Некипелов - Выбор Экономической Стратегии


Во все времена служение общественному благу рассматривалось как высшее проявление человеческой натуры. В то же время хорошо известно и другое: под прикрытием этого благородного стремления совершалось очень много, скажем мягко, не вполне праведных дел. При этом постоянно приходится сталкиваться с тем, что различные частные интересы выдаются за интересы общественные.

Дискуссия о том, что отвечает интересам российского общества, а что не отвечает, сегодня вновь стала актуальной. Опять приходится определяться по таким вопросам, как «Какой мы желаем видеть свою страну в будущем?», «Отвечает ли нынешним общим интересам существующая модель распределения доходов в стране?», «Как правильно распределять бюджетные ассигнования между различными направлениями — экономикой, наукой, здравоохранением, спортом, культурой?», «Какой должна быть стратегия страны при вступлении в ВТО, при включении в процесс экономической глобализации?» и т. д. и т. п. Понятно, что при этом постоянно возникает проблема соотнесения желаемого и возможного. Нетрудно придумать захватывающие дух перспективы, но без увязки с реальными возможностями, которыми страна на данный момент располагает, подобные фантазии имеют мало смысла.

Я, разумеется, не ставлю перед собой задачу просветить читателей в отношении того, что такое хорошо и что такое плохо. В любом случае ценностные установки, или, как говорят экономисты, нормативные представления, каждого из них останутся прежними, не совпадающими между собой. И это совершенно нормально — они и не должны совпадать. Свою задачу я вижу только в том, чтобы помочь разобраться в природе индивидуальных и групповых интересов, возможных механизмах их формирования и согласования. Речь пойдет скорее о структурировании проблемы, нежели о ее решении. А сверхзадача, которую ставит перед собой автор, — постараться привить читателям иммунитет к некоторым распространенным заблуждениям, часто обнаруживающим себя, когда речь заходит об упомянутых выше вопросах. И если это удастся, они, надеюсь, смогут по-новому взглянуть на те многочисленные дилеммы и отражающие их острые дискуссии, которыми усеян выбор экономической стратегии современной России.





ПЕРВЫЙ КРУГ ВОПРОСОВ, на котором я хотел бы остановиться, касается той роли, которую занимают интересы в экономической науке. Хорошо известно, что экономическая теория — это поведенческая наука, она изучает поведение людей и групп людей и, разумеется, связанное с этим функционирование экономических институтов. В основе многообразных взаимодействий, естественно, лежат соответствующие интересы (предпочтения, преференции); общепризнанным поэтому является тезис, согласно которому интересы представляют собой движущую силу хозяйственного процесса. А вот дальше возникает достаточно сложная проблема, к которой экономическая наука на разных этапах своего развития относилась по-разному: можно ли количественно выразить преференции отдельных людей, групп, общества в целом?

Если согласиться с тем, что индивидуальные и групповые преференции не обладают количественной определенностью, то понять многие важнейшие экономические закономерности будет практически невозможно. Например, не надо быть глубоким экономистом, чтобы видеть: когда цены падают — спрос растет, а когда цены растут — спрос падает. Это наблюдение доступно всем людям. Но вот вывести, научно и строго, кривую спроса, которая выражает этот факт, было невозможно до того, как была решена проблема квантификации интересов, преференций людей.

И тем не менее позиция, в соответствии с которой полезности благ и услуг нельзя измерять, господствовала в экономической науке очень долго. Она основывалась на том, что различные виды благ и услуг объективно (я подчеркиваю — объективно) не сопоставимы между собой. В самом деле, как сравнить, что важнее: велосипед или килограмм груш?

Прорыв в этом направлении произошел в последней трети XIX века, когда было осознано, что нет никакой необходимости говорить об объективном сравнении полезностей различных видов услуг или товаров. Достаточно ввести предположение, гипотезу о том, что каждый индивид в состоянии давать собственные оценки потребительским благам, определенным образом ранжировать (то есть выстраивать по степени важности) различные товарные наборы. Итальянский экономист и социолог Вильфредо Парето довел эту концепцию до того вида, который и сейчас используется экономической наукой, разработав теорию потребительского выбора. Оказалось, что вполне достаточно исходить из следующего предположения: каждый индивид обладает способностью выстраивать и сравнивать в терминах «больше», «лучше» или «одинаково» различные товарные наборы. Парето показал, что математически иерархию потребностей любого индивида можно представить в виде «карты потребительских предпочтений», состоящей из бесконечного количества «кривых безразличия», каждая из которых объединяет товарные наборы, имеющие для данного индивида одинаковую ценность. После этого задача сводится к тому, чтобы найти такой доступный по ресурсному ограничению товарный набор, который находится на самой высокой кривой безразличия. Тем самым обеспечивается приведение в соответствие желаний и возможностей индивида; одновременно создаются все необходимые предпосылки для логически безупречного построения функции индивидуального, а на ее основе — и общественного спроса.

Из такого подхода следовало, что для оптимального использования имеющегося ресурса необходимо, чтобы его предельные затраты давали одинаковую отдачу по всем возможным направлениям использования. При этом, если мы рассматриваем поведение потребителя, то имеющимся у последнего ресурсом являются деньги; при анализе поведения производителя таким ресурсом может быть тот фонд рабочего времени, которым он располагает. Принцип одинаковой предельной отдачи понятен и на основе чисто интуитивных соображений: ведь если у рассматриваемого индивида по какому-то направлению отдача ресурса больше, чем по любому другому, то он может повысить эффективность своей деятельности, перераспределив средства в пользу того направления, где они дают бóльшую отдачу.

Вообще говоря, здесь есть один очень тонкий и интересный в методологическом отношении момент. Я упоминал, что вслед за В. Парето мы отталкиваемся от некой гипотезы в отношении природы индивидуальных преференций, а именно: каждый из нас обладает способностью ранжировать товарные наборы с точки зрения их субъективной ценности. Но это — не более, чем некая аксиома, которая принимается за исходный пункт исследования. Если на основе этой аксиомы, или некой системы аксиом, мы можем прийти к выводам, которые не противоречат нашим представлениям о реальной действительности, то тогда эта аксиома является достоверной. Если же обнаруживаются факты, не вытекающие или противоречащие тем выводам, которые следуют из принятой нами аксиомы (системы аксиом), то значит, нужно что-то делать с аксиомами. Пока таких выводов не появилось, поэтому экономическая наука продолжает пользоваться упомянутыми выше гипотезами в отношении индивидуальных преференций.

Второй вопрос, на котором я хотел бы остановиться, касается того, как рыночный механизм выполняет функцию согласования индивидуальных интересов. Чтобы свести к минимуму повторение общеизвестных истин, остановлюсь прежде всего на том, какое отношение все это имеет к проблеме общественных интересов.

Как известно, функция спроса характеризует то количество товаров, которое потребители готовы приобрести при данном уровне цены. В этом смысле различные цены представляют собой оценки, а если говорить точнее — предельные оценки общественной полезности. В условиях модели совершенной рыночной экономики, когда равновесие одновременно устанавливается на всех рынках, мы можем говорить о том, что рынок определяет уровни предельной общественной полезности различных видов товаров. Но наряду с функцией спроса имеется и функция предложения. Последняя основывается на функции предельных издержек. В условиях общего равновесия они представляют собой предельные общественные издержки, так как отражают распределение всех имеющихся в обществе ресурсов между альтернативными возможностями их применения. Поскольку в состоянии равновесия предложение должно быть равно спросу, постольку, под углом зрения рассматриваемой проблемы предельная общественная полезность товара должна равняться предельным общественным издержкам. Таким образом выясняется, что рынок представляет собой механизм выявления общественных предпочтений (преференций, интересов) посредством согласования индивидуальных интересов в соответствии с процедурой, характерной для данного общественного устройства. При этом общественный интерес — не что иное, как согласованные индивидуальные интересы.

Рассматривая рынок под этим углом зрения — то есть как механизм выявления общественных предпочтений, — то можно, видимо, сформулировать следующие выводы.

Первое. В основе общественных предпочтений лежат индивидуальные предпочтения. То есть предпочтения, преференции отдельных людей являются базовыми, а групповые, в данном случае — общественные (общество — это ведь тоже группа, только большая), являются производными от предпочтений отдельных индивидуумов.

Второе. Действие совершенного рыночного механизма приводит к результатам, которые соответствуют требованиям так называемой эффективности по Парето. Другими словами, идеально организованный рынок формирует такое размещение ресурсов по различным видам деятельности, которое невозможно изменить, не ухудшив положение хотя бы одного из хозяйствующих субъектов.

Но здесь нужно подчеркнуть один важный момент. Дело в том, что само понятие «эффективность» носит нормативный, то есть основанный на ценностных суждениях, характер. Подчеркиваю это потому, что весьма распространенной является точка зрения, в соответствии с которой к сфере ценностных заключений относится лишь категория справедливости, тогда как понятие эффективности якобы к ней никакого отношения не имеет, так как является категорией «объективной», жестко детерминированной технико-экономическими условиями. На самом деле невозможно определить понятие «эффективность», не приняв ту или иную ценностную гипотезу в отношении справедливости. Именно потому мы и говорим об «эффективности по Парето», что в основе такого понимания лежит следующее ценностное суждение: эффективным является распределение ресурсов, которое невозможно изменить, не нанеся ущерба кому-нибудь из хозяйственных субъектов.





СЛЕДУЮЩИЙ ВОПРОС, на котором я бы хотел остановиться: существуют ли нерыночные способы формирования групповых (в том числе общественных) интересов? Иными словами, если рынок представляет собой институт (инструмент, механизм) выявления общественных предпочтений, то сохраняется ли необходимость в других институтах, предназначенных для ее решения?

Оказывается, такие механизмы по ряду причин абсолютно необходимы. Прежде всего отмечу, что потребности в формировании общих интересов имеются отнюдь не только в экономической сфере, где могут действовать рыночные механизмы. Членов «Общества охотников», например, связывают совместные интересы, и рынок не имеет ровно никакого отношения к их формированию. Но рынок не является также универсальным механизмом сведения индивидуальных предпочтений к общественным и в экономической сфере. Напомню в связи с этим хорошо известную из теории проблему так называемых провалов рынка, то есть тех самых случаев, когда рынок бывает не в состоянии удовлетворительно справиться с решением задачи выявления общественных преференций.

Случай первый касается определения того количества ресурсов, которые общество должно выделять на производство так называемых общественных благ. К последним относятся блага, обладающие следующим удивительным свойством: их потребление одним из хозяйственных субъектов никак не ограничивает возможности их потребления другими хозяйственными субъектами. Понятно, что в отношении обычных благ ситуация обстоит прямо противоположным образом: если я приобрел батон хлеба и съел его, то уже никто больше его съесть не сможет. Иначе обстоит дело, например, с такими благами, как внешняя и внутренняя безопасность страны. Здесь каждый из нас пользуется, никак не ущемляя других, тем уровнем безопасности, который обеспечен в стране.

Похожая ситуация складывается и в области производства знаний, в особенности в сфере фундаментальной науки. Если таблицу умножения изобрели, то ее уже больше изобретать не надо; люди просто пользуются ею, и никому не приходит в голову создавать ее заново каждый раз, когда предстоит произвести элементарные арифметические операции.

С существованием общественных благ связана очень серьезная экономическая проблема, получившая название «проблема безбилетников». Она вытекает из невозможности построить рыночный механизм для определения того, сколько ресурсов надо выделять на производство соответствующих благ. Допустим, кто-то выступил бы с таким предложением: «У всех членов общества разные представления о том, сколько денег нужно расходовать на содержание милиции. Давайте поступим следующим образом: каждый заплатит за эту услугу в соответствии со своими представлениями о желательном уровне общественной безопасности. В этом случае мы получим результат, интегрирующий наши индивидуальные предпочтения». Понятно, что такое предложение носит совершенно нереальный характер как раз по причине большого соблазна для членов общества попытаться сыграть роль «безбилетника». В самом деле, при этом подходе типичными скорее всего оказались бы такие рассуждения: «От меня лично мало что зависит при определении общего уровня безопасности; все равно я буду пользоваться тем ее уровнем, который сложится под влиянием решений большого количества моих соотечественников. Поэтому наиболее разумно с моей стороны притвориться, что эта проблема меня мало интересует, и, соответственно, минимизировать свои платежи, если не исключить их вовсе». Механизм рыночного типа в данной сфере, относящейся к общественным благам, не срабатывает. Поэтому должны быть использованы другие механизмы, при помощи которых будет определяться то количество ресурсов, которое общество желает выделить на решение соответствующих проблем.

Второй случай, где наблюдаются провалы рынка, связан с побочными эффектами или, как их еще называют, экстерналиями. Побочные эффекты могут быть как положительными, так и отрицательными. Если кто-то построил хороший дом, то мы имеем возможность ходить мимо него, наслаждаться его красотой и (что немаловажно!) не платить за это — налицо положительный эффект. Если же побочным результатом деятельности того или иного промышленного предприятия являются выбросы отходов и связанное с этим загрязнение окружающей среды, да еще при этом предприятие не оплачивает обществу нанесенный ущерб, то это тоже побочный эффект, но уже со знаком «минус».

В экономической теории разработаны принципы адекватной реакции со стороны государства на такого рода негативные экстерналии. Скажем, применительно к проблеме загрязнения окружающей среды стандартным рецептом является введение экологических платежей. В результате кривая издержек предприятий-загрязнителей поднимается вверх, и точка равновесия на рынке соответствующей продукции переходит в новое положение, для которого характерны более высокая цена и меньшее количество производимой продукции (а следовательно, и загрязнений). Все это так, но откуда, спрашивается, известно, каким именно должен быть этот налог на загрязнения? А ведь как раз решение о величине экологических платежей является критически важным: именно оно должно обеспечить повышение издержек фирмы-загрязнителя до уровня совокупных общественных издержек, связанных с производством данной продукции. Вопрос, следовательно, состоит в том, каким образом принимается решение, которое должно соответствовать общественному интересу.

Этот вопрос — о величине налога, призванного компенсировать негативные побочные эффекты, — не может быть урегулирован рынком; из нашего жизненного опыта мы знаем, что он, как правило, решается политически, путем утверждения властью соответствующих налоговых ставок. Рыночный механизм в этой области не может сыграть роль согласования индивидуальных предпочтений по той простой причине, что отсутствует сам рынок — в данном случае рынок загрязнений. Правда, имеются очень интересные попытки создать своего рода квазирыночные институты в этой области. Пионерами здесь должны быть признаны США, впервые сформировавшие механизм торговли квотами на загрязнение. Его суть состоит в следующем: промышленным предприятиям выделяются предельные квоты на загрязнения и одновременно предоставляется право продавать на свободном рынке их неиспользованную часть. Этот же механизм заложен в основу Киотского протокола, направленного на регулирование загрязнения мировой окружающей среды (здесь квоты выделяются целым странам). Такой подход, несомненно, заслуживает самого серьезного внимания, но нельзя не видеть и того, что он не снимает исходного вопроса: кем и как должны определяться эти квоты, с тем чтобы они отражали общественные предпочтения в отношении экономически целесообразных масштабов производственной деятельности, сопряженной с загрязнением окружающей среды?

Третий случай, где рынок дает сбой, связан с естественно возникающими нарушениями в условиях совершенной конкуренции. Такая конкуренция обеспечивает выход экономики на границу производственных возможностей и достижение эффективности по Парето. Но на самом деле совершенных рынков не бывает, более того, существуют механизмы, постоянно «выталкивающие» рынок из этого идеального состояния. Классический пример — формирование монополистических и олигополистических структур в тех или иных областях хозяйственной деятельности. Возьмем другой пример, где практика весьма серьезно отличается от идеальных теоретических моделей. Вывод об эффективном (по Парето) функционировании совершенной рыночной экономики основан на допущении, что рыночные агенты принимают решения, обладая всем комплексом информации. Но это не только невозможно, но и в некотором смысле противоречит ясно обнаружившейся тенденции превращения информации в товар.

Один из наиболее ярких примеров сферы, при функционировании которой асимметрия информации играет особую роль, — здравоохранение. Здесь налицо, в сущности, непреодолимое различие в информации, которой обладают врач и пациент. Пациент в большинстве случаев понимает, что он болен, но понятия не имеет о том, какова природа болезни и тем более как ее лечить. Врач же претендует (и во многих случаях небезосновательно) на знание тех приемов, которые помогут победить болезнь. В силу именно этого обстоятельства отсутствует простое рыночное решение проблемы организации предоставления услуг здравоохранения населению. Практически все страны находятся в поиске, и ни одна из них не считает, что ей удалось найти идеальное решение тех сложнейших проблем, которые здесь возникают. Поэтому ничего, кроме недоверия, не может вызывать уверенность некоторых российских реформаторов в том, что на деле все обстоит просто и надо лишь перейти от сметного финансирования лечебных заведений к финансированию пациентов. Дескать, куда идет пациент, туда должны идти и деньги, а если услуги данной поликлиники не пользуются спросом, то значит, не надо ей и денег выделять. Легко увидеть, что в результате бездумной реализации такого подхода у нас вскоре может возникнуть профессия «пациент»: в очередь на прием к врачам встанут все их родственники, а за небольшую плату к ним с удовольствием присоединятся и безработные граждане. Рынок возникнет, но совсем не там, где хотелось бы.

На меня очень большое впечатление произвело объявление одной адвокатской конторы, помещенное в вагоне нью-йоркского метро: «Если Вы считаете, что врач направляет Вас на слишком дорогие обследования или прописывает слишком дорогие лекарства, обращайтесь к нам — мы его засудим». Это, если вдуматься, и есть весьма красноречивое признание того, что рынок в сфере медицинских услуг очень далек от совершенства.

Понятно, сказанное не означает, что вообще не нужны никакие поиски, в том числе и в направлении использования рыночных инструментов, в сфере медицинского обслуживания населения. Речь о другом. Когда мы имеем дело со столь тонкой сферой, надо быть очень аккуратными в своих действиях и избегать скоропалительного навязывания обществу «простых решений». Мир накопил большой и очень ценный опыт организации здравоохранения, но до сих пор никто не решается заявить, что удалось найти совершенный способ решения таящихся здесь проблем.

Наконец, очень важен четвертый случай провалов рынка. Можно представить себе такую ситуацию, когда для действия совершенного рынка никаких препятствий нет, но тем не менее общество не удовлетворено результатами, к которым рынок приводит. И начинает, что называется, «корежить» действие рыночного механизма, вводя те или иные ограничения. В качестве примера можно сослаться на так называемые мериторные блага. К ним относятся товары и услуги, в отношении которых у общества имеются особые нормативные суждения (будь то положительные или отрицательные), причем эти суждения не могут быть в полном объеме выявлены рынком. Возьмем, например, наркотики, продажа которых в большинстве стран запрещена. Почему нужен этот административный барьер на пути действия рыночного механизма? Только потому, что результаты такого действия общество оценивает как крайне неблагоприятные. Кстати, для подобных товаров в англоязычной экономической литературе используется специальное слово, противоположное слову «благо»: «bads» (от слова «плохие») вместо «goods» (от слова «хорошие»). Здесь уже лингвистически выражено ценностное отношение к такого рода товарам.





ЕСТЬ ТАКЖЕ СЛУЧАИ, когда общество с известным скептицизмом относится к не столь вопиющим результатам функционирования рыночного механизма. Как уже говорилось, этот механизм в условиях совершенной конкуренции выводит экономику на границу производственных возможностей, то есть позволяет эффективно (по Парето) использовать все ресурсы. Однако конкретная точка этой границы, в которую попадает находящаяся в столь благоприятных условиях экономика, зависит от ряда обстоятельств, в том числе и от того, как распределена собственность между членами общества. Если имеется большая дифференциация в распределении общественного богатства «на входе», то «на выходе» неизбежна серьезная дифференциация и в уровне получаемых доходов. Как будет относиться к такому факту общество?

Однозначного ответа на этот вопрос не существует, поскольку разные общества по-разному относятся к разрывам в доходах и богатстве своих членов. Одно дело Бразилия или США, а другое — скандинавские страны. Последние традиционно очень активно используют налоговую систему для перераспределения доходов с целью существенного смягчения социальной дифференциации. При этом они, конечно, прекрасно знакомы с выводами экономической теории, в соответствии с которыми подобные действия препятствуют выходу экономики на границу производственных возможностей и, соответственно, эффективному использованию ресурсов. И тем не менее они продолжают корректировать рыночное распределение доходов, полагая, что это соответствует высшим общественным интересам. Нам же важно понимать, что экономическая теория, относя эту проблему к числу нормативных, не может встать на сторону того или иного участника этого спора.

Наконец, есть еще одна интересная причина возникновения ситуаций, когда рынок и общественное мнение «смотрят» на одну и ту же проблему по-разному. Дело в том, что стандартные построения экономической теории базируются на предположении, что системы преференций членов общества независимы друг от друга. Иными словами, каждый из нас может максимизировать степень удовлетворения собственных потребностей, только — если применить не очень литературное выражение — «наплевав» на все, что происходит вокруг. Важно подчеркнуть: рынок функционирует именно на этой основе. В противном случае было бы невозможно формирование единых (то есть индифферентных к объективным различиям как продавцов, так и покупателей) цен, процентных ставок, валютных курсов и т. п. Но жизнь показывает, что функции полезности у людей не бывают абсолютно изолированными друг от друга. Конечно, каждый из нас хочет иметь больший доход, но одновременно, в той или иной степени, очень по-разному и очень субъективно, желает находиться в такой социальной среде, которая по крайней мере не была бы враждебной по отношении к нему. Поскольку рынок не в состоянии выявить эту объективно существующую взаимозависимость между функциями индивидуальной полезности, постольку у людей возникает потребность вносить известные коррективы в действия рынка.

Итак, хотя рынок, несомненно, представляет собой очень мощный и эффективный механизм согласования индивидуальных интересов, он не может и не должен рассматриваться как универсальное средство, во всех ситуациях обеспечивающее эффективное решение этой проблемы. Иными словами, во многих случаях его приходится дополнять другими механизмами формирования групповых (в том числе общественных) преференций.

Проблеме нерыночного формирования групповых потребностей (интересов) посвящено немало интересных исследований, некоторые из которых даже были отмечены Нобелевской премией. Удалось установить, что в любой группе — от шахматного кружка до общества в целом или даже глобального общества — действуют, в сущности, единые закономерности формирования общего интереса. Важно понять: для того чтобы интерес соответствующей группы мог сформироваться на базе индивидуальных интересов входящих в нее членов, необходимо существование ими же признанной, легитимной процедуры согласования интересов. Кстати говоря, это в полной мере относится и к рыночному механизму согласования индивидуальных интересов, поскольку последний может выполнять эту роль только потому, что экономические агенты согласны соблюдать определенные правила — уважать права собственности, стремиться к максимизации степени удовлетворения своих потребностей и т. п.

Конечно, сказанное выше в значительной мере можно назвать тавтологией. Смысл ее состоит буквально в следующем: для того чтобы принять решение, нужно принять решение о том, как принимать решение. Но в данном случае — по крайней мере мне хочется в это верить — словесная тавтология отражает реальное свойство рассматриваемого в статье объекта. В самом деле, ведь принятие любого решения более чем одним человеком предполагает явное или неявное согласие членов группы с правилами принятия решений.

Понятно также, что при такой трактовке групповых интересов последние теряют четкость, «расплываются»; более того, оказывается, что конфигурация интереса прямо зависит от принятой процедуры его определения. Осознание данного обстоятельства позволяет, с одной стороны, адекватно интерпретировать динамику многих общественных процессов, а с другой — понять всю искусственность представления, в соответствии с которым общественный интерес есть нечто закостенелое («объективное»), не зависимое от преференций отдельных людей. Иными словами, исключается позиция, согласно которой члены общества могут вообще не иметь никакого отношения к формированию своего совместного интереса, а отдельное лицо или небольшая группа лиц, напротив, могут присвоить себе право говорить и действовать от имени всего общества.

Все это хорошо известно не только по советскому опыту, но, к сожалению, и по практике проведения рыночных реформ. Конечно же, такой алгоритм действий не отвечает задаче выявления подлинных общественных интересов, а потому, как опять-таки известно из опыта, может рано или поздно приводить к серьезным негативным последствиям. Применительно к индивидуальным предпочтениям в экономической теории подход уже давно выработан: она рассматривает их как экзогенный, заданный извне фактор и не считает возможным судить об их правильности или неправильности. Для экономиста важны последствия тех или иных индивидуальных интересов для функционирования хозяйства, а не их моральная оценка. Убежден, что этот же подход должен быть распространен и на групповые интересы. Они также должны рассматриваться как экзогенные по отношению к собственно экономическому исследованию в том смысле, что за их формирование отвечает политическая система. Их также нелепо трактовать в терминах «хорошие» или «плохие», «современные» или «совковые». А вот исследовать, как должна строиться экономическая политика при той или иной конфигурации общественных предпочтений, — это и есть подлинная задача экономической науки.

Из сказанного, кстати говоря, следует, что не вполне корректно противопоставлять политические соображения экономическим, как это нередко случается, когда говорят, что то или иное решение было принято на основе не столько экономических, сколько политических факторов. Ведь экономические закономерности сами насквозь пропитаны ценностными установками хозяйственных субъектов! Когда потребители расходуют свой доход на приобретение тех или иных товаров, определяя своими действиями размещение ресурсов в обществе, они действуют исключительно в соответствии со своей системой преференций. Но и решения, принимаемые в рамках политической системы и затрагивающие размещение ресурсов, являются столь же «объективными» (и столь же «нормативными»), сколь и те, которые диктуются собственно рынком. Отсюда важный вывод: экономическая сфера не сводится к сфере действия рыночных механизмов; ее составной частью, несомненно, являются и используемые обществом инструменты коррекции этого механизма. Следовательно, поскольку политическая система играет важнейшую роль в процессе формирования и реализации части общественных преференций (в том числе экономических), постольку ее работоспособность представляет собой важнейшее условие нормального функционирования экономической системы.





ВПОЛНЕ ЗАКОНОМЕРЕН ВОПРОС: какое отношение все эти теоретические выкладки имеют к российской действительности, к тем острым дискуссиям, которые сейчас ведутся по поводу оптимальной экономической стратегии страны?

Как известно, после грандиозного обвала, который произошел в экономике в 1990-е годы, ситуация начала нормализовываться. Последние четыре года наблюдается устойчивый экономический рост, стабилизировалось положение в финансовой сфере, начал понемногу восстанавливаться жизненный уровень населения. В этих условиях созрело практически общее понимание того, что настало время принятия стратегических решений. Такие решения будут эффективными только в том случае, если они отвечают господствующим в обществе представлениям о желательном будущем для страны, о ее роли в мировом сообществе и глобальной экономике. Это, к сожалению, принимают во внимание далеко не все участники дискуссии. Но сейчас, как никогда, стало очевидным, что речь идет не о «потакании прихотям населения, в массе своей ничего не понимающего в экономике», а об оптимальном, в соответствии с картой общественных предпочтений, использовании имеющихся ресурсов.

Не очень сильно упрощая, можно говорить о существовании двух противоборствующих подходов в отношении экономической стратегии, которую следует реализовывать в современной России.

Один из них — назовем его либеральным проектом — заключается в том, что все усилия следует сконцентрировать на скорейшем снятии препятствий, все еще сохраняющихся на пути действия рыночных сил, при одновременном совершенствовании самих институтов рынка. Обычно признается также важность создания «сетки социальной безопасности», чтобы в условиях неизбежной ломки структуры отечественной экономики совсем уж не доводить дело до дарвиновской борьбы за существование. В рамках этой общей идеологии естественной выглядит установка на ограничение роли государства в распределении общественных ресурсов. И вот уже исполнительная власть ставит задачу постепенного, со скоростью одного процентного пункта от валового внутреннего продукта (ВВП) в год, уменьшения расходов так называемого расширенного правительства (сюда включаются расходы федерального бюджета, региональных бюджетов, а также внебюджетных фондов) с 36—38 до 30 процентов от ВВП. Советник президента по экономическим вопросам идет еще дальше, утверждая, что соответствующий показатель нужно вообще довести до 20 процентов от величины ВВП. Важнейший аргумент, лежащий в основе таких предложений: линия на «минимизацию государства» обеспечивает максимизацию темпов экономического роста. При этом имеется в виду, что перераспределение ресурсов от государства в частный сектор автоматически ведет к повышению эффективности их использования.

Это одна позиция. Другая исходит из того, что выбор стратегии экономического развития страны не может совершаться без ясного понимания тех долгосрочных целей, которые ставит перед собой общество (или, что то же, без учета общественных преференций). Если страна ориентирована на максимизацию среднесрочных темпов экономического развития любой ценой (то есть без ограничений со стороны качества роста), то действовать нужно именно так, как предлагают сторонники либерального проекта. Причина, правда, отнюдь не сводится к идеологическому клише о превосходстве частного сектора над государственным: просто рыночный механизм приводит к тому, что ресурсы будут применяться в тех областях, где они дают наибольшую коммерческую отдачу, которая только и учитывается в показателе валового внутреннего продукта.

Именно поэтому реализация либерального проекта в наших сегодняшних условиях будет означать дальнейшее смещение центра экономической активности в сторону топливно-сырьевых и ареала обслуживающих их отраслей. Может быть, в этом нет ничего плохого; в конце концов это вопрос ценностного выбора. Но делая этот выбор, общество должно осознавать его реальные последствия. А они таковы, что у страны не будет никаких шансов восстановить серьезные позиции в сфере фундаментальной и многих областей прикладной науки, высоких технологий, добиться возврата в ряды государств, определяющих траекторию развития человеческой цивилизации. Задача модернизации российской экономики превращается в пустой звук, хотя, конечно, в ней будут представлены отдельные «отростки» транснациональных корпораций, сохранятся и некоторые высокотехнологичные производства. России в этих условиях вообще не нужна будет фундаментальная наука, существенно прагматичнее и скромнее должна будет стать и сфера высшего образования.

Я не касался технических сложностей, с которыми связана последовательная реализация либерального проекта. Они, действительно, очень велики. С одной стороны, хорошо известна неустойчивость сырьевых рынков, предполагающая необходимость формирования сложных страховых механизмов. С другой — масштабный перелив ресурсов в топливно-сырьевую сферу сопряжен со столь сильным структурным шоком, что даже частичная компенсация производных от него социальных проблем связана с формированием очень сложной в техническом исполнении «сетки социальной безопасности». Но, подчеркиваю, теоретически эти проблемы могут быть решены. И именно поэтому принципиальным для выбора стратегии является, с одной стороны, ясное понимание системы общественных интересов, а с другой — реальных последствий реализации тех или иных хозяйственных стратегий.

Вот почему, если перед Россией стоит задача модернизации, а не простого наращивания экономической динамики, если, следовательно, необходимо возродить подорванный, но пока еще сохраняющийся по ряду важнейших направлений потенциал, то без активной роли государства, без серьезной промышленной политики обойтись невозможно. Это не значит, что нужно сворачивать рыночные реформы и прекращать деятельность по совершенствованию рыночных институтов. Такая работа крайне нужна. В то же время полная либерализация валютного рынка и режима трансграничных перемещений капитала не соответствует степени институциональной зрелости российской экономики и не лежит в русле первостепенных задач модернизации. Явно противоречит этой задаче и установка на снижение расходов государственного бюджета. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к мировому опыту. Для стран ОЭСР в среднем этот показатель составляет не 36 процентов ВВП, как у нас, а 50 процентов. То есть половина всего ВВП наиболее развитых стран мира перераспределяется государством! Правда, говорят, что такое сравнение не корректно, поскольку оно производится с государствами, для многих из которых характерны не только высокий уровень развития и в производственном и в институциональном плане, но и глубоко укоренившиеся социал-демократические традиции, воплотившиеся в разветвленных системах социального обеспечения. Ну что же, возьмем тогда за образец наиболее успешно развивающихся недавних наших партнеров по мировой социалистической системе — Польшу, Венгрию, Чехию, Словакию, Словению. Беспристрастная статистика говорит о том, что, несмотря на либерально-рыночную риторику, преобладающую во многих из этих государств, расходы «расширенного правительства» по отношению к ВВП колеблются там между 40 и 45 процентами.

Хочу быть правильно понятым. Каждый из нас вправе придерживаться любых ценностных установок, касающихся образа желательного будущего для страны. Но явно некорректен прием, когда по идеологическим соображениям одному из вариантов развития приписываются все «плюсы», а другому — все «минусы». В сущности, это очень похоже на элементарное мошенничество. Нельзя, опираясь на научный анализ, говорить о том, что ставка на всеобъемлющее дерегулирование способна обеспечить модернизацию современной российской экономики. Точно так же нельзя исключать того, что такая политика в принципе способна дать стране высокие темпы роста. Иными словами: стремишься к модернизации экономики — проводи активную промышленную политику; делаешь ставку исключительно на быстрые в среднесрочном плане темпы роста — настойчиво веди дело к дерегулированию экономики.

Почему возможное преимущество в экономической динамике стратегии форсированного дерегулирования я отношу только к среднесрочной перспективе? Ответ прост. Некоторое отставание на начальном этапе по темпам роста в рамках стратегии модернизации, связанное с перераспределением ресурсов в пользу наукоемких отраслей, в случае ее успеха приведет к последующему ускорению хозяйственной динамики. И наоборот, первоначально высокие темпы роста в условиях стратегии форсированного дерегулирования, обусловленные перетоком ресурсов в отрасли, дающие наибольшую текущую коммерческую отдачу, неизбежно упадут после того, как процесс реструктуризации экономики завершится. Поэтому потенциально в долгосрочном плане темпы роста выше при модернизационном варианте развития. Из этого, правда, не следует, что этот вариант «объективно лучше»: ведь дилемма «более быстрый темп роста сейчас — более медленный потом и наоборот» имеет явно нормативный характер.

Подводя итог, хотелось бы подчеркнуть следующее. Успех в выборе стратегии экономического развития в очень большой степени зависит от того, насколько эффективен действующий механизм выявления общественных предпочтений. Поэтому совершенствование политической системы, позволяющей эти предпочтения (интересы) выявлять и на этой основе формулировать стратегические цели, не может рассматриваться как нечто, имеющее второстепенное значение для экономики. Ведь разные цели требуют разной политики. И именно поэтому наилучшей на все случаи жизни экономической политики не бывает и быть не может.



    Экономика: Знания - Циклы - Макроэкономика