторических начал. Соединение географии с историософией подразумевает наложение на сетку географических признаков сетки признаков исторических, которыми характеризуется Россия-Евразия как особый исторический мир.

“Черты духовно-психического склада, отличия государственного строя, особенности хозяйственного быта - не образуют ли “параллелиз-мов” в сетке географических различений?” - спрашивает П.Н. Савицкий. - Установление и анализ таких “параллелизмов” и является главным предметом геософии в ее применении к России-Евразии” [Там же, c. 59]. Причем, по мнению П.Н. Савицкого, задача эта приложима не только к России-Евразии. Постановке проблемы, считает он, нужно придать более общую форму. Не может ли всякий процесс быть рассмотрен с точки зрения “месторазвития”? Причем “месторазвитие” (согласно сказанному выше) нужно понимать как категорию синтетическую, как понятие, обнимающее одновременно и социально-историческую среду, и занятую ею территорию.

Не присущи ли отдельным “месторазвитиям” определенные формы культуры независимо от “генетической близости” и расового смешения народов, населявших и населяющих каждое из них? Нужно заметить, пишет П. Савицкий, что заимствование и подражание, не зависимое от “генетической близости” и “расового смешения”, также должно быть относимо к началам “месторазвития”. Ведь если культура есть принадлежность “месторазвития”, то каждая социальная среда, появляющаяся (будь то в силу необходимости или свободного выбора) в пределах данного “месторазвития”, может испытать на себе влияние этого “месторазвития” и, со своей стороны, приспособить его к себе и “слиться” с ним не одним, но двумя путями: 1) путем непосредственного взаимодействия между названной социальной средой и внешней обстановкой; 2) путем того же взаимодействия, осложненного присутствием культуры, уже ранее создавшейся в данном месторазвитии” [103, c. 64]. Из всего этого ученый делает вывод: “культурные традиции оказываются как бы вросшими в географический ландшафт, отдельные “месторазвития” становятся “культурно-устойчивыми”, приобретают особый, именно им свойственный “культурный тип” [Там же, c. 65].

Возможна еще одна точка соприкосновения географии с историософией. Понятие “месторазвитие” нужно совместить с понятием “культурно-исторического типа” Н.Я. Данилевского: “Формы исторической жизни человечества, как формы растительного и животного мира, как формы человеческого искусства... разнообразятся по культурно-историческим типам... Эти культурно-исторические типы или самобытные цивилизации суть: 1) египетский, 2) китайский, 3) ассирийско-вавилоно-финикийский, халдейский или древнесемитический, 4) индийский, 5) иранский, 6) еврейский, 7) греческий, 8) римский, 9) ново-семитический или аравийский и 10) германо-романский или европейский... Каждый развивал самостоятельным путем начало, заключавшееся как в особенностях духовной природы, так и в особенных внешних условиях жизни, в которые он был поставлен” [Там же, c. 91]. Каждому из этих типов соответствует “месторазвитие”, - считает П.Н. Савицкий. А ряд культурно-исторических типов, намеченный Н.Я. Данилевским, продолжим культурно-историческим типом евразийским.

Заканчивая свое исследование, П.Н. Савицкий отмечает, что понятие “месторазвитие” не равнозначно утверждению “географического материализма”. Ибо последнее имя подходило бы к системе “географического монизма”, которая все явления человеческой истории и жизни возводила бы к географическим началам. Концепция месторазвития сочетаема с признанием множественности форм человеческой истории и жизни, с выделением, наряду с географическим, самобытного и ни к чему иному не сводимого духовного начала жизни. Это одна из возможных, а не единственная концепция сущего. Живым ощущением материального не ослабляется, но усиливается живое чувствование духовных принципов жизни...

Только в свете этих принципов разрозненные факты, устанавливаемые наукой, слагаются в некоторое единство. Только в свете этих принципов установима подлинная “связь наук”, достижимо “цельное понимание мира” [Там же, c. 68].

Евразийство порождено необычайно острым чувством дома, точнее, чувством его утраты, в нем слились боль утраты Родины с беспокойством за будущность России и сознанием причастности к ее историческому предназначению. Патриотизм П.Н. Савицкого особого рода. Он ищет корни жизненности не только в социальной истории Отечества, но и в том географическом мире, ландшафте, в котором данный народ нашел себе приют и который своей разнообразной деятельностью приспособил к собственным нуждам, обустроил по своему образу, характерному складу души. Именно поэтому ландшафтное, пространственное видение жизни любого народа и государства у П.Н. Савицкого не устраняет значимости социального начала, духовного богатства, но лишь дополняет историческое видение новой координатой, сообщает ему измерение глубины и объемности, хронотипичности.

§ 3. Г.В. Вернадский: геософия в контексте Российской истории

Крупнейшим представителем евразийского течения был Г.В. Вернадский, русский историк, сын выдающегося философа и естествоиспытателя Владимира Ивановича Вернадского.

Эмиграция из России в ноябре 1920 г., знакомство в Чехословакии с П.Н. Савицким и Н.С. Трубецким и активное сотрудничество с евразийцами помогли Г.В. Вернадскому оформить свою историческую концепцию.

Впервые к проблемам своеобразия исторического развития России Г.В. Вернадский обращается в работах, посвященных этническому распространению русских по евразийскому материку. В 1912 г. ученый на материалах московского архива Министерства юстиции (МАМЮ) начал изучение истории Якутского края, которое должно было, по первоначальному замыслу историка, составить основу его магистерской диссертации. Планируемая работа не была написана, а первая часть легла в основу работ Г.В. Вернадского по проблеме “движения русского племени на Восток”.

Опираясь на учение своего отца, Г.В. Вернадский впервые дал целостную картину влияния биосферы на историю развития русского народа.

Прослеживая историю расселения славян по европейской территории, Г.В. Вернадский, в частности, отмечает особенность движения русской народности, связывая это “с окраинным восточным положением русских поселений на их первоначальной территории” [21, c. 52]. Из этого он делает вывод, что колонизация, имеющая направление на Восток, является одним из основных направлений русской колонизации” [Там же].

Важную особенность России Г.В. Вернадский видел в том, что колонизация новых земель проходила на том же континенте в отличие от западных стран, имеющих колонии за океаном (Англия, Франция и др.). “Сибирь - колония особого рода, не отделенная океаном от метрополии, вполне доступная стихийному движению русской народности - представляет прямое продолжение русской жизни по сю сторону камня” [Там же]. Указанная специфика имеет принципиальное значение. Возможность освоения колоссального жизненного пространства Сибири давала весьма долговременную перспективу для экстенсивного развития народного хозяйства России и сохранения устойчивости сложившихся к тому времени экономических, политических и социальных институтов.

Кроме того, своеобразие географического распространения русских натолкнуло Г.В. Вернадского на исследование синхронического и диахронического аспектов этого процесса. Этапы освоения русскими Евразийского материка он сравнивает с кругами на воде, расходящимися от брошенного камня: “То, что в центре России происходило несколько веков назад, сейчас можно наблюдать за Уралом и в более чистом виде, без наслоений и примесей” [Там же].

Обобщение результатов сравнительно-исторического анализа европейской России и Сибири позволило Г.В. Вернадскому сформулировать закон соотношения исторического времени и пространства: “Социальные явления для данной местности изменяются во времени. Для данного момента времени социальное явление различно при перемене пространства... Удаляясь в пространство, мы можем догнать эти убегающие круги... 1000 верст на север или восток от социального центра могут иметь для исследователя такое же значение, как 100 лет вглубь перемен” [Там же].

Г. Вернадский не придает своему закону статуса всеобщего, наоборот, указывает на ограниченность его применения и тем не менее видит в его действии одну из важнейших причин своеобразия истории России. “Действие этого закона соотношения времени и пространства можно наблюдать только при больших размерах пространства. Русская история есть история общества, занявшего огромное пространство. Философия значения этого пространства в историческом процессе есть философия всей русской истории” [Там же, c. 57-58].

Применение философских идей к решению конкретно-исторических проблем особенно отчетливо видно на примере типологии путей русской колонизации. Таких типов ученый выделяет три.

Первый тип “слагается на Севере, в области леса, преимущественно в новгородских владениях” [Там же, c. 52]. Его движущей силой явился промысел “мягкой рухляди”. “Мех был элементом, притягивающим русских на восток” [Там же, c. 57]. Торговцы идут за мехами, прокладывая путь земледельцам. Начинается и расширяется торговля Великого Новгорода с Уралом, а через Урал – с Сибирью. Это “северный, лесной, охотничье-промысловый тип русского движения на восток” [Там же]. По мнению Г. Вернадского, это был успешный путь колонизации.

Второй тип колонизации - на юге - историк характеризовал как “попытки подчинения степи русской земледельческой культуре” [Там же]. При этом основным каналом проникновения русского влияния в степь был торговый путь “из варяг в греки”. Однако политические и таможенные преграды, возникшие в период феодальной раздробленности, ослабили значение данного пути. Г. Вернадский связывал это также с “крестовыми походами, создающими новые пути из Западной Европы в Переднюю Азию, минуя северный водный путь и минуя Византию” [Там же, c. 54]. Главную же трудность в освоении русскими степных территорий Вернадский видел в нестабильности их сосуществования с кочевниками: “В этой борьбе организованного общежития и неорганизованной степи ни одна сторона долго не может подчинить себе другую” [Там же, c. 53]. Таким образом, “второй, южнорусский, тип колонизации, земледельческо-государственная, организованная колонизация – казалось, был обречен на совершенное исчезновение” [Там же, c. 54].

Оживление указанного пути колонизации Г. Вернадский связывает с результатами монголо-татарского нашествия. Не опровергая традиционного тезиса о крайне негативных последствиях ига, он дает свое понимание этой проблемы: “Нужно представить себе тогдашнюю Русь не как восточную окраину Европы, а как западную окраину Азии... Тогдашняя Русь принадлежала к Европе по своим культурно-расовым отношениям. Но по своим отношениям политическим Русь была связана с Азией” [Там же]. Исходя из этого, ученый выделил два основных позитивных результата монгольской экспансии:” 1. Расширились географические сведения русских о юго-востоке и усилились личные связи с ним; 2. Создалась крепкая государственная организация, которая способна была воспользоваться новыми условиями. Эта государственная организация и подняла оброненную Киевской Русью идею планомерной колонизации степи” [21, c. 54]. Торжеством этой идеи стало завоевание Казанского и Астраханского ханств, утвердившее русское господство на Волге и Каме.

“Образование и усиление Московского государства положило начало формированию третьего, так называемого среднего пути, явившегося синтезом первых двух и составившего базу для русской колонизации Сибири: Москва - Нижний Новгород - Котельнич - Вятка - Соликамск” [Там же, c. 58].

“Дальнейшая восточная колонизация слагается уже из обоих типов движения: севернорусского, промышленного, и южного, степного. Московское государство соединяет обе эти силы и налагает на них свою печать” [Там же, c. 57].

Оценивая значение колонизации русскими обширных пространств Сибири и Дальнего Востока, Вернадский в более поздний период своего творчества делает вывод, что “русский народ занял свое место в истории благодаря тому, что оказываемое им давление было способно освоить это место” [Там же, c. 56].

Величайшая заслуга Г.В. Вернадского заключалась в том, что он рассматривал общество не только с политической и экономической точки зрения, а установил взаимное воздействие данного общества и природно-географической среды, в которой оно развивается. Время становления исторических взглядов Вернадского совпало с его участием в работе научной школы евразийцев.

Интерес к перемещению русских племен по Евразийскому континенту приобрел черты законченной концепции, когда в основу легло осознание взаимного влияния биосферы и общества. Говоря о колонизации русскими пространства Евразии, Г. Вернадский подчеркивал, что движение русских на Восток было неизбежным, поскольку напрямую было связано с окраинным восточным положением этих племен в первом тысячелетии нашей эры. Тем не менее, существовала еще одна причина, “фатально” повлиявшая на дальнейшее историческое развитие “русской народности”. По мнению Вернадского, весь ход предыдущей истории (до оформления государственности на Руси) обусловил необходимость занятия территории Евразийского материка русскими.

При рассмотрении территориального влияния Евразии на русский народ, Г. Вернадский упоминает об отсутствии естественных границ между “европей-ской” и “азиатской” Россией. Следовательно, нет двух Россий - “европейской” и “азиатской”. Есть одна Россия - евразийская, или Россия-Евразия.

Евразия и есть та “наделенная естественными границами географическая область, которую в стихийном историческом процессе суждено было усвоить русскому народу” [Там же].

Говоря о почвенно-климатических и географических условиях определенной территории и их влиянии на исторический процесс, Г.В. Вернадский вводит понятие “месторазвитие”, которое было разработано П.Н. Савицким. Под “месторазвитием” человеческих обществ Г. Вернадский понимает и определенную географическую среду, которая “налагает печать своих особенностей на человеческие общежития, развивающиеся в этой среде” [Там же, c. 59].

Географическая среда как внешний фактор влияния на исторический процесс подробно рассматривается ученым.

Разделив территорию Евразии на четыре почвенно-климатические зоны ( безлесую тундру, лесную зону, степную зону и зону совершенно безлесых пустынь), Г. Вернадский отмечает, что размещение этих зон по параллелям “в значительной мере обусловило собою направление движения кочевых племен Евразии” [Там же, c. 58], особенно область пустынь. Взаимодействие коренных русских племен, ведущих оседлый образ жизни на территории лесной зоны, с кочевыми племенами степной и пустынной зон позволяет ученому оценивать историю России как “соотношение лесной и степной полосы” [Там же, c. 59].

В отличие от ведущих представителей дореволюционной историографии, выделявших в качестве ведущего фактора отечественной истории развитие государства, Г.В. Вернадский в своем творчестве уделял главное внимание взаимодействию русской национально-культурной общности с окружающей географической средой.

Говоря о процессе исторического развития русской народности, историк отмечал, что “существовало взаимное давление русской народности и окружающей среды”, и “русский народ занял свое место благодаря тому, что оказываемое им давление было способно освоить это место” [Там же].

Г.В. Вернадский развивает и продолжает мысль В.О. Ключевского о взаимообразном влиянии окружающей среды и людского общежития на развитие общества: “... внешняя среда наблюдается в общественной жизни как география страны, где живет известное людское общество, и наблюдается как сила, поскольку она влияет на быт и духовный склад людей... Человеческая личность, людское общество и география страны - вот те три основные действующие силы, которые строят людское общежитие” [56, т. 1, c. 40]. Ученый рассматривает этот процесс следующим образом: “Каждая народность оказывает психическое и физическое давление на окружающую этническую и географическую среду” [21, c. 59].

Методологическую основу концепции Г.В. Вернадского составляет влияние географических и социальных факторов на образование единого Российского государства. Учитывая то, что Русь располагалась в основном в лесистой местности и ей постоянно приходилось иметь дело со степью и кочевниками, ученый в основу деления на периоды русского исторического процесса кладет “соотношение между лесом и степью”, употребляя эти понятия в совокупности их географического и историко-культурного значения” [Там же].

По мнению историка, достижение русским народом “психического и физического” единства с “окружающей этнической и географической средой” явилось логическим завершением многочисленных попыток создания единой государственности на территории Евразии.

Он предложил оригинальную концепцию отечественной истории, основываясь на исходном тезисе о взаимодействии ландшафтов и общества как главном содержании всемирно-исторического процесса. Поэтому своеобразие национального развития русского народа было вызвано, по Г. Вернадскому, двумя комплексами причин: внешнего влияния на общество географических факторов и внутренним саморазвитием социального организма, создающего своеобразие окружающей его ноосферы.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Обобщая материал исследования, приведем слова нидерландского философа Бенедикта Спинозы: “Люди только по той причине считают себя свободными, что свои действия они осознают, а причины, которыми они определяются, не знают...”

В современном миропонимании существуют две разные взаимодействующие тенденции. В одном случае философы, гуманитарии, занимаясь проблемами человека, неизбежно “спускаются” к проблемам естествознания. В другом - естественники, обсуждая проблемы глобального характера, в свою очередь, “поднимаются” до уровня проблем гуманитарных. Где-то в центре этих нисходящих и восходящих потоков лежит область геософского знания.

Геософия, в лице ее представителей, зафиксировала существование глубочайшей взаимосвязи - Природы и Человека.

Влияние географических факторов и их роль в формировании человека постоянно меняются, как и восприятие человеком географической среды. И те взаимоотношения окружающей среды и человека, которые были вчера, совсем не будут похожи на те, которые возникнут завтра.

Один из примеров этого можно увидеть в геософском мировидении. Геософия поражает необычными идеями и представлениями. Поворачивая знания иной гранью, она учит нас видеть мир по-другому.

Во-первых, становится очевидным, что сложноорганизованным системам (коими являются этносы) нельзя навязывать пути их развития. Скорее необходимо понять, как способствовать их собственным тенденциям развития, как выводить системы на эти пути. В наиболее общем плане важно понять законы совместной жизни кормящего ландшафта и человечества, их коэволюции.

Во-вторых, геософия демонстрирует нам, каким образом и почему ландшафт может выступать в качестве созидающего начала, конструктивного механизма эволюции, как из хаоса племен и народов может развиться новая организация.

Через хаос осуществляется связь разных уровней организации. В соответствующие моменты - моменты неустойчивости - малые возмущения, флуктуации могут разрастаться в макроструктуры (консорции - конвиксии - этнос - суперэтнос) в рамках кормящего ландшафта. Из этого общего представления следует, в частности, что усилия, действия отдельного человека не бесплодны, они отнюдь не всегда полностью растворены, нивелированы в общем движении социума. В особых состояниях неустойчивости социальной среды действия каждого отдельного человека могут влиять на макросоциальные процессы. Отсюда вытекает роль пассионариев у Л.Н. Гумилева.

В-третьих, геософия открывает новые принципы суперпозиции, сборки эволюционного целого из частей, построение сложных развива- ющихся структур из простых. Это проявляется в процессах кооперации, эволюции, этногенеза... Целое уже не равно сумме частей. Вообще говоря, оно не больше и не меньше суммы частей, оно качественно иное.

Понимание общих принципов организации эволюционного целого имеет большое значение для выработки правильного подхода к построению сложных социальных геополитических целостностей, к объединению стран, находящихся на разных уровнях развития, в мировое сообщество.

В-четвертых, геософия дает знание о том, как надлежащим образом оперировать сложными системами и как эффективно управлять ими. Оказывается, главное не сила, а правильная топологическая конфигурация, архитектура воздействия на сложную систему (среду). Малые, но правильно организованные - резонансные - воздействия на сложные системы чрезвычайно эффективны, пример тому – географический детерминизм и теории на его основе, в частности, геософия. Поразительно, что это свойство сложной организации было угадано еще тысячелетия назад родоначальником даосизма Лао-цзы и выражено так: слабое побеждает сильное, мягкое побеждает твердое, тихое побеждает громкое и т.д.

В-пятых, геософия раскрывает закономерности и условия протекания быстрых, лавинообразных процессов и процессов нелинейного, самостимулирующего роста.

Не повторяясь, коснемся той стороны геософии, где рассматривается среда как носитель будущих форм организации.

В исследуемых относительно простых моделях возникает идея фундаментальной общности: сплошная среда потенциально содержит в себе разные виды локализации процессов. Среда есть некое единое начало, выступающее как носитель различных форм будущей организации, как поле неоднозначных путей развития.

Внутренний механизм формирования структур и эволюции сложных структур составляет фундаментальная борьба, или игра двух противоположных начал. Одно из начал - рассеивающий, разбрасывающий фактор самой различной природы. А другое - активная среда, создающая неоднородности в сплошной среде. Поэтому сверхсложная, бесконечномерная, хаотизированная на уровне элементов социоприродная среда может описываться, как и всякая открытая нелинейная среда, небольшим числом фундаментальных идей и образов, определяющих общие тенденции развертывания процессов в ней.

Возникает представление о структурах - аттракторах эволюции. Если система (среда) попадает в поле притяжения определенного аттрактора, то она неизбежно эволюционирует к этому относительно устойчивому состоянию. С определенного класса начальных возмущений системы (среды) имеет место выход на эту структуру. Парадоксально, но будущее состояние системы как бы притягивает, организует, формирует, изменяет наличное ее состояние. Будущее “временит” настоящее.

В терминах геософии это звучит как “географическое задание” того или иного этноса. В одной и той же среде без изменения ее параметров могут возникать разные структуры, выступающие в качестве аттракторов, разные пути ее эволюции. Более того, рассматривая разные стадии развития процессов в открытой нелинейной среде, можно ожидать качественное изменение картины процессов, в том числе переструктурирование - усложнение и деградацию - организации среды. Нелинейность порождает своего рода квантовый эффект - дискретность путей эволюции нелинейных систем (сред). То есть в данной нелинейной среде возможен отнюдь не любой путь эволюции, а лишь определенный спектр этих путей. А если среда становится другой, это приводит к качественному изменению картины процессов ее эволюции.

Геософия, основываясь на принципах синергетики, устанавливает мостики между мертвой и живой природой, между целеподобностью поведения природных систем и разумностью человека. В мертвом ведется поиск живого, вернее, аналогов живого, элементов самодостраивания, чего-то подобного интуиции и т.д. А в живом - поиск мертвого, того, что общее у него с мертвым, что уже предано, реформировано в мертвом, в законах эволюции Вселенной.

Кроме того, исследование эволюционных процессов в мире с точки зрения режимов с обострением автомодельности на установившихся стадиях развития инвариантно-групповых свойств дает некоторые основания предложить модель мира как иерархию различных темпомиров, зависимых, проникающих друг в друга, или же независимых, параллельных. В таком случае сверхразум предстает как некая стадия развития процессов в мире. Это будущее для нашего темпомира, но, вполне вероятно, существующее сегодня в другом, продвинутом к моменту обострения темпомире, с которым мы не умеем устанавливать связь.

Последний тезис, как мы считаем, является основополагающим для синергетики. И. Пригожин, автор и создатель синергетики, ставит перед собой задачу не столько дать новое объяснение “старой картине мира”, сколько построить новую.

В этом плане первую картину мира создал И. Ньютон, открывший законы гравитации. Его модель мира - это часы. Если проводить параллели, то на этом основаны теории европейской школы геосоциологии (Ж. Бодена, Ш. Монтескье, И. Гердера) и русской (Л.И. Мечникова).

Следующим был А. Энштейн, новую картину мира, создавший теорию относительности, являющуюся основой науки ХХ в. Эту картину мира, безусловно, отразили евразийцы. Они поставили под сомнение историю России: может быть, Киевская Русь, а может быть, империя Чингисхана, факты одни, а способов их интерпретации множество... Это же отразил Ницше словами “Бог умер”. Все в мире науки стало относительно.

И третьим, кто пытался построить новую картину мира, а точнее темпомира, являлся И. Пригожин - создатель синергетики. Этой картине мира соответствует теория пассионарности и этногенеза Л.Н. Гумилева.

Это находит свое отражение в сборнике под названием “Спор о детерминизме”. Материалы в нем имеют определенную предысторию. Они слагаются из двух частей. Первая представляет собой перепечатку материалов полемики, открытой еще в 1980 г. на страницах журнала “Дебют” Рене Томом, известным французским математиком, создателем теории катастроф. Вторая часть представлена статьями, написанными шесть лет спустя и показывающими, как участники дискуссии, а также ряд присоединившихся к ним авторов, осмысливают затронутые вопросы на дистанции в несколько лет.

Рене Том выступил в 1980 г. против того, что он назвал “популярной французской эпистемологией”, к которой он причислил труды И. Пригожина и И. Стенгерс. Их объединяет, по его мнению, “одна общая черта, а именно: они чрезмерно превозносят случай, шум, “флуктуации”; они считают непредвиденное источником либо организации (через “диссипативные структуры” по Пригожину), либо жизни и разума на Земле (через синтез и случайные мутации ДНК по Ж. Моно)”. Позиция Р. Тома, выраженная четко и резко, состоит в том, что подобное отношение к случайному и непредвиденному антинаучно.

Любое явление, способное стать объектом жизни, рассуждает Р. Том, должно быть, прежде всего, как-то описано. Следовательно, его обращение к проблеме детерминизма касается языка современной науки, а не устройства объективной реальности.

Таким образом, спор о детерминизме, начатый Рене Томом, связан с выразительными возможностями современной науки. Его позиция в самом кратком и общем виде состоит в том, что современная наука есть наука математизированная, и поэтому вопрос о ее выразительных возможностях неразрывно связан с вопросом о выразительных возможностях научных теорий. Последние же, по самой своей сути, являются детерминистскими. Собственно, все описанное на языке математики уже детерминировано. “Случайное”, “непредвиденное” и т.п. суть, по Р. Тому, чисто негативные понятия, обозначающие то, для чего не нашлось объяснения, что осталось невыраженным.

Р. Том декларирует, что в основе реальности лежат простые математизированные сущности. Поэтому детерминистские теории обладают несравненно большим научным совершенством, так как допускаемая ими математическая онтология проще. Поэтому научная рациональность диктует стремление переходить от статических описаний к детерминистским. А отказ от такого стремления, признание принципиаль- ной значимости случая, как утверждает Р. Том, есть отступничество от науки и идеалов научной рациональности.

Такова самая общая аргументация. Она в первую очередь касается теории “диссипативных структур” И. Пригожина и развиваемой Р. Томом теории катастроф, перспектив и возможностей этих теорий.

В фокусе обсуждений у Р. Тома и И. Пригожина лежат ситуации, когда, по выражению Р. Тома, из “невыразимого” рождается “выразимое”, или, по выражению И. Пригожина, “порядок” рождается из “хаоса” (“шума”, “случайных флуктуаций” и т.п.).

В ситуациях, подпадающих под представления классического детерминизма и классической механики, траектория любого объекта (эволюция любой ситуации) однозначно определяется начальными условиями. Однако в современной науке изучаются системы, в которых неразличимые для нас и неучитываемые флуктуации приводят к резкому изменению эволюции (траектории) систем. Классическим примером являются метеорологические ситуации. Недаром говорят об “эффекте бабочки”, взмах крыла которой может привести к непредсказуемым и весьма значительным последствиям. Однако и относительно таких неравновесных систем можно делать предсказания. Ибо, несмотря на неопределенность флуктуаций (случайных, незначительных изменений начальных условий), набор возможных траекторий (путей эволюции системы) определен и ограничен (например, погодные условия, которые могут наблюдаться в данном сезоне в данном регионе). Случайные флуктуации непредсказуемым образом меняют траектории систем, однако сами траектории тяготеют к определенным типам - “аттракторам” - и вследствие этого переводят систему, нестабильную относительно мельчайших изменений начальных условий, в новое, стабильное состояние: И. Пригожин говорит при этом, что из флуктуаций, “шумов”, рождается новый порядок.

Изучение субстрата эволюционирующей системы, как постоянно подчеркивает Р. Том, позволяет предвидеть все возможные типы траекторий. Поэтому и в ситуациях, которые имеет в виду И. Пригожин, говоря о становлении порядка из хаоса, все в основе своей детерминировано. Мир, заявляет Р. Том, остается Космосом, а не Хаосом, но используемая И. Пригожиным модная терминология затемняет это обстоятельство, сбивает с толку. Понятие порядка, утверждает Р. Том, является морфологическим и неразрывно связано с понятием описания, точнее того, на чем будет сфокусировано описание.

Р. Том не акцентирует внимание только на лапласовском детерминизме. Он неоднократно высказывается в защиту аристотелевского понимания причинности, особенно выделяя его учение о формальной причине. Форма для него - это именно математическая форма, т.е. математическое описание системы (или процесса). Соглашаясь называть математическое выражение “формой” процесса или явления и считая его их формальной причиной, мы получаем, что процесс или явление детерминированы. В данном случае в роли формальной причины выступают аттракторы, или типы возможных траекторий. Тем самым, цепь замыкается, мы приходим к выводу детерминизм и в ситуациях, описываемых И. Пригожиным.

Продолжая спор, Р. Том обращается к проблеме биологической эволюции. Понятие “случайного” в современной эпистемологии связано, кроме всего прочего (как считает Р. Том), с влиянием современных дарвинистов, убежденных, что эволюция происходит от случайных мутаций в ДНК, тогда как многие склоняются к развивающемуся учению об архетипах, фундаментальных ограничениях, определяющих возможные типы регуляций в организмах. С такой же точки зрения Р. Том смотрит и на диссипативные структуры, считая “архетипы” - аттракторы - несравненно более важными, чем флуктуации.

Таким образом, ядром спора о детерминизме оказывается сравнительная плодотворность и перспективность теории катастроф и теории диссипативных структур. Но прямо об этом говорят не Р. Том и И. Пригожин, а математик Жан Петито и, в какой-то мере, биолог Антуан Даншэн.

Ж. Петито в своей публикации описывает недавние достижения в области теории катастроф и горячо защищает ее перспективы. Ядром спора между Р. Томом и И. Пригожиным, объясняет Ж. Петито, является тип казуальности, допустимой в моделях критических явлений.

На языке теории катастроф могут описываться различные типы структур, в том числе и диссипативные, изучаемые И. Пригожиным и его школой. Диссипативные структуры представляют особый интерес для современной науки, ибо дают пример спонтанной самоорганизации. В физико-химических диссипативных структурах материальной причиной бифуркации и явлений самоорганизации выступают флуктуации системы. Вблизи катастрофических значений контрольных параметров они приобретают макроскопическое значение. Однако развитие теории катастроф за последние два десятилетия показало, что типы бифуркаций: 1) имеют жесткие формальные ограничения (т.е. как бы отражают некий предшествующий набор возможных форм, в связи с чем Ж. Петито вспоминает и Платона, и платонизм Рене Тома); 2) универсальны и, в значительной мере, не зависят от тонкой структуры субстрата. Эту универсальность Ж. Петито называет одним из самых важных открытий в современной физике. Из факта универсальности типов бифуркаций следует, что даже если флуктуации могут признаваться материальной причиной бифуркаций, они не могут быть ни действующими, ни формальными причинами. Для Р. Тома флуктуации могут выступать только как фактор, развязывающий процесс самоорганизации, но не детерминирующий его.

Р. Том и И. Пригожин, обсуждая проблемы самоорганизации, по-разному понимают роль флуктуаций. И. Пригожин рассуждает на макроуровне. Стефан Амстердамский, еще один участник сборника, последовательно проанализировавший философские аспекты аргументации Р. Тома, вынужден был констатировать, что Р. Том просто постулирует то, что должен был доказать. Так что в философском плане его позиция необоснована и не защищена от критики.

Биолог Антуан Доншэн отмечает, что и Р. Том, и И. Пригожин ищут средства научного, математического описания живого. При этом оба претендуют на всеохватывающие описания, поэтому установки обоих страдают чрезмерными обобщениями.

Защищая свою позицию, И. Пригожин говорит о детерминизме и индетерминизме. В своем ответе он подчеркивает, что физический детерминизм прекрасно сочетается с математическим детерминизмом: “В последние годы понятие детерминизма приобретает научное значение, особенно в области математического моделирования диссипативных систем”. Развитие научных исследований в этой сфере показало, что противопоставление детерминированного и случайного является ложной проблемой. Данные понятия взаимодополнительны и оба связаны со стабильностью или нестабильностью аттракторов, управляющих эволюцией диссипативной системы.

Проблематика нестабильности, продолжает И. Пригожин, привела к переосмыслению проблемы детерминизма. Процесс может иметь вполне детерминистскую математическую модель, но чтобы понятие детерми- низма имело при этом еще и физический смысл, необходимо определить начальные условия. В ряде случаев это невозможно сделать с требующейся точностью. Автор поясняет ситуацию, сравнивая движение брошенного копья и игральной кости.

В одном случае траектория предсказуема, а в другом - нет, в одном случае мы можем установить начальные условия с требующейся точностью, а в другом - это доступно только “бесконечному” познающему субъекту, Богу.

Однако “когда мы переходим к очень нестабильным динамическим системам, приверженность абстракции “бесконечного” познающего субъ- екта реально содержит меньше информации, чем описание, порывающее с подобной идеализацией”. Это дает новый вид знания, который иначе, оставаясь на позициях классической механики и абстракции всеведения, мы бы не получили. И при этом отнюдь не происходит отказа от математической строгости и определенности. Просто при этом устанавливается новый вид строгости - физико-математический, а не чисто математический, утверждает И. Пригожин.

И. Пригожин говорит о том, что физика признает различные типы детерминистских законов. В детерминистских законах классической механики или квантовой физики время является всего лишь одним из параметров, оно обратно; прошлое и будущее играют тут одинаковую роль. Но мы, напоминает И. Пригожин, живем в эволюционизирующем мире, мире необратимых процессов. Как же описать эту необратимость, составляющую фундаментальную черту человеческого опыта? Необратимость проявляется на теоретическом уровне при переходе к статическим описаниям.

В ближайшем будущем, заявляет ученый, науку ожидает расширение и переосмысление классических понятий. В частности, должна быть преодолена оппозиция понятий “закон науки” и “история”. Ученые уже берутся описывать и живые объекты, и саму Вселенную как эволюционирующие объекты, имеющие свою историю. Такое описание требует и детерминистских законов, и статических регулярностей. Сейчас физика в своем развитии подошла к такому порогу, когда и физик должен считаться с необратимостью: “почти против своей воли он вынужден использовать новые методы и понятия”.

Само развитие науки в течение последних ста лет привело к тому, что представления о детерминизме становятся все более сложными и гибкими. Современная наука не только стремится к формализованному и алгоритмизированному знанию, но и хочет понять, все ли в мире алгоритмизируемо и формализуемо, или в нем есть также и непредсказуемое, неопределенное, хаотичное? Классический детерминизм опирался на представление о неумолимых и вездесущих законах, управляющих всеми вещами в мире. А в современной науке эти представления дополняются идеей законов взаимодействия и идеей порядков в универсуме.

Детерминизм лапласовского толка, исключающий случайность, непредсказуемость, неопределенность, бифуркации (как в прошлом, так и в будущем) уже устарел. Но идеи порядка и детерминации актуальны и, более того, стали богаче, разнообразнее и гибче как раз за счет включения в свое содержание идеи организации и беспорядка.

Подводя итог, можно сказать, что сборник “Спор о детерминизме” содержит очень богатый и многогранный материал, сконцентрированный вокруг проблемы детерминизма, особенно в том, что касается места этой проблемы в истории философии и в современном научном развитии. Можно извлечь определенный урок относительно того, что надеются получить от философии ученые и наоборот.

Таким образом, прослеживается связь людей, казалось бы, из разных областей знания. Но всех их объединяет одно - исследование и поиск путей человечества, поиск его места на Земле и во Вселенной.

Рассматривая географический детерминизм как методологический принцип в контексте традиционных методологий философского познания, мы суммируем следующие основные:

1. Принцип географического детерминизма есть основа научных теорий Л.И. Мечникова, П.Н. Савицкого, Г.В. Вернадского и теории этногенеза Л.Н. Гумилева как методология философско-исторического раскрытия общественного развития.

2. Принцип геософии как синтеза географии и философии определяет смысловой и системный характер раскрытия общественных процессов в теориях сторонников географической школы социологии: в онтологии - это принцип всеединства (как его понимал Вл. Соловьев) человечества на Земле; в гносеологии - это теория этногенеза и пассионарности Л.Н. Гумилева и осознание своего единства с “месторазвитием” П.Н. Савицкого и Г.В. Вернадского; в историософии и социальной философии - учение о социальном прогрессе Л.И. Мечникова, понятие России как особого географического мира евразийцев (по сути их геософия всеединства), теория этногенеза Л.Н. Гумилева. Особое значение геософия приобретает в социологии, оставаясь характеристикой и методом геосоциологии.

3. Географический детерминизм как основополагающий принцип геософии, а не как геополитика, вписанный в религиозно-философский контекст российской мысли, является средством преодоления парадигмальных устоев классического рационализма европейской культуры. Универсальный момент географического детерминизма на русской почве фактически снимает противопоставление субъекта и объекта, полагая в качестве их высшего единства слияние в единое целое, в “географический индивидуум”, в котором моменты антиномической множественности есть конструктивное, а не деструктивное начало.

4. В геософии происходит переход от первичных, весьма абстрактных, недостаточно внутри себя расчлененных и развитых представлений о целостном мире к их дифференциации и конкретизации. Складываются различные образы этого мира. В историческом разрезе одни из них могут быть представлены в качестве отдельных его слагаемых (целостности мира в географическом измерении, духовно-культурном, экономическом и т.д.), другие же имеют скорее исторически преходящее значение и выступают в качестве ступеней его формирования, прорастая в наш, во многом еще традиционный, по многим параметрам расколотый мир, постепенно вытесняя и замещая его.

5. Каждая конкретная концепция в системе географического детерминизма как методологического принципа есть завершенная целостность, дающая единство методологических, смысловых и культурно-исторических оснований, общих для всего течения геосоциологии.

В настоящее время в науке возникла и развивается традиция соотносить становление целостного мира с наличием общемировых, глобальных проблем, оказывающих влияние на всю мировую общественную жизнь. По-видимому, возникновение таких проблем и можно рассматривать в качестве точки отсчета на шкале становления целостного мира и в качестве предпосылки формирования других (вторичных, третичных и т.д.) его обликов, типов, формообразований. Иными словами, глобальные проблемы как бы стягивают наш противоречивый и чрезвычайно многообразный мир в целостность.

Это способствует формированию всепланетного сознания, в центре которого обостренное мироощущение и понимание того, что разделенный всевозможными границами, экономическими, политическими, идеологическими, национальными преградами противоречивый мир тем не менее в самом своем фундаменте имеет некую общность, связующее единство, которое и придает ему целостность.

Изучение работы сложных живых функционирующих систем позволяет сделать вывод, что стабильность и жизнеспособность подобных систем зависит во многом от внутренней дифференцированности составляющих их элементов, своеобразия и богатства заключенного в этих элементах потенциала жизнеобеспечения. Чем выше уровень дифференцированности (разделения функций) и чем богаче уникальное содержание элементов системы, чем мощнее их потенциал жизнеобеспечения, тем больше и потенциал системы в целом, возможности ее эволюции и совершенствования.

Из чего следует, что социально неоднородный, ассиметричный, противоречивый мир - это нормальный, жизнеспособный мир, что минувшие тысячелетия, на протяжении которых возникали и уходили в небытие страны, народы, государства и цивилизации, не “предыстория”, а самая что ни на есть подлинная история человечества. И, наконец, что внутренняя разнородность - формационная, цивилизационная, культурная, этническая - нынешнего мира, обретающего признаки целостной системы, - это не проклятие на голову человека, а великое богатство, которым надо просто уметь распорядиться. При условии налаживания адекватных связей между элементами этой системы, между цивилизациями, культурами, этносами ее внутренняя разнородность способна выступать не как деструктивный, а как конструктивный фактор.

Эмпирия нынешнего мира свидетельствует о четко выраженной тенденции к его интеграции, необходимости единения человечества перед лицом обрушившихся на него глобальных проблем. Но единый мир, о котором грезили мудрецы, пророки и святые и становление которого идет у нас на глазах, это вовсе не монолит. Именно многообразие составляющих этот мир цивилизаций и культур обеспечивает “сцепление” элементов, придает ему устойчивость, делает его внутренне единым человеческим миром.

Библиографические ссылки

1. Араб-оглы Э.А. Социология и география // Вопросы философии. 1956. № 4.

2. Аристотель. Политика. М.,1937.

3. Алексеев Н.Н. Евразийцы и государство // В сб.: Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. М., 1993.

4. Агурский М. Идеология национал-большевизма. Париж, 1961.

5. Бокль Г.Т. История цивилизации в Англии: В 2 т. СПб., 1912.

6. Берг Л.С. Климат и жизнь. М., 1947.

7. Берг Л.С. Номогенез // Труды по истории эволюции. Л., 1977.

8. Н. Бердяев в русской философии. Свердловск, 1991.

9. Бердяев Н.А. Утопический этатизм евразийцев // Путь. 1926. № 2.

10. Бердяев Н.А. Русская идея: В 2 т. М., 1994.

11. Бациева С.М. Историко-социологический трактат Ибн Хальдуна Муккадима. М., 1965.

12. Бэр К.М. Переписка. Л., 1970.

13. Бэр К.М. Автобиография. М., 1950.

14. Бицилли П.М. Два лика евразийства // Современные записки. Париж, 1927. Кн. 31.

15. Белов В. Русская эмиграция на распутье. Пг., 1923.

16. Барулин В.С. Основные тенденции развития современной философии // Социальная философия в конце XX века. М., 1991.

17. Бросса А. Групповой портрет с дамой // Иностранная литература. 1989. № 12.

18. Вернадский В.И. Избранные труды. М., 1988.

19. Вернадский В.И. Автобиография. М., 1965.

20. Вернадский Г.В. Начертание русской истории. Прага, 1927.

21. Вернадский Г.В. О движении русского племени на Восток // Научно-исторический журнал. 1913-1914. Т. 1. Вып. 2.

22. Вернадский Г.В. Государевы служилые люди // Журнал министерства народного образования. Пг., 1915. № 4.

23. Вернадский Г.В. Против солнца: распространение русского государства к Востоку // Русская мысль. М., 1914.

24. Вернадский Г.В. Философы России XIX-XX столетий: биографии, идеи, труды. М., 1993.

25. Водолагин А.В. Четвертая печать. Тверь, 1993.

26. Гумилев Л.Н. Хунны. М., 1960.

27. Гумилев Л.Н. Истоки ритма кочевой культуры Срединной Азии // Народы Азии и Африки. 1966. № 4.

28. Гумилев Л.Н. Истоки ритма климатических колебаний в истории народов степной зоны Евразии // История СССР. 1967. № 1.

29. Гумилев Л.Н. Изменение климата и миграция кочевников // Природа. 1972. № 4.

30. Гумилев Л.Н. Древние тюрки. М., 1967.

31. Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера земли. М., 1993.

32. Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1989.

33. Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990.

34. Гумилев Л.Н. От Руси до России. М., 1992.

35. Гумилев Л.Н. Заметки последнего евразийца // Новый мир. 1991. № 1.

36. Гумилев Л.Н. Если Россия будет спасена, то только через евразийство // Начала. 1992. № 4.

37. Гердер И.Г. Избранные произведения: В 2 т. М., 1959.

38. Галактионов А., Никандров П. История русской философии. Л., 1970.

39. Городецкий М.Д.Л.И. Мечников (Биографический очерк) // Мечников Л.И. Цивилизации и великие исторические реки. Киев; Харьков, 1899.

40. Дурновец В. Между лесом и степью // Родина. 1991. № 4.

41. Дьячков В.А. О научном содержании историософии евразийства // Славяноведение. 1993. № 5.

42. Данилов В.П. Русское средневековье в современной историографии США // Вопросы философии. 1961. № 3.

43. Данилов С.И. Социальная философия евразийцев. М., 1994.

44. Евразийство: Декларация, формулировка, тезисы. Прага, 1932.

45. Евразийство и русская цивилизация: рост из глубины веков // Правда. 1994. 21 дек.

46. Евразийцы и трест // Возрождение. Париж, 1953. № 30.

47. Исаев И.А. Идеи культуры и государственности в трактовке евразийцев // Проблемы правовой и политической идеологии. М., 1989.

48. Исаев И.А. Геополитические аспекты тотальности: евразийство // Тоталитаризм как исторический феномен. М., 1989.

49. Исаев И.А. Буржуазные и мелкобуржуазные партии России в Октябрьской революции и гражданской войне. М., 1980.

50. Исаев И.А. Евразийство: миф или традиция? // Коммунист. 1991. № 12.

51. Исаев И.А. Политико-правовая утопия в России. М., 1991.

52. Игнатова С.В. Историко-филосовский анализ евразийского учения. М., 1995.

53. Ильин В.Н. Евразийство // Ступени. 1992. № 2.

54. Кожинов В. Историософия евразийцев // Наш современник. 1992. № 2.

55. Карсавин Л.П. О личности // Карсавин Л.П. Религиозно-философ- ские сочинения. М., 1992. Т. 1.

56. Ключевский В.О. Курс Русской истории // Ключевский В.О. Собр. соч. М., 1925.

57. Костиков В.В. Не будем проклинать изгнанье... (Путь и судьбы русской эмиграции). М., 1990.

58. Колеров М.А. Братство святой Софии: веховцы и евразийцы (1921-1925) // Вопросы философии. 1994. № 10.

59. Казнина О.А. Д.П. Святополк-Мирский и евразийское движение // Начала. 1994. № 4.

60. Крамер И. Князь Н.С. Трубецкой как философ культуры и истории // Н.С. Трубецкой и современная филология. М., 1993.

61. Колесниченко Ю.В. Концепция личности в философии евразийцев. М., 1994.

62. Койшенбаев Г.Т. Концепция Евразии как многоуровневой целост- ности. М., 1995.

63. Калиниченко Ю.В. Опыт евразийства: тема личности в отечественной философии // Вестн. МГУ. Социально-политические исследования. 1994. № 1.

64. Кошарный В.П. Евразийство как объект междисциплинарного синтеза / Вестн. МГУ. Философия. 1994. № 4.

65. К истории евразийства // Российский архив. М., 1994. Т. 5.

66. Кривошеева Е.Г. Послереволюционное движение - евразийство. М., 1991.

67. Кривошеева Е.Г. Октябрь 1917 и судьбы политической оппозиции // Политические партии в России. Гомель, 1993. Ч. 1.

68. Кривошеева Е.Г. Программные документы евразийства // Политические партии в России. Гомель, 1993. Ч. 3.

69. Лукач Д.К. К антологии общественного бытия. Пролегомены. М., 1991.

70. Люкс Л. Россия между Западом и Востоком. М., 1993.

71. Люкс Л. Евразийство. Страна и мир. М., 1990.

72. Лосский Н.С. Идея конкретности в русской философии // Вопросы философии. 1991. № 2.

73. Линник Ю.В. Евразийцы // Север. 1990. № 12.

74. Ленин В.И. Полн. собр. соч. 3-е изд. Т. 29. С. 144.

75. Мечников Л.И. Цивилизации и великие исторические реки. Киев; Харьков, 1899.

76. Мечников Л.И. Географическая теория развития исторических народов // Вестник Европы. 1889. № 3.

77. Мечников Л.И. Джордж Генри Льюис // Дело. 1880. № 8.

78. Мечников Л.И. Изнанка цивилизации // Дело. 1880. № 1.

79. Мечников Л.И. Итоги нашей промышленности // Дело. 1877. № 8.

80. Мечников Л.И. Община и государство в Швеции // Дело. 1881. № 6.

81. Монтескье Ш. О духе законов. СПб., 1900.

82. Мещеряков Н. Евразийство // Большая Советская Энциклопедия. М., 1931. Т. 23.

83. Мерперт М., Пашуто В. Рецензия на книгу Г. Вернадского “Монголы и Русь” // Вопросы философии. 1955. № 5.

84. Мейснер Д.И. Исповедь старого эмигранта. М., 1963.

85. Новикова Л.И., Сиземская Н.И. Евразийский искус // Философские науки. 1991. № 12.

86. Новикова Л.И., Сиземская Н.И. Два лика евразийства // Свободная мысль. 1992. № 1.

87. Новикова Л.И., Сиземская Н.И. Политическая программа евразийцев: реальность или утопия // Свободная мысль. 1991. № 1.

88. Никулин Л.В. Мертвая зыбь. М., 1965.

89. Орлов А. Пробил час геополитики // Россия XXI. 1993. № 1.

90. Очиркова Т.И. Историософская концепция евразийства // Реферативный журнал ИНИОН. Сер. 3. Философские науки. 1993. № 2.

91. Очиркова Т.И. Геополитическая концепция евразийства // Общественные науки и современность. 1994. № 1.

92. Омельченко Н.А. Споры о евразийстве // Политические исследования. 1992. № 3.

93. Плеханов Г.В.Л.И. Мечников (Некролог) // Плеханов Г.В. Соч. М.; Л., 1923. Т. 7.

94. Плеханов Г.В. Собрание сочинений. М.; Л., 1925.

95. Повесть временных лет преподобного Нестора. М., 1967.

96. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М., 1986.

97. Пригожин И., Стенгерс И. Философия нестабильности // Вопросы философии. 1991. № 6.

98. Пащенко В.Я. Евразийцы и мы // Вестн. МГУ. Социально-политические науки. 1993. № 3-4.

99. Полюса евразийства // Новый мир. 1991. № 1.

100. Проблемы русской геополитики // Вестн. МГУ. Социально-политические исследования. 1994. № 6.

101. Пашуто В.Т. Русские историки-эмигранты в Европе. М., 1992.

102. Романенко В.М. Борьба Мечникова против мальтузианства, социал-дарвинизма и расизма // Вопросы философии. 1956. № 5.

103. Савицкий П.Н. Россия как особый географический мир. Прага, 1927.

104. Савицкий П.Н. Миграции культуры // Исход к Востоку. София, 1921.

105. Савицкий П.Н. Поворот к Востоку // Исход к Востоку. София, 1921.

106. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М., 1965.

107. Сухов Н.Г. Карл Риттер и географическая наука в России. Л., 1990.

108. Соболев А.В. Полюса евразийства // Новый мир. 1991. № 1.

109. Соболев А.В. Своя своих не познавша. Евразийство: Л.П. Карсавин // Начала. 1992. № 4.

110. Самарин Ю.Ф. Сочинения. М., 1877. Т. 1.

111. Савицкий П.Н. Геополитические заметки по русской истории // Г.В. Вернадский. Начертание русской истории. Прага, 1927.

112. Соболев А.В. Князь Трубецкой и евразийство // Литературная учеба. 1991. № 6.

113. Струве Г. Русская литература в изгнании. Париж, 1924.

114. Трубецкой Н.С. Евразийский временник. Прага, 1927.

115. Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока. Прага, 1925.

116. Трубецкой Н.С. Исход к Востоку. София, 1921.

117. Урханова Р.А. Евразийство как идейно-политическое течение в русской культуре XX века. М., 1992.

118. Флоровский Г.В. Евразийский соблазн // Путь. 1926. № 1.

119. Флоровский Г.В. Окаменелое бесчувствие // Путь. 1926. № 2.

120. Флоровский Г.В. О патриотизме праведном и греховном // На путях. Берлин, Кн. III. 1922.

121. Федоров М.Г. Русская прогрессивная мысль XIX в. От географического детерминизма к историческому материализму. Новосибирск, 1972.

122. Хоружий С.С. Полюса евразийства // Новый мир. 1991. № 1.

123. Чижевский А.Л. Земное эхо солнечных бурь. М., 1995.

124. Яцунский В.К. Историческая география. М., 1995.

    Экономика: Общество - Социология

• Экономика и общество
  
• Экономические исследования
  
• Экономика и общество в России
  
  
• Экономика социальная
  
• Человек и социальная экономика
  
• Социология
  
• Государство и социология
  
  
• История социологии
  
• Практическая социология
  
• Социология в России
  

---

---