Иноземцев - Концепция постэкономического общества. Теоретические и практические аспекты

Введение

Актуальность темы. С конца 60-х годов в экономической науке утвердилось понимание происходящих в наиболее развитых странах мира хозяйственных и вызываемых ими социально-политических перемен как провозвестников качественно нового этапа общественного прогресса. К настоящему времени за рубежом выдвинуто немало оригинальных концепций, в которых обобщаются фундаментальные закономерности хозяйственного развития и на этой основе делаются попытки осмыслить глобальные перспективы человечества. Многие авторы, стремясь привлечь внимание к своим построениям, концентрируются на самых новейших явлениях в сферах производства и потребления, науки и технологии, международного обмена и коммуникаций, организационных структур и других областях общественной жизни. Широко используются броские термины и максимально резкие противопоставления. Тем не менее, большинство теорий не отличаются последовательностью и универсальностью.
Прошедшие годы выявили два крупных недостатка в подходах к анализу мирового развития. Первый проистекает из чрезмерной сосредоточенности на отдельных хозяйственных, а иногда даже чисто технологических новациях, что не способствует созданию комплексной картины. Второй связан с априорным предположением об устойчивости тех или иных выявленных тенденций современности и их абсолютизацией. Это искусственно сужает рамки исследования, не позволяя увязать все этапы прогресса человеческой цивилизации, а главное, определить моменты, когда в историческом движении общества происходят наиболее радикальные сдвиги и появляется новое качество.
Выявление действительного значения переживаемых ныне миром экономических и социальных трансформаций, научная оценка их последствий, на наш взгляд, невозможны без глобальной концепции, способной непротиворечиво поместить современный период хозяйственного развития в общую картину эволюции цивилизации. В данном диссертационном исследовании предпринимается попытка реализовать подобный подход, воплощенный в предлагаемой концепции постэкономического общества.
Степень разработанности темы. Исходным толчком к формулированию предмета и задач данного диссертационного исследования прежде всего послужило изучение работ таких виднейших западных экономистов, социальных мыслителей и футурологов как Р.Арон, Г.Бекер, Д.Белл, Ж.Бодрийяр, Ф.Бродель, Зб.Бжезинский, П.Дракер, Дж.К.Гэлбрейт, Р.Кан, М.Кастельс, Р.Дарендорф, Р.Ингельгарт, Ф.Махлуп, Д.Мандел, Г.Маркузе, Д.Нэсбит, Д.Норт, Г.Стиглер, Дж.Стиглиц, Т.Стоуньер, А.Тоффлер, А.Турен, Л.Туроу, Т.Форрестер, Р.Фукуяма, А.Этциони, Д.Хабермас, С.Хантингтон, Р.Хэйлбронер. Диссертация базируется на проработке обширного круга иностранных источников, многие из которых вышли в свет лишь в самые последние годы и впервые вводятся нами в научный оборот в нашей стране. В их числе работы не только чисто экономического характера, но и относящиеся к теории управления, социологии, философии, психологии, а также к пограничной проблематике (например, экономическая социология и социальная психология).
В отечественной науке после краха догматизированного марксизма-ленинизма резко снизился интерес к крупным теоретическим обобщениям по вопросам общественного прогресса, развития человеческой цивилизации в целом. И это понятно: наша социальная наука слишком долго развивалась в отрыве от общемировых тенденций. Предстоит много сделать в освоении достижений многих конкретных, прикладных направлений существующих за рубежом экономических и социологических теорий, и на этом пока делается закономерный акцент. Однако, по нашему мнению, нельзя упускать из виду и более широкие вопросы, касающиеся глобальных перспектив мирового хозяйственного и социального развития, иначе мы навсегда окажемся в роли отстающих, ведь западные исследователи не стоят на месте, а их разработки приобретают все более всеобъемлющий и междисциплинарный характер.
Хотя работ, непосредственно перекликающихся с темой данного диссертационного исследования в отечественной литературе до сих пор практически не было, неоценимую помощь при его подготовке нам оказало знакомство с трудами советских и российских специалистов, в разное время и под различными углами зрения исследовавших те или иные аспекты интересующей нас проблематики. Здесь, как и в случае с зарубежной литературой, мы не ограничивались политэкономическими работами, а обращались также к трудам в смежных областях науки. Отметим с благодарностью таких авторов как В.С.Автономов, О.И.Ананьин, А.В.Аникин, Г.С.Батищев, Н.М.Бережной, С.В.Брагинский, А.В.Бузгалин, Ю.А.Васильчук, Э.О.Вильховченко, О.С.Виханский, Л.С.Гребнев, Б.Т.Григорян, И.Е.Гурьев, Г.Г.Дилигенский, А.А.Дынкин, Л.И.Евенко, В.Я.Ельмеев, Т.И.Заславская, В.В.Зотов, Р.И.Капелюшников, А.И.Китов, А.И.Колганов, Э.Г.Кочетов, К.Б.Козлова, Ю.Б.Кочеврин, В.А.Красильщиков, О.Н.Крутова, В.И.Кузнецов, В.М.Кульков, Ю.В.Куренков, Ю.А.Левада, Н.А.Макашева, М.М.Максимова, С.В.Малахов, М.К.Мамардашвили, В.И.Марцинкевич, В.А.Медведев, В.М.Межуев, Н.Ф.Наумова, Л.П.Ночевкина, Р.М.Нуреев, И.М.Осадчая, Я.А.Певзнер, А.В.Полетаев, В.Д.Попов, Ю.К.Плетников, В.В.Радаев, Р.В.Рывкина, В.Б.Супян, В.П.Фофанов, Р.И.Цвылев, Ю.В.Шишков, Г.А.Шпилько, P.M. Энтов, В.А.Ядов, Ю.В.Яковец.
Научная новизна. В настоящее время вряд ли возможно полностью и с должной основательностью охарактеризовать этап общественного прогресса, открывающийся изменениями последних десятилетий. В связи с этим исключительно важно четко определить содержание предыдущего этапа.

Мы полагаем, что все стадии развития цивилизации, которые основаны на труде как главной форме человеческой активности и характеризуются борьбой индивидов и классов за материальные блага, господством товарных отношений, частной собственности и эксплуатации, следует объединить в одну большую эпоху, которую можно назвать экономической. В данном случае понятие "экономическая" используется в тот же смысле, в каком применяется термин "oekonomische" в немецком языке, где противопоставление экономики и хозяйства, воплощенное в различных смысловых оттенках понятий Oekonomie и Wirtschaft, выражено гораздо более явно, чем в рамках английской или французской терминологии. Основополагающий характер выделения данной эпохи для осмысления хозяйственной истории человечества дает возможность отказаться от специфического терминологического определения как предшествующей ей, так и будущей. Первая может быть рассмотрена как доэкономическая общность (pre-oekonomische Gemeinschaft), а вторая - как постэкономическое общество (post-oekonomische Gesellschaft). Попытка же определения социума будущего в "позитивном" аспекте, через обнаружение его фундаментальных отношений и закономерностей, пока преждевременна; возможности современного исследователя ограничены лишь выявлением предпосылок и тенденций, наиболее важных для его становления.
Целесообразность подобного подхода может быть обоснована следующими соображениями. Во-первых, с помощью понятия постэкономического общества можно логично противопоставить формирующееся социальное целое всем формам обществ, объединяемым в экономическую эпоху; только в этом случае обеспечивается адекватный характер доктрины, претендующей на охват всего пройденного человеческой цивилизацией пути. Во-вторых, данный подход позволяет увидеть как первооснову нынешней трансформации, каковой, по нашему убеждению, выступает переход от трудовой деятельности к творческой, так и определить основные "точки роста", в которых происходит формирование новых отношений. В-третьих, рассмотрение сегодняшней трансформации как становления постэкономического общества позволяет более взвешенно подойти к оценке характера переживаемой нами эпохи. Принципиально важно не преувеличивать роль технологической революции; последняя является не более чем предпосылкой качественных изменений, которые должны произойти прежде всего на личностном уровне. В то же время нужно подчеркнуть глобальный характер переживаемого переворота, который гораздо более значителен, чем отрицание одной только индустриальной эпохи. Главное - становится возможным осознание того, что человечество находится накануне наступления такого социального состояния, которое не может регулироваться и управляться фактически ни одним из известных доселе способов.
Свою задачу мы видели не в констатации эпохальности современной социально-экономической трансформации, а в попытке понять, какими неизвестными ранее явлениями она сопровождается, какие новые формы обретает в ее ходе общественная структура. Инструмент такого осмысления - изучение тенденций, общих для второй (центральной) эпохи хозяйственного развития. Предлагаемый нами подход не распространен в современной науке, обычно ограничивающейся противопоставлением общества будущего капиталистическому или индустриальному типам хозяйства, что не обеспечивает выявления наиболее глубинных и эпохальных сдвигов.
Важнейшими чертами, объединяющими в экономическую эпоху античность, средневековье и Новое время, мы считаем рыночный обмен, частную собственность и эксплуатацию. С момента обретения разделением труда устойчивого характера противоречия, возникающие в сфере обмена, стали важнейшим источником общественного прогресса. Товарные отношения, известные с раннеантичных времен, были и остаются вплоть до сего дня важнейшим фактором социальных трансформаций. Само развитие форм производства - от античного полиса, причудливо сочетавшего товарные черты с доминировавшей натурально-хозяйственной системой, через средневековье, где рыночные отношения начали проникать в различные сферы общественного хозяйства, вплоть до становления буржуазного способа производства, когда товарное обращение приобрело всеобщие масштабы, - скорее отражало эволюцию товарного хозяйства от примитивных к наиболее развитым формам, чем представляло собой прогрессивную смену классовых обществ. Продолжительная история генезиса и развития рыночных отношений однозначно свидетельствует о том, что и их преодоление будет не менее долгим и комплексным.
Отношения собственности отражают механизм функционирования социума как системы, основанной на противоречивости материальных интересов составляющих ее индивидов. Они ведут свою историю с появления личной собственности, принимавшей разнообразные формы - от владения участком общинной земли, хозяйственным инвентарем и продуктами труда, которыми земледелец свободно обменивался с соседями в земледельческих сообществах, до обладания всем достоянием государства, включая и подданных, что характерно для ранних азиатских монархий. Частная собственность в привычном понимании этого термина возникла намного позже, когда атомизированный характер производства стал общественной нормой, а политическую власть получили силы, отражающие цели и ориентиры нового строя. Преодоление частной собственности способно стать содержанием весьма продолжительного периода общественного прогресса, характеризующегося скорее возвратом к различным формам личного владения, чем пресловутым обобществлением производства.
С учетом меняющихся социальных и хозяйственных реалий должен быть заново осмыслен феномен эксплуатации. Вопреки распространенному мнению, эксплуатация не может быть устранена одним лишь перераспределением части продукта, обычно присваиваемой представителями праздных классов, в пользу производителей общественного богатства. Устранение эксплуатации возможно, на наш взгляд, прежде всего в форме преодоления специфического феномена сознания.
В обществе, где каждый человек рассматривает материальные интересы как основные, любое ущемление таковых естественным образом воспринимается им как эксплуатация; там же, где интересы не привязаны столь жестко к материальным целям, эксплуатация естественно перестает существовать как значимый элемент социальных отношений. Преодоление эксплуатации, этого характернейшего атрибута экономической эпохи, станет длительным процессом, сложность которого обусловлена прежде всего инертностью человеческого сознания.
Таким образом, нельзя не заметить, насколько существенно меняется представление о будущей эпохе, если противопоставлять ее не капитализму или индустриальному строю, а всему периоду господства классовых обществ как единому целому.
Становление постэкономического общества представляет собой оборотную сторону уже наблюдающегося процесса деструкции основ традиционного экономического строя. Так же как раньше экономические отношения расширяли сферу своего господства, устраняя прочие хозяйственные и политические формы, так и ныне новое общество прокладывает себе дорогу посредством происходящего исподволь постоянного отрицания элементов прежнего социально-экономического устройства. Важнейшим явлением становится преодоление труда как утилитарной активности и замена его творческой деятельностью, непосредственно не мотивированной материальными факторами. Данный процесс связан с модернизацией системы человеческих ценностей и психологических ориентиров, он неизбежно будет весьма длительным и происходить эволюционным путем.
Важно также подчеркнуть, что тенденции, на анализе которых сфокусировано исследование, развиваются нелинейно, возвратно и циклически. В наибольшей мере они характерны для периодов экономического роста, тогда как при ухудшении хозяйственной конъюнктуры и социально-политической обстановки они неизбежно становятся менее выраженными, отходят на второй план, но не исчезают вовсе.
Структура работы. Указанные соображения определили структуру диссертации. Работа состоит из четырех глав, первые три посвящены преимущественно методологическим и теоретическим аспектам поднятой проблемы, а в последней делается попытка наметить пути практического применения предлагаемой концепции.
В первой главе проводится обзор концепций, с нашей точки зрения, наиболее адекватно подходящих к выявлению и пониманию основополагающих социально-экономических процессов, определяющих пути общественного прогресса. К таковым мы относим, с одной стороны, современные концепции постиндустриализма (а также постмодернизма), берущие свое начало в институциональной теории. В них наиболее выпукло отражена масштабность и эпохальная значимость трансформаций, наблюдаемых в экономике наиболее передовых стран Запада; правда, делается это в основном с чисто эмпирических позиций. С другой стороны, это марксова теория общественных формаций, которая, имея немало созвучий с постиндустриальными доктринами XX века, отличается от них гораздо большей внутренней последовательностью, теоретической глубиной и проработкой методологических аспектов. При творческом, недогматическом подходе марксизм и сегодня способен вооружить исследователя строгим и логически непротиворечивым инструментарием для проникновения в сущность происходящих глобальных технологических, хозяйственных и социальных сдвигов.
Марксистская теория стоимости послужила автору в качестве фундамента всего осуществляемого им в последующих главах политико-экономического анализа. Синтез и развитие марксизма и постиндустриализма лежат в основе предлагаемой нами концептуальной схемы. К сожалению, ограниченные рамки диссертации не позволили автору подробно остановиться на других важнейших теоретических школах современности, которые также пытаются осмыслить новые хозяйственные явления, вводя такие категории как "трансакционные издержки", "человеческий капитал", "дробление прав собственности", "общественный выбор", "симулированные потребности" и т.д.
Во второй главе обосновывается понимание формирующегося сегодня общества как постэкономического. Здесь, наряду с общеметодологическими проблемами, акцент сделан на терминологических вопросах. По нашему убеждению, теория общественного развития должна базироваться на глубоком и всестороннем анализе человеческих интересов как детерминанты всей эволюции хозяйственных и социальных систем. Именно поэтому центральное место в этой части работы занимает исследование перехода от трудовой деятельности к творческой, рассматриваемого нами в качестве главной движущей силы современного прогресса цивилизации.
Третья глава посвящена анализу основных политэкономических аспектов глобальной трансформации, определяющей суть и облик общества следующего тысячелетия. Наиболее подробно рассмотрены три процесса, обусловленных достижениями научно-технической революции и наметившимися глубинными изменениями в характере человеческой деятельности. Речь идет, во-первых, о деструкции рыночного хозяйства, вызываемой тем, что в развитии современной экономики центральную роль начинают играть знания и информация, которые, в отличие от материальных факторов производства, невоспроизводимы и неисчислимы в традиционном политэкономическом смысле. Во-вторых, происходит модификации отношений собственности, связанная с преодолением привычного отчуждения работника от средств производства. В-третьих, в определенном смысле можно говорить об исчезновении такого характерологического феномена всех классовых обществ как эксплуатация. Рассмотрение каждой из этих проблем убеждает не только в масштабности перемен, но и в том, что постэкономическое состояние общества отнюдь не будет свободно от самых различных конфликтов и противоречий, а его достижение - перспектива отнюдь не ближайших лет и даже десятилетий.
В заключительной главе в свете разработанных диссертантом методологических подходов анализируется ряд важнейших аспектов современного мирового развития. В частности, оценивается воздействие постэкономических тенденций (которые в обозримом будущем останутся уделом лишь ограниченного круга государств) как на характер развития самих этих стран, так и на их взаимоотношениях с остальными странами, по-прежнему живущими в экономической эпохе. Здесь речь идет о потенциале стабильности и самодостаточности постэкономической системы, ее потенциальных внутренних противоречиях, направлениях и формах ее взаимодействия с внешним по отношению к ней миром, новом контексте стоящих перед человечеством глобальных проблем.

Глава 1. Методологические истоки концепции

Еще в прошлом веке ученые, следовавшие методологическим принципам позитивизма, приступили к созданию развернутой концепции хозяйственного прогресса человечества. На базе предложенного А.Сен-Симоном, О.Контом и Дж.Ст.Миллем подхода к буржуазному обществу как обществу "промышленников"1 внимание было акцентировано на вычленении отдельных исторических фаз по признакам технологической организации производства, обмена и распределения создаваемых в обществе благ. В развитие представлений А.Смита, Ж.-А.Кондорсэ и И.Г.Гердера2 приверженцы "исторической" школы в политической экономии предприняли выделение в истории эпохи дикости, а также пастушеской, земледельческой, земледельческо-мануфактурной и земледельческо-мануфактурно-коммерческой стадий3. По несколько иным критериям были определены этапы замкнутого домашнего хозяйства, городского хозяйства и народного хозяйства4. На основе анализа типов распределения и обмена производимых благ, были разграничены, кроме того, периоды естественного натурального, денежного и кредитного5, а несколько позже - эпохи индивидуального, переходного и социального хозяйства6. В относительно завершенном виде концепция периодизации, основанная на изучении организации производства и обмена благ, увидела свет в работах представителей "новой исторической школы" в начале XX в.7
В эти же годы Т.Веблен предпринял удачную попытку создания глобальной доктрины социально-экономического прогресса на базе глубокого исследования развития промышленной системы8, дополненного изучением институциональной структуры общества. Последнее придало его концепции существенное прогностическое значение; учитывавшая многие факторы, в том числе формы организации обмена, характер взаимодействия между социальными группами и классами, формирование индивидуальной мотивации, она стала наиболее полной и многофакторной из всех, созданных в первой половине нашего столетия.
Развивая институциональные идеи, ряд исследователей в первые послевоенные годы обратился к изучению проблем общественного воспроизводства в условиях ускорения технического прогресса. В конце 40-х гг. в работах американского экономиста К.Кларка "Экономика в 1960 году" и французского обществоведа Ж.Фурастье "Великая надежда XX века" были сформулированы методологические принципы теории постиндустриального общества - подразделение всего общественного производства на первичный (сельское хозяйство), вторичный (промышленность) и третичный (сфера услуг) секторы и положение о грядущем росте доли последнего по сравнению с первичным и вторичным как в совокупной рабочей силе развитых стран, так и в структуре ВНП. Указывая, что в хозяйстве будущего большая часть занятых сосредоточится в сфере создания услуг и информации, человек сможет посвятить себя занятиям более совершенным, чем непосредственное производство, утвердится господство технократии, государство начнет осуществлять действенный контроль за экономикой, а средства производства перестанут быть объектом классовой борьбы9, Ж.Фурастье во многом предвосхитил классиков постиндустриализма 70-х годов.
Эти исследования уже содержали основные методологические принципы новой концепции. Терминологическое же обозначение наступающей эпохи было позднее заимствовано из работ идеологов либерального социализма и трейд-юнионизма предвоенных лет. Обычно считается, что термин "постиндустриальное общество" введен в 1917 г. А.Пенти10, хотя последний отдавал приоритет А.Кумарасвами (A.Coomaraswamy)11, автору ряда работ по доиндустриальному развитию азиатских стран12. Характерно, что первоначально новый термин подразумевал общество, в котором возрождены принципы относительно автономного и отчасти полукустарного производства, посредством чего преодолевались бы некоторые противоречия индустриальной системы13. Современные теоретики постиндустриализма, вложив в термин совершенно иное содержание, сделали его центральным в своей доктрине в частности потому, что он изначально имел оттенок негативизма, не столько определяя новый социум, сколько противопоставляя ее предшествующим.

1.1. Общая картина общественного прогресса
Начало теории постиндустриального общества в ее нынешнем понимании относится к 60-м годам. К этому времени, с одной стороны, окончательно выкристаллизовалось отношение к развитым обществам как воплощению индустриального порядка (Р.Арон заявлял, что "Европа состоит не из двух коренным образом отличных миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность - индустриальную цивилизацию"14); с другой - было возрождено понятие постиндустриализма (Д.Рисман выносит данный термин в заголовок своей известной статьи15, а Д.Белл использует его в лекциях, прочитанных им в Зальцбурге). Идея была подхвачена представителями самых различных идеологических направлений - от консерватора У.Ростоу16 и умеренного либерала К.Томинага17 до придерживавшегося явной социалистической ориентации А.Турена18 и чешского марксиста Р.Рихты19. В 1973 г. вышла книга Д.Белла "Грядущее постиндустриальное общество", вызвавшая взрыв интереса к соответствующей проблематике.
По мере углубления в проблему наметились два подхода. Один подчеркивает отличия нового состояния социума от всех прежних; наиболее типичным образом это проявляется на терминологическом уровне в использовании понятий с префиксом "пост-". Другой нацелен на формулирование позитивных определений нового строя на основе выделения наиболее присущих ему признаков.
Первый подход представлен прежде всего сторонниками собственно теории постиндустриального общества и концепции постмодернизма (postmodernity). Идеи постиндустриализма весьма популярны, а соответствующий термин широко применяется не только в экономических, но и философских и социологических работах. Некоторые исследователи конкретизируют свои подходы, говоря о постиндустриальном капитализме20, постиндустриальном социализме21, а также экологическом22 и конвенциональном23 постиндустриализме. Общей же остается констатация снижения роли материального производства и развития сектора услуг и информации, иного характера человеческой деятельности, изменения типов вовлекаемых в производство ресурсов, а также существенной модификации социальной структуры. Присущий постиндустриальной доктрине технологический детерминизм пытаются преодолеть представители постмодернизма24, обращающие внимание не только на сугубо хозяйственные явления, но и на формирование системы постматериальных ценностей, отказ от прежних методов организации труда и переход к максимальному использованию творческого потенциала работников, а также на ряд сугубо социологических моментов - становление нового типа семьи и форм социального партнерства, повышение роли знания и изменение системы образования, национальные и этнические вопросы25. Наряду с этим развиваются представления о современном обществе как о постбуржуазном26, посткапиталистическом27, постпредпринимательском28, пострыночном29, посттрадиционном30, и даже постцивилизационном или постисторическом31. Однако эти экзотические понятия не получили распространения.
Приверженцы второго подхода определяют новое состояние цивилизации через рассмотрение его отдельных признаков; при этом часто в центре внимания оказываются явления, непосредственно не определяющие общество как социальное целое. Наиболее известная попытка такого рода - введение в научный оборот фактически одновременно в США и Японии Ф.Махлупом и Т.Умесао термина "информационное общество"32, положившего начало теории, развитой такими известными авторами, как М.Порат, Й.Масуда, Т.Стоуньер, Р.Катц и др.33 Подобный подход рассматривает эволюцию человечества сквозь призму прогресса знания34 и имеет многих предшественников35. К этому направлению примыкают концепция технетронного (technetronic - от греческого techne) общества Зб.Бжезински36, а также доктрины, подчеркивающие роль знаний и обозначающие современный социум как "knowledgeable society"37, "knowledge society"38, или "knowledge-value society"39.
Попытки определить новое общество через апелляцию к отдельным характеристикам его социальной структуры малочисленны и малоубедительны. Так, идеи организованного (organized)40, конвенционального (conventional)41 или программируемого общества (la societe programmee)42 не обеспечивают выделения комплекса основных принципов и отношений новой структуры. Свидетельство неадекватности такого подхода и в том, что предлагаемые определения принимают предельно общий характер; так, говорят об "активном" (active)43 и даже "хорошем" (good)44 обществе. В этом контексте показательно признание О.Тоффлера, что все ранее предложенные определения будущего общества неудачны45.
Анализ существующих подходов подводит к выводу, что рассмотрение формирующегося строя как отрицания второй из трех глобальных стадий общественной эволюции является более комплексным, нежели упор на какую-либо из его сторон. Обозначение нового общества с использованием префикса "пост-" при всей его условности представляется сегодня единственно возможным; determinatio может быть произведено только как negatio (заметим, что понятие "феодализм" было введено в научный оборот тогда, когда сам этот строй уже стал достоянием истории). Подобный подход дает достаточно возможностей для построения на его основе адекватной теории прогресса, позволяя выделить в истории человечества три большие эпохи и противопоставить новый социум не всей истории общества, а лишь его отдельной стадии (доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное общество по Д.Беллу46; премодернистское, модернистское и постмодернистское состояние по С.Круку и С.Лэшу47; или "первая", "вторая" и "третья" волны цивилизации по О.Тоффлеру48*).
Можно утверждать, что теория постиндустриального общества стала результатом взаимодействия и развития многих экономических, социальных и политологических концепций. Ее предтечи - созданная в 40-50-е годы так называемая трехсекторная модель общественного производства, разграничившая экономику на первичный (добывающие отрасли), вторичный (обрабатывающую промышленность) и третичный (сферу услуг) секторы; концепция стадий экономического роста, часто отождествлявшихся со стадиями развития самой человеческой цивилизации; доктрина "единого индустриального общества", популярная среди технократов в 60-е годы, а также теории как позитивной, так и негативной конвергенции.
Порожденная естественной эволюцией традиции позитивизма, теория постиндустриального общества не может быть однозначно отнесена ни к экономической, ни к социологической, ни к политологической науке. Это определяется, на наш взгляд, тем, что речь идет о глобальной по своим методологическим принципам и масштабу охватываемых проблем концепции, которую мы рассматриваем как пример адекватного теоретического построения.
Сторонники постиндустриализма, как и последователи марксизма, основываются на материалистическом подходе к исследованию общественных явлений. В фокусе анализа - организационно-технологические аспекты производства, распределения и обмена, в то время как их классовый характер, вопросы эксплуатации и политической власти остаются в тени. Индустриальному обществу они противопоставляют аграрное (или доиндустриальное) в качестве предшественника и постиндустриальное в качестве наследника. При этом, как подчеркивает Д.Белл, "постиндустриальное общество не замещает индустриальное, или даже аграрное общество, ..оно добавляет новый аспект, в частности в области использования данных и информации, которые представляют собой необходимый компонент усложняющегося общества"49.
Сравнивая доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное состояния как преимущественно естественную, технологическую и социальную50 формы человеческих сообществ, постиндустриалисты не упускают из вида системы складывавшихся в соответствующие периоды личностных взаимоотношений, отмечая, что в доиндустриальных обществах важнейшим аспектом социальной связи была имитация действий других людей, в индустриальном - усвоение знаний и возможностей прошлых поколений, а сегодня интерперсональные взаимодействия становятся в полной мере комплексными и охватывают все стороны социальной структуры51.
Сторонники постиндустриальной теории зачастую отмечают методологическую сложность четкого определения отдельных типов общества и тем более их хронологических границ. Ни то, ни другое не рассматривается ими в качестве потенциального недостатка создаваемой теоретической системы, ибо таковая обращена в первую очередь на изучение и утверждение эволюционного, а не революционного начала в истории человечества. Р.Арон, считая индустриальный строй "типом социума, который открывает новую эру в историческом развитии", отмечал, что "легко дать абстрактное определение каждой формы социума, но трудно обнаружить его конкретные пределы и выяснить, является ли то или иное общество архаическим или индустриальным"52. Д.Белл, рассматривая становление постиндустриального состояния, указывал, что оно приходит "взамен индустриальной системы так же, как она пришла на смену аграрной... но это не должно означать прекращения производства материальных благ. Постиндустриальные тенденции не замещают предшествующие общественные формы как (стадии( социальной эволюции. Они часто сосуществуют, углубляя комплексность общества и природу социальной структуры"53.
Подобные представления о доиндустриальном и индустриальном периодах предполагают, что и обществу постиндустриальному вряд ли может соответствовать четкая дефиниция, основанная на одном или хотя бы небольшом числе базовых характеристик. По Д.Беллу, "...постиндустриальное общество определяется как общество, в экономике которого приоритет перешел от преимущественного производства товаров к производству услуг, проведению исследований, организации системы образования и повышению качества жизни; в котором класс технических специалистов стал основной профессиональной группой и, что самое важное, в котором внедрение нововведений... во все большей степени стало зависеть от достижений теоретического знания... Постиндустриальное общество... предполагает возникновение нового класса, представители которого на политическом уровне выступают в качестве консультантов, экспертов или технократов"54. То есть, даже в развернутом определении отсутствует четкое обозначение фундаментального признака.
Естественно, определить хронологические рамки подобного социума оказывается достаточно сложно, да это, как правило, и не входит в задачу его исследователей. Обычно утверждается, что новые тенденции стали нарастать после Второй мировой войны, хотя зачастую это происходило в формах, дававших, казалось бы, возможность говорить об экспансии индустриализма55. В случае применения в качестве критерия степени развитости третичного сектора критической точкой считается середина 50-х годов, когда в США количество работников сферы услуг превысило количество занятых в материальном производстве56. Однако реальные изменения, заставившие большинство авторов говорить о современных развитых обществах как о постиндустриальных, относятся к 70-м годам и включают радикальное ускорение технического прогресса, быстрое изменение структуры занятости, становление нового менталитета у значительной части населения, а также возникновение ряда ситуаций, не объяснимых в рамках традиционной экономической науки.
Когда сторонники постиндустриальной теории стремятся подчеркнуть радикализацию технических нововведений, чаще всего в качестве примера рассматривается развитие информационных технологий. Отмечают, что смена поколений компьютерной техники и переход от одного технологического решения к другому, более совершенному, происходит со все возрастающей быстротой: скорость развертывания информационной революции не только от 4 до 6 раз выше темпов развития технологий использования энергии, но и имеет тенденцию к постоянному ускорению57. Другим признаком ускорения НТП выступает сокращение промежутка времени между изобретением нового процесса и началом его использования в массовом производстве: если человечеству потребовалось 112 лет для освоения фотографии и 56 лет - для организации широкого использования телефонной связи, то соответствующие сроки для радара, телевидения, транзистора и интегральной микросхемы - 15, 12, 5 и 3 года58. Качественное изменение структуры занятости также относится к 70-80-м годам, когда численность работников, занятых непосредственно в производственных операциях, упало в США до 12%59, а всего фабричного пролетариата - до 17% трудоспособного населения60.
Столь же отчетливо наступление постиндустриальной эпохи проявляется в кризисе традиционных экономических концепций. Так как основным ресурсом постиндустриального хозяйства является знание (как теоретическое, так и прикладное), а его использование, в отличие от потребления материальных благ, во-первых, не тождественно уничтожению блага и, во-вторых, может осуществляться одновременно неограниченным числом хозяйствующих субъектов61, применение ряда фундаментальных принципов экономической теории оказывается невозможным. Все труднее соизмерять затраты на воспроизводство товаров, учитываемые в трудовой теории стоимости; в то же время устраняется фактор редкости блага, на чем основаны многие постулаты современного микроэкономического анализа. Совершенно справедливо утверждение, что вызов, брошенный постиндустриальными теориями привычной "экономикс", является самым решительным за всю историю экономической науки62.
Несмотря на прохладное отношение к "революционной" риторике, многие классики постиндустриальной теории считают преодоление индустриальных тенденций глобальной революцией, не ограниченной технологическими нововведениями, а опосредующей переход к качественно новому состоянию всего общественного целого63, и даже подчеркивают, что эта революция представляется самой значительной из всех, когда-либо переживавшихся человечеством64.
В завершение краткого обзора постиндустриальной теории отметим основные методологические принципы выделения в ней этапов общественной эволюции. Постиндустриалисты разграничивают эти периоды революционными переходами; используется несколько критериев, каждый из которых в достаточной степени логически и методологически строг. Постиндустриальное общество противопоставляется доиндустриальному и индустриальному по следующим важнейшим направлениям: основному производственному ресурсу, сейчас это информация, тогда как в доиндустриальном и индустриальном обществе - соответственно, сырье и энергия; характеру производственной деятельности, который квалифицируется как обработка (processing) в противоположность добыче (extraction) и изготовлению (fabrication); и технологии, называемой наукоемкой, в то время как первые две стадии характеризовались трудоемкой и капиталоемкой технологиями. В результате возникает знаменитая формулировка о трех обществах, первое из которых представляет собой взаимодействие с природой (a game against nature), второе - взаимодействие с преобразованной человеком природой (a game against fabricated nature), а постиндустриальное - взаимодействие между людьми (a game between persons)65.

11 - См.: Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993. P. 15.
12 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 85.
13 - См.: Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988. P. 193.
14 - См.: Webster F. Theories of the Information Society. L. - N.Y., 1995. P. 144.
15 - См.: Waters M. Globalization. P. 93.
16 - См.: Waters M. Globalization. P. 90.
17 - Подробнее см.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992. P. 34 - 37.
18 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 271.
19 - См.: Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993. P. 159.
20 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 1-2.
21 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 132.
22 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.
23 - См.: Cleveland С.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Economics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.
24 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times. L. - N.Y., 1994. P. 323.
25 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
26 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 67, 67-68.
27 - См.: Cannon Т. Corporate Responsibility. L., 1992. Р. 188.
28 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 10.
29 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 425.
30 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1995. P. 53.
31 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 45.
32 - См.: Baudrillard J. America. P. 76.
33 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
34 - См.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1994. P. 154.
35 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 30.
36 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 166.
37 - См.: De Santis H. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago - L., 1996. P. 8.
38 - См.: Tett J. Yamaichi Looks Close to Collapse.// Financial Times. 1997. November 22-23. P. 1.
39 - См.: Mandel M.J. High-Risk Society. N.Y., 1996. P. 99.
40 - См.: Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 48.
41 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 16-17, 21.
42 - См.: OECD Communications Outlook 1995. P., 1995. P. 22.
43 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
44 - См.: Stewart Т.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y., 1997. P. 8-9.
45 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. L., 1997. P. 26.
46 - См.: De Santis H. Beyond Progress. P. 15.
47 - См.: Etzioni A. The New Golden Rule. N.Y., 1996. P. 70, 76.
48 - См.: Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997. P. 37.
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
49 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 26.
50 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 214.
51 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 54.
52 - Bell D. The World and the United States in 2013. Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 8.
53 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997. P. 366
54 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. P. 366.
55 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7, 20.
56 - См.: Rohwer J. Asia Rising. How History's Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996. P. 123.
57 - Garten J. The Big Ten. P. 22.
58 - См.: Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995. P. 232-234.
59 - См.: Weizsaecker Е. U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 271.
60 - См.: Weizsaecker E.U., von. Earth Politics. P. 127.
61 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995. P. 157-158.
62 - См.: Weizsaecker E. U.., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 189.
63 - Gore A. Earth in the Balance. P. 183-184, 189.
64 - См.: Thurow L.С. The Future of Capitalism. P. 1.

1.2. Характеристика постиндустриального общества
При описании современного социума большинство сторонников постиндустриальной теории обращают внимание, во-первых, на процессы, приведшие к его возникновению; во-вторых, на сдвиги в производственной сфере; в-третьих, на изменение характера человеческой деятельности; в-четвертых, на совершенствование базовых социальных отношений и, в-пятых, на образование новых политических и социальных элит. Естественно, эти элементы не исчерпывают всех рассматриваемых ими проблем, но их освещение дает достаточное представление о том обществе, наступление которого эти исследователи считают основным событием конца XX века. Становление постиндустриального строя обычно анализируется в контексте формирования относительно гомогенного общества, свободного от классовых различий в их марксовом понимании. Д.Белл при этом совершенно справедливо критикует К.Маркса за упрощенный подход к классовой структуре, в частности, за гипертрофированное внимание к противоречиям между двумя основными классами того или иного общества, вне зависимости от того, какую роль каждый из них мог сыграть в дальнейшей эволюции соответствующего социального организма.
Европейская история указывает на любопытный факт - ни при смене античного общества феодальным, ни при переходе от феодального к буржуазному, ни при современной трансформации ни один из основных полярных классов старого социума не стал доминирующим в последующем. Как правящие и угнетенные классы античности "растворились" в среде нового европейского общества, как феодалы и крепостные уступили место предпринимателям и пролетариату, так и эти последние отодвинуты на обочину истории меритократией* и работниками информационного сектора хозяйства, иногда называемыми когнитариатом66. С этой точки зрения становление постиндустриального общества более соответствует логике исторического прогресса, чем внедрение социализма, предполагающего иллюзорную "победу" рабочего класса и приобретение им "доминирующих" позиций. Процесс же формирования постиндустриального общества основан на превращении большей части трудящихся из пролетариата в работников интеллектуальной сферы, повышении роли информации, сглаживании привычных классовых различий и возникновении социального государства, управляемого меритократией.
Несмотря на нюансы в подходах к оценке нового общества, подавляющее большинство постиндустриалистов считают его центральным признаком переориентацию производства с создания материальных благ на предоставление услуг и выработку информации. К началу 80-х годов в США, а несколькими годами позже и в странах Западной Европы валовой продукт сферы интерперсональных услуг (human services) превзошел валовой продукт материального производства. Темпы его прироста в первой половине 80-х годов также превышали аналогичные показатели в сфере материального производства: во Франции - в 2 раза, в США и ФРГ- в 6, в Англии - в 30 раз67.
При этом сама сфера услуг, традиционно именуемая третичным сектором хозяйства, является относительно неоднородной и может быть подразделена на секторы: непосредственно третичный, охватывающий услуги материального характера (транспорт, связь, складское хозяйство), четвертичный (торговля, финансы, страхование, недвижимость) и пятеричный (личные, профессиональные, деловые услуги и услуги государственного управления). Наиболее быстрыми темпами растет общественный продукт, создаваемый в тех секторах, которые в наибольшей степени охвачены субъект-субъектными взаимодействиями и продукт которых в наименьшей мере воспроизводим, что иллюстрируется на примере распределения числа занятых по отдельным отраслям. Так, если в США с 1950 по 1993 г. относительная численность занятых в сельском хозяйстве и лесоводстве сократилась в 5,2 раза, в добывающей промышленности - в 4 раза, в обрабатывающей индустрии -фактически вдвое, то в отличающихся высокой индивидуализированностью продукта отраслях вторичного сектора, таких, например, как строительство, а также в наиболее примитивных подотраслях третичного - транспорте, связи и складском хозяйстве, - сокращения численности занятых не наблюдается; незначительный рост применяемой рабочей силы обнаруживается лишь в торговле. На этом фоне весьма впечатляющим выглядит рост числа работников в сфере личных, профессиональных и деловых услуг (с 20 до 35% от общего числа занятых), а также занятых в сфере финансов, страхования и операций с недвижимостью (с 3 до 12%)68.
Как отмечал Зб.Бжезинский, "постиндустриальное общество становится технетронным обществом, культура, психология, социальная жизнь и экономика которого формируются под воздействием техники и электроники, особенно компьютеров и коммуникаций. Производственный процесс более не является основным решающим фактором перемен, влияющим на нравы, социальный строй и ценности общества"69. Следствием этого становится вытеснение человека из сферы непосредственно материального производства. Большая часть рабочей силы перемещается в сферу услуг70, автоматы начинают осуществлять завершенный производственный процесс по заданным программам71, в результате чего "тот факт, что люди больше взаимодействуют друг с другом, чем с машиной, становится основной характеристикой труда в постиндустриальном обществе"72.
Теоретики постиндустриализма особенно подчеркивают важность переструктуризации рабочей силы и роста занятости в сфере услуг, отмечая при этом, что наиболее интенсивно эти процессы идут не в тех отраслях, где предоставляются традиционные услуги (бытовые, транспортные или торговые), а в тех, где люди выступают как личности, где производство услуги и ее потребление неразрывно связаны. Как пишет Д.Белл, "слово (услуги( не должно вызывать вводящих в заблуждение образов быстро приготовленной дешевой еды и низкооплачиваемых работников; основными являются финансовые, профессиональные и конструкторские услуги, здравоохранение, образование и социальная сфера, и лишь на последнем месте этой шкалы стоят бытовые услуги"73.
Внимание к проблемам информатизации настолько велико, что иногда доктрина "информационного" общества рассматривается как относительно самостоятельная. На наш взгляд, производство и потребление информации тесно переплетаются со сферой услуг, и жесткое разграничение этих секторов невозможно. Некоторые авторы определяют постиндустриальное общество как основанное на потреблении высокотехнологичных информационных услуг74, тогда как Д.Белл подчеркивал возрастание роли кодифицированного теоретического знания и констатирует превращение новых интеллектуальных технологий в главный элемент процесса принятия решений. Все они в значительной мере правы, говоря о подобных процессах как о занимающих центральное место в новом обществе75.
Развертывание этих тенденций не может не вызывать изменений в системе человеческой деятельности, ее объективных характеристиках и мотивации. В отношении ее организационных форм отмечается радикальный сдвиг от корпораций индустриального типа к так называемым "адаптивным корпорациям", которые отказываются от приоритета максимизации прибыли, ориентируются не только на традиционные экономические ценности, стимулируют поиски нового и формируют творческий стиль работы76. Аналогичный процесс идет и в научно-исследовательских центрах и университетах, вокруг которых группируется всевозрастающее количество людей и где создается все большая доля ВНП77, а также иных некоммерческих организациях, превращающихся в важные центры принятия решений и воздействующих на остальные элементы общественной структуры78. Все это отражает переход от экономики, основанной на стихийных законах рынка, к хозяйству, имеющему не плановый, но "согласованный" характер, от присущей индустриальной цивилизации "экономизированной" модели общества к "социологизированной"79.
В качестве еще более принципиальных отмечаются изменения во внутренней структуре деятельности. Они проявляются прежде всего в том, что взаимодействие между людьми80 решительно вытесняет взаимодействие человека с преобразованной им природой, характерное для социумов индустриального типа. Если индустриальным обществам свойственно наличие элементов отчуждения людей от средств производства и собственной деятельности, в силу чего "человек не воспринимает себя активным носителем своих собственных власти и богатства, а чувствует себя усовершенствованной "вещью", зависимой от внешней силы, определяющей смысл его жизни"81, причем становление и рост такого отчуждения непосредственно связаны с экспансией индустриальной системы и порождены ею82, то в условиях постиндустриального строя возникают реальные возможности для преодоления этого феномена, первым шагом на пути к чему является "разрушение стен между тем, что мы продолжаем называть образованием, трудом и досугом"83.
Преодоление отчуждения идет по двум основным направлениям. Во-первых, устраняется отделенность производителей от средств производства, а класс буржуа утрачивает монополию на них, обусловливавшую его доминирование в традиционном капиталистическом обществе. Во-вторых, происходят модификация социальных ценностей и изменение мотивации человеческой деятельности, в результате чего вопрос об отношении к средствам производства, столь важный в традиционных обществах, теряет свое былое значение.
Преодоление монопольного владения средствами производства одной социальной группой или одним классом связано прежде всего с такими изменениями, в результате которых "в постиндустриальном хозяйстве к числу ограничивающих факторов относятся не земля, рабочая сила или капитал, а информация, ..в силу чего экономическая и политическая власть концентрируется в руках ее производителей"84. Между тем потребление и производство информации весьма существенно отличаются от движения материальных благ. Там, где господствовало крупное производство, требовавшее участия тысяч людей и использования сложных комплексов огромных механизмов, разделение труда и классовые границы были естественны и непреодолимы; там же, где для создания новых информационных продуктов достаточно компьютера, подсоединенного к глобальным информационным сетям, и другого распространенного оборудования, вполне способного находиться в собственности человека, который им пользуется, труд и средства производства могут сочетаться столь гармонично, как никогда ранее85. Некоторые исследователи идут еще дальше, утверждая, что развитие информационных сетей и компьютерных баз данных наряду с превращением знания в основной предмет и продукт труда ведет к замещению самого понятия "средства производства" более адекватным новой эпохе понятием "модели общения"86.
Модификация социальных ценностей, позволяющая снизить остроту проблемы отчуждения, также тесно связана с экспансией информационной экономики. Автоматизация и информатизация, как удачно отметил П.Дракер, являются не чем иным, как замещением труда знаниями87, на смену пролетариям индустриального типа приходят работники умственного труда, "владеющие квалификацией и информацией в качестве необходимого набора орудий труда... таким образом, каким неквалифицированные фабричные рабочие никогда не могли владеть"88. Производство и потребление информации расширяют круг процессов, основой которых выступают субъект-субъектные взаимодействия, и этот круг может в самом ближайшем будущем охватить все общественное производство.
"Если основной фигурой последнего столетия являлся предприниматель, бизнесмен или руководитель промышленного предприятия, то к числу (новых людей( относятся ученые, математики, экономисты и разработчики современной интеллектуальной технологии"89, в результате чего пролетариат, оказавшийся в меньшинстве, неуклонно вытесняется когнитариатом90.
Технологические достижения последних десятилетий, обеспечившие высокие стандарты потребления и высокие требования к вовлеченным в производственный процесс людям, вызвали также модификацию стимулов и мотивов деятельности. С одной стороны, работники все чаще предпочитают трудиться за меньшую заработную плату, если им удается самореализовываться на рабочем месте, не выполнять рутинных операций, самостоятельно принимать решения и в конечном счете рассчитывать на культурный и профессиональный рост. Это дает основание говорить о возможной замене трудовой деятельности неким свойственным постиндустриальной цивилизации новым типом активности, содержащим многие элементы творчества91. С другой стороны, отмечается также стремление всевозрастающего числа людей посвящать как можно больше времени семье, участию в разного рода общественных организациях, самообразованию, занятиям спортом. Опросы, проведенные в середине 90-х годов, показывают, что даже перспективы быстрого профессионального роста - главный мотив деятельности в 70-е и 80-е годы - уже не привлекают 55% работников, если при этом пришлось бы уделять меньше времени семье и отказаться от привычных увлечений92.
Даже в тех областях хозяйства, где распространены виды активности, не отождествляемые с творчеством как таковым, формируется творческий стиль деятельности. "Наличие творческих субъектов станет важнейшим фактором, определяющим успех в постиндустриальную эпоху... нескольких Эйнштейнов и Пикассо будет явно недостаточно; должно измениться все население, чтобы каждый или, по крайней мере, большинство людей могли с большей полнотой, чем сегодня, реализовать свой творческий потенциал"93. В свою очередь управление новым персоналом требует иного стиля руководства - гетерогенного, личностного, антибюрократического, творческого, интеллектуального94. Обоснованным выглядит тезис Д.Белла, утверждающего: "в случае, если мы построим континуум, на одном конце которого находится экономизация (economizing) (когда все аспекты организации низведены до положения средств достижения целей производства и получения прибыли), а на другом - социологизация (sociologizing) (когда всем работникам пожизненно гарантирована работа и удовлетворение от нее становится основным требованием), то увидим, что за последние тридцать лет корпорация неуклонно двигалась - что справедливо в отношении практически всех ее служащих - в сторону социологизации)"95.
Институциональная структура современного общества представляется состоящей из шести элементов: экономических предприятий, социального комплекса, научных учреждений, предприятий по производству общественных благ, добровольных организаций и домашних хозяйств. Первые четыре составляют формальную экономику (formal economy), тогда как последние два представляют собой комплементарное хозяйство (complementary economy). В формальной экономике университеты, исследовательские центры, академические институты, "ведущие поиск, осуществляющие проверку и систематизацию теоретических знаний, ..становятся основными учреждениями нового общества"96, в отличие от индустриального строя, где ключевым элементом оставалась промышленная корпорация благодаря ее ведущей роли в организации массового производства материальных благ.
Утверждение, согласно которому главные институты новой эры будут интеллектуальными, не столько означает, что большинство представителей постиндустриального социума будет представлено учеными, инженерами, техническими специалистами или интеллектуалами, хотя уже сегодня "большинство населения не являются бизнесменами"97, сколько призвано привлечь внимание к той конструктивной роли, которую выполняет наука как некоммерческое по своей сути предприятие при переходе к новому строю. Социальный сектор, предполагающий неприбыльное производство, прогрессирует сегодня быстрыми темпами как за счет научной сферы, так и за счет производства общественных благ и сферы услуг в целом. Наличие подобной тенденции говорит о том, что адекватная индустриальному обществу цель производства прибыли в масштабах всей экономики "размывается" целями достижения общего блага и повышения качества жизни. Именно они, а также возможности, открываемые технологическим прогрессом перед теми, чей труд не нужен более рыночной сфере, обусловливают прогресс альтернативной занятости или так называемой комплементарной экономики. Ее составляющими выступают локальные сообщества (community-based organizations), добровольные организации (voluntary organizations), а также домашние хозяйства (domestic sector).
Информация и знания имеют принципиально иную природу по сравнению с ранними символами хозяйственной власти: они более демократичны, чем земля или капитал. Если земля и капитал конечны, то знания могут генерироваться и накапливаться беспредельно; если земля и капитал имеют ограниченное число пользователей, то знания доступны одновременно любому их числу. И наконец, если земля и капитал принадлежат лишь сильным и богатым, то революционной характеристикой знания является его доступность слабым и бедным. В условиях быстрого научно-технического прогресса идет процесс "размывания" собственности, выражающийся в утрате монополии на знания и распространении интеллектуальных технологий, предполагающих высокий уровень образования и квалификации работника.
Однако эти свойства информации и знаний как стратегического и наиболее важного объекта собственности не снимают проблему классовых конфликтов и в постиндустриальном обществе. По мере продвижения к нему активно формируется класс технократов98, включающий тех, кто не только обладает информацией и знаниями, но и успешно манипулирует ими на трех уровнях: национальном (правительственная бюрократия), отраслевом (профессионалы и академические эксперты) и на уровне хозяйствующей организации (техноструктура). Последняя, представляя собой мозг современной корпорации, охватывает многочисленный круг лиц - от руководителей до основной массы работников, - всех, кто обладает необходимыми способностями и знаниями.
Превращение информации в лимитирующий фактор производства накладывает соответствующий отпечаток на характер хозяйственной власти. Объектами собственности, дающими их субъектам хозяйственную власть, перестают быть "видимые вещи" - земля и капитал; ими становятся информация и знания, которыми обладают конкретные люди99. В силу этого именно технократы составляют доминирующий класс постиндустриального общества, которому противостоят подавленный и особо отчужденный классы100. Доминирующий класс - это правительственная бюрократия, профессиональные и академические эксперты и техноструктура, то есть лица, так или иначе причастные к управлению и стоящие у истоков информационных потоков. Подавленный класс разнороден. Он включает в себя всех, кем руководит правительство, в том числе технический и обслуживающий персонал, обеспечивающий информационный поток, не говоря уже об операторах-исполнителях в сфере материального производства. Иное положение занимает особо отчужденный класс - члены местных сообществ, работники физического труда, которые не могут "вписаться" в высокотехнологичные процессы, и, наконец, представители отмирающих профессий - все те элементы общества, которые с точки зрения политического устройства противостоят постиндустриальным тенденциям. В основе описания подобной классовой структуры лежит критерий, каковым являются либо объем контролируемой информации, либо обладание знаниями.
Профессиональные и академические эксперты выступают в качестве доминирующей группы по отношению к техническому и обслуживающему персоналу, тем более - к работникам физического труда. Приоритет профессионалов, работающих в сфере образования, в значительной мере определяет ее значимость в постиндустриальном развитии. Академические эксперты, также входящие в элиту, как правило, сосредоточены в университетах и исследовательских центрах, то есть в автономных структурах, где сосуществуют различные, в том числе альтернативные господствующим, теоретические направления, в силу чего "положение профессионалов определяется в соответствии не столько с их иерархическими полномочиями, сколько с их научной компетентностью"101. Однако, провозглашая приверженность прогрессу, доминирующий класс действует в соответствии со своими представлениями, не всегда оставаясь при этом чувствительным к интересам специфических групп, локальных сообществ и отдельных личностей.
Если правительственная бюрократия контролирует информацию и манипулирует ею, определяя политические, экономические и социальные цели общества, то на уровне экономической организации "доминирующий класс представлен техноструктурой, которая ...включает в себя тех, кто обладает необходимыми способностями и знаниями"102, и, следовательно, выполняет решающие производственные функции. Подчиненное положение по отношению к техноструктуре занимают простые исполнители, а в особо отчужденном состоянии оказываются представители устаревающих профессий.
Поскольку, во-первых, несмотря на возрастающие возможности получения необходимых знаний и образования, люди в силу своих природных способностей не могут быть равны, а во-вторых, "хотя современный работник лучше образован, натренирован и обладает лучшими навыками, ..он все еще не занял равного положения со своим оппонентом - нанимателем"103, в постиндустриальном обществе сохраняются отношения господства и подчинения. Многие склонны считать, что происходит "переход от общества эксплуатации к обществу отчуждения"104, с его новыми формами конфликта и информационными войнами, которым, возможно, не будет конца.
Становление основ постиндустриального общества приводит к новому пониманию сущности классового конфликта, возникающего между доминирующим и подавленным классами в первую очередь по поводу неэкономических ценностей: желания заниматься творческой деятельностью, получать или повышать образование, иметь гибкий рабочий график, участвовать в жизни организации, города, общества. Смена ценностей не означает ни устранения конфликта, ни отрицания необходимости его разрешения. Работники, относящиеся к подавленному классу, могут пытаться улучшить свое положение двумя путями: во-первых, индивидуально - путем "приобретения редких навыков, у которых нет легкодоступных субститутов", то есть становясь членами техноструктуры (на рабочем месте, в масштабах города или страны), а во-вторых, коллективно - путем создания союзов, гильдий и ассоциаций105. Таким образом, наряду с деиндустриализацией производства и занятости в постиндустриальном обществе имеет место не исчезновение, а деиндустриализация рабочих партий106, профсоюзов, которые "за последние сто лет превратились из преимущественно ремесленнических организаций, устроенных по принципу гильдий, в могущественные предприятия по организации как занятых в массовом производстве, так и полуквалифицированных рабочих в огромные производственные профсоюзы"107. Подобная эволюция отвечает потребностям постиндустриального работника, получающего возможность совместно с более или менее квалифицированными коллегами участвовать в выдвижении необходимых с точки зрения коллектива требований.

65 - Подробнее см.: Jackson Т., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
66 - См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.
67 - См.: Соbb С., Halstead T., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.
68 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 74, 197.
69 - См.: Afheldt H. Wohlstand fuer niemand? Muenchen, 1994. S. 30-31.
70 - См.: Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86.
71 - См.: Weizsaecker E.U., von, Lovins А. В, Lovins L.H. Factor Four. P. 279.
72 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 5.
73 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 6.
74 - См.: McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 26-29.
75 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 7.
76 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. Wash., 1994. P. 528.
77 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1995. P. 335.
78 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 193.
79 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.
80 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. November 3. P. 9.
81 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
82 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.
83 - Norris F. 10 Years On, Lessons Of a "One-Day Sale". // International Herald Tribune. 1997. October 18-19. P. 16.
84 - См.: Kadlec D. Wall Street's Doomsday Scenario. // Time. 1997. August 11. P. 28.
85 - См.: Ip G. Smaller Shares Loom Larger on Wall Street. // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 16.
86 - См.: Statistical Abstract of the United States 1995. Wash., 1995. P. 451.
87 - Baudrillard J. The Transparency of Evil. L.-N.Y., 1993. P. 26.
88 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 317.
89 - См.: Garten J.E. The Big Ten. P. 131.
90 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 23, 245.
91 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 2.
92 - Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 194.
93 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 160.
94 - См.: Smart В. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L.-N.Y., 1992. P. 39.
95 - См.: Boyle J. Shamans, Software and Spleens: Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.) - L., 1996. P. 3.
96 - См.: Baker G. Clinton Holds Out Vision of a "New Economy" for US. // Financial Times. 1997. October 28. P. 1.
97 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. Wash., 1994. P. 330.
98 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 308.
99 - См: Greider W. One World, Ready or Not. P. 285.
100 - Подробнее см.: Englisch A. Der Papst will den Euro und sein eigenes Gelt // Welt am Sonntag. 1997. Juli 6. S. 47.
101 - См.: Brzezinski Zb. Out of Control. P. 104.
102 - См.: Forester Т. Silicon Samurai. P. 15-16.
103 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 297.
104 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 73.
105 - Kemenade W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997. P. 33.

1.3. Перспективы цивилизации
Теория постиндустриального общества была создана в первую очередь как инструмент осмысления специфики современного момента и направлений развития цивилизации. Считается, что в зрелом постиндустриальным обществе будут превалировать четвертичный и пятеричный секторы хозяйства, в которых окажутся заняты от 3/4 до 4/5 трудоспособного населения. Признается, что деятельность подавляющего большинства работников утратит трудовые черты и приобретет существенные элементы креативности108. Возникнет общество, характеризующееся фактически полным отсутствием таких классовых противоречий, которые могли бы послужить серьезным деструктивным элементом, социум, в котором система ценностей способна "установить, пусть и приблизительно, справедливое распределение дохода, обеспечить его минимальный уровень для всех граждан и т. д."109. Государство, представленное меритократией и работниками научной сферы, будет осуществлять программирование общественного производства и сохранять необходимый контроль над социальной сферой. В результате "дух информационного общества станет духом глобализма, а человек и природа могут жить в гармонии.., предполагающей строгую самодисциплину и социальное сотрудничество"110.
Однако многие вопросы остаются нерешенными. Современные общества сталкиваются не только с "внешними" по отношению к постиндустриальным структурам, но и с порожденными самим постиндустриальным развитием проблемами.
Следует учитывать, что становление постиндустриальной теории происходило в очень сложный для западной цивилизации период, когда только что спало напряжение, вызванное волной социальных движений конца 60-х годов, но мир еще стоял на пороге крупнейшего в послевоенной истории экономического кризиса, когда активно шел процесс деколонизации, поражение коммунизма было еще далеко не очевидным, а опасность военного столкновения сверхдержав временами выглядела очень реальной. Поэтому вполне естественным было внимание, которое уделялось фундаментальным процессам, разворачивающимся в мире.
Описывая "среду", в которой развиваются постиндустриальные социумы, исследователи отмечали не только чисто экономические противоречия, порождающие циклические и структурные кризисы (что наиболее рельефно изображено О.Тоффлером в работе по проблемам "экоспазма"), но и проблемы экологического характера. Кроме того, в качестве одной из важнейших характеристик этой "среды" рассматривались конфликты, постоянно возникающие в отношениях между Востоком и Западом, Севером и Югом. Следует заметить, что большинство классиков постиндустриальной теории, не относясь явно враждебно к коммунистическим режимам, но отмечая неэффективность созданных ими хозяйственных моделей, были уверены в историческом торжестве западного типа производства и западной системы ценностей. Именно ценности демократии и хозяйственной свободы, являющиеся объектом естественного стремления человека XX века и недоступные большинству населения коммунистических стран, в конечном счете подорвали политическую стабильность в Восточной Европе и разрушили коммунистическую систему111.
Между тем налицо проблема увеличивающегося разрыва и нарастающего противостояния по линии "Север-Юг". Несмотря на быстрый прогресс технологий, лишь немногие из развивающихся стран оказались в состоянии воспользоваться его плодами; для большинства же результатом наступления технeтронной эры стало только предельно обостренное понимание недостижимости западных стандартов жизни и уровня потребления. Следствием является усиливающееся чувство ущемленности, распространяющееся в третьем мире и способное вызвать взрыв ненаправленной ненависти112. Противоречия подобного рода становятся еще более актуальными ввиду нарастающей миграции населения этих стран в Западную Европу и США, правительства которых зачастую не могут найти адекватных мер в связи с ускорением этого процесса. Активизация исламской идеологии и политики, а также возможная экономическая и политическая консолидация Японии и Китая в наступающем столетии создают новые мировые центры силы, способные в случае непредвиденного развития событий подорвать хрупкую стабильность 90-х годов.
Однако для нашего исследования гораздо более интересен анализ сторонниками теории постиндустриализма тех социальных изменений, которые порождены непосредственно в процессе становления этой новой формы общественной организации. В последнее время все чаще отмечается тот факт, что развитие некоммерческого сектора, увеличение числа добровольных организаций и прочие аналогичные процессы являются не столько свидетельством торжества прогрессивных постиндустриальных тенденций, сколько последней попыткой людей хоть чем-то ответить на ускоряющееся вытеснение их не только из сферы собственно материального производства, но и из сферы услуг.
Адекватная оценка всей опасности этого явления возможна при учете двух обстоятельств. С одной стороны, большинство из высвобождающихся подобным образом людей не могут быть вовлечены в быстроразвивающиеся сферы информационной экономики, где требуются высокий уровень образования и творческий потенциал, и, следовательно, переходят в разряд граждан, фактически не имеющих шансов получить достойное занятие когда-либо в будущем. С другой стороны, эти люди, как и большинство членов свободного общества, воспитаны в соответствии с принципами западной "разрешающей утопии", которая на уровне действия вполне может быть сведена до вседозволенности, если алчность искусственно воспитывается в качестве единственного мотива этого действия113. Скорость технологического прогресса такова, что он порождает на одном полюсе власть над гигантскими информационными массивами и взлет творческой активности у значительной части населения, создавая на другом полюсе не менее значительную массу людей, также покинувших сферу материального производства, но перешедших не в информационный сектор, а в "никуда", откуда нет возврата в изменяющийся мир.

* * *

Отдавая должное достижениям концепции постиндустриального общества, нельзя не отметить и ее слабые стороны. Они связаны прежде всего с ее недостаточной "теоретизированностью". Строя свою парадигму исходя из набора эмпирических фактов, предоставляемых ходом современного общественного прогресса, постиндустриалисты отразили в ней все внутреннее самодовольство индустриального строя, считающего себя главным воплощением успехов человеческой цивилизации. Отказавшись от принципа рассмотрения "классового" или "экономического" мира как единого целого, презрительно отодвинув в сторону "аграрные" общества, эти теоретики разорвали единую нить истории, протянувшуюся к индустриальному миру из римских эргастериев и средневековых торговых союзов. Если последовательно проводить мысль о постиндустриальном обществе как об обществе, основанном на доминировании третичного сектора (не забывая при этом, что доминирование первичного отождествляется с обществом доиндустриального типа), вполне можно прийти к логически строгому выводу о том, что индустриальная эпоха, скажем, во Франции или, что особенно явно, в Германии продолжалась не более 60-70 лет, с 80-х годов прошлого века до конца Второй мировой войны. Недостаточная глубина и строгость теоретических построений в рамках постиндустриальной доктрины в известном смысле снижают ценность анализа, позволяя говорить об его относительной поверхностности.
Преодоление этого недостатка требует более тщательной и углубленной проработки методологических и терминологических вопросов. Неоценимую помощь в этом, по нашему убеждению, может оказать обращение к логическому аппарату, использованному в ранних работах классиков марксизма. Несмотря на огромные перемены, которыми отмечен XX век, аналитический и прогностический потенциал марксистской теории нам не кажется исчерпанным. Созданная К.Марксом и Ф.Энгельсом методология выделения в истории цивилизации трех больших периодов, эволюционный подход к оценке социальных изменений остались в основном невостребованными, хотя при недогматическом подходе могли серьезно способствовать процессу осмысления новых общественных явлений. И сегодня, когда марксизм перестал быть господствующей идеологией, чувство неприязни к нему уходит, оставляя место лишь чувству сожаления по поводу его значительных, но не реализовавшихся возможностей.
В контексте данного исследования существенно то, что между теорией постиндустриального общества и марксизмом прослеживаются элементы внутренней связи и взаимодополняемости. Отметим их общие достижения и недостатки, а также основные проблемы, в решении которых методологические принципы данных концепций могут существенно обогатить друг друга и дать импульс дальнейшим исследованиям.
Во-первых, обе концепции основаны на признании того, что источником прогресса общества и его мерилом выступает совершенствование форм и методов производства. При этом рассматривается не только развитие производства как таковое, но и два фундаментальных порождаемых ими изменения - рост производительности труда как показатель чисто экономический и рост степени свободы человека как показатель социальный. Превосходство одного из обществ над другим марксисты оценивают в том числе и по более высокой производительности труда, постиндустриалисты - по источникам энергии и формам производственного процесса; одно из известных марксовых членений исторического процесса - на периоды личной зависимости, вещной зависимости и свободной индивидуальности - хронологически весьма мало отличается от выделения доиндустриального, индустриального и постиндустриального обществ.
Во-вторых, оба направления выделяют в истории человечества три большие фазы, причем такой подход построен на близких методологических принципах. Так, марксисты различают архаическую, экономическую и коммунистическую общественные формации, а постиндустриалисты на основе оценки форм и методов общественного производства в соответствующих социумах характеризуют исторические формы человеческого общежития как аграрное, индустриальное и постиндустриальное общество. И те и другие признают каждое из названных делений относительно абстрактным, и что каждая новая фаза не отрицает и не замещает предшествующей, а "покоится на ней как на своем базисе" (К.Маркс) или "добавляет к ней новое измерение" (Д.Белл).
В-третьих, и те, и другие отмечают, что переходы между общественными формациями и границы индустриального общества ознаменованы революционными изменениями. Причем, переход от первичной общественной формации ко вторичной или от доиндустриального общества к индустриальному представлял собой длительный процесс, который революционен скорее по сути, чем по характеру. Переход же, опосредующий смену экономической общественной формации коммунистической и индустриальной цивилизации постиндустриальной, представляется действительно социальной революцией, призванной изменить ход истории и преобразовать человеческое сообщество.
В-четвертых, налицо значительное сходство в изображении будущего социума. Основоположники марксизма не раз говорили о техническом прогрессе как основе преобразования общества. Теоретики постиндустриализма определяют постиндустриальное общество как социум, основанный на высоких технологиях, причем их определение выступает уже не как прогноз, а как констатация имеющих место в реальной жизни изменений. К.Маркс и Ф.Энгельс справедливо назвали грядущее историческое состояние обществом свободных личностей. Но именно развитие способностей человека, замещение трудовой деятельности проявлениями творческой активности называют основной характерной чертой нового состояния социума и классики постиндустриализма. Общая направленность обеих теорий - гуманистическая, а рассматриваемые ими идеалы - достойная цель исторического прогресса, соответствующая природе человека.
В-пятых, знаменательны терминологические сходства. Возможно, они свидетельствуют о чем-то большем, нежели о простом совпадении. И основоположники марксизма, и такие известные современные авторы как Г.Кан и Д.Белл называют третью большую фазу общественной эволюции постэкономической (правда у К.Маркса это скорее вытекает из контекста всех его построений). Симптоматично и то, что ряд постиндустриалистов, в частности И.Горовиц, говоря о современном хозяйстве, отмечают, что понятие факторов производства может быть заменено термином "модели общения"; похожий термин - "форма общения" - активно использовался и К.Марксом в ранний период его творчества.
Сильные стороны марксизма - в его логической и методологической строгости. Цивилизационный процесс представлен как смена трех фаз, каждая из которых может быть признана самостоятельной и цельной. Общество будущего радикально противопоставлено экономической эпохе и в то же время изображено как диалектический синтез первых двух периодов. Все это придает марксовой теории внутреннюю цельность и значительный прогностический потенциал.
Сильные стороны постиндустриальной теории связаны в первую очередь с тем, что не отрицая наличия классовых конфликтов и их роли в общественной эволюции, она акцентирует внимание на процессах, которые если и не способствуют устранению классовых различий, то воздействуют на общество как единое целое. С таких позиций рассматривается целый ряд проблем: технологического прогресса, информатизации, изменения характера труда в частности и производственной деятельности в целом; аналогичным образом анализируются возможности решения глобальных проблем. Другой важный аспект заключается в том, что теория постиндустриального общества, родившаяся в весьма прагматичном мире, начала свое развитие в первую очередь с оценки реальных явлений, кардинально меняющих хозяйственную и социальную структуру в наиболее развитых западных странах. Она основана на конкретных фактах, предоставляемых развитием современной цивилизации, а общеметодологические схемы занимают во всей научной конструкции второстепенное место.
Слабые стороны обеих теорий оказываются своего рода зеркальным отражением их же достоинств. Марксизм переоценивал роль классовой борьбы в истории человечества и созданная им "теория" социалистического преобразования общества оказалась, как ни парадоксально, отнюдь не материалистической. Материализм учил, что экономическая общественная формация не может быть разрушена в стадии своего расцвета; что противостоящие классы, определяющие развитие определенного способа производства, уходят с авансцены при формировании нового; наконец, что общество, радикально отличающееся от существующего, не может быть построено на том же, что и предыдущее, технологическом базисе. К.Марксу и Ф.Энгельсу пришлось по меньшей мере трижды переступить через фундаментальные принципы своей доктрины, чтобы провозгласить теорию насильственного внедрения коммунизма посредством революционного ниспровержения власти буржуазии.
Как представляется, недостатки рассмотренных концепций не являются чем-то неизбежным и непреодолимым; напротив, дальнейшее развитие этих доктрин - как каждой в отдельности, так и в их взаимодействии - может обеспечить проникновение в суть процессов, разворачивающихся в современном мире.

106 - Touraine A. Le retour de l'acteur. Essai de sociologie. P., 1984. P. 88.
107 - Meadows D.H., Meadows D.L., Renders J. Beyond the Limits. P. XIX.
108 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 441-442.
109 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 20.
110 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 73.
111 - Forester T. Silicon Samurai. P. 199-200, 206.
112 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 334.
113 - См.: Palat R.A. (Ed.) Pacific-Asia and the Future of the World System. Westport (Ct.), 1993. P. 77-78.

Глава 2. Понятие постэкономического общества

Приоритет в обозначении одной из основных стадий развития цивилизации как экономической эпохи безусловно принадлежит К.Марксу. В Предисловии к "К критике политической экономии" он ввел понятие экономической общественной формации (oekonomische Gesellschaftsformation), которым определил значительную эпоху истории, объединяющую целый ряд существенно отличающихся друг от друга периодов. К.Маркс писал: "в общих чертах азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации; ..этой (курсив наш - В.И.) общественной формацией завершается предыстория человеческого общества"1.
Концепция экономической общественной формации сыграла важную роль в системе материалистического понимания истории. Обозначая данным термином целый ряд достаточно разнородных общественных форм, основоположники марксизма выделили в развитии человечества эпоху, на протяжении которой объективные элементы хозяйственной жизни проявлялись наиболее непосредственным образом и в наибольшей степени воздействовали на всю социальную структуру. Экономическим они считали такой способ взаимодействия между членами социума ("форму общения"), который определяется не религиозными, нравственными или политическими, а в первую очередь производственными факторами.
Таким образом, самым общим определением экономического общества в марксовом понимании является обозначение его как периода истории, основанного на превалировании материальных интересов в качестве главного мотива деятельности людей и предполагающего существование институтов частной собственности, индивидуального товарного обмена и эксплуатации. Отсюда вытекает и понимание исторической ограниченности данного периода. В трактовке этого вопроса К.Маркс и Ф.Энгельс проявили высокую степень последовательности и корректности.
С одной стороны, говоря о том, что экономическая общественная формация включает в себя целый ряд способов производства, и отмечая, что капиталистическая система отношений формируется "на такой ступени развития экономической общественной формации, которая уже сама есть результат целого ряда предшествующих этапов развития"2, они отмечают, что буржуазный строй, являясь воплощением принципов экономической организации социума, не исчерпывает собой экономической эпохи.
С другой стороны, полагают, что этот тип общественного устройства подготавливает основные материальные предпосылки для устранения всей экономической системы как целого; именно капиталистическое развитие приводит к тому, что "уже несколько десятилетий история промышленности и торговли представляет собой лишь историю возмущения современных производительных сил против современных производственных отношений"3.
Экономическая форма общества в марксистской теории обозначает период, характеризующийся эксплуатацией, классовым делением общества и товарно-денежными отношениями и завершающийся с отрицанием указанных черт. Социумы, сменявшие друг друга в рамках данной эпохи, базируются на связях экономического порядка, их развитие обусловлено в первую очередь эволюцией хозяйственного базиса, а прогресс выражается прежде всего в разделении труда и следующей за ним экспансии товарно-денежных отношений. Подчиненное экономическим законам и развивающееся вместе с прогрессом товарных связей общество эволюционировало по пути, определяемому хозяйственными закономерностями, что позволило К.Марксу заявить: "я смотрю на развитие экономической общественной формации как на естественно-исторический процесс"4.
Этот подход определил теорию общественной трансформации, по которой революции, опосредующие становление и преодоление экономической общественной формации, были названы социальными, а все прочие революционные по своей форме события, в том числе отмечавшие смену способов производства внутри экономической эпохи, - революциями политическими. Последние порождаются взаимодействием между хозяйственным базисом общества и его социально-политической надстройкой и не знаменуют собой радикальных изменений в динамике и направленности эволюции экономической общественной формации.
Следует отметить обстоятельство, которое никогда не рассматривалось в рамках ортодоксальной марксистской теории. Мы имеем в виду единственное "противоядие", позволяющее избегнуть революционного отрицания экономического строя. Говоря, что скоро "социальная революция станет неизбежной", К.Маркс подчеркивал, что подобное произойдет только случае, "если до тех пор не изменится... сама человеческая природа"5. Именно проблемы и последствия изменения таковой и станут центральным элементом нашего исследования постэкономического общества.
Значение марксовой теории экономической общественной формации не может быть в должной мере понято без осмысления причин, побуждавших ее автора столь часто использовать введенный им термин. Их, на наш взгляд, по крайней мере три. Во-первых, понятие экономической общественной формации было и остается единственным, в рамках которого развитие социальных структур от азиатских общин до капиталистического способа производства может быть рассмотрено как внутренне единый процесс эволюции ряда фундаментальных отношений, определяющих характер общественного целого. Во-вторых, только в этом случае исследование буржуазных производственных отношений действительно становится ключом к познанию докапиталистических форм производства; основоположники марксизма не раз подчеркивали, что более развитое общество позволяет глубже исследовать законы эволюции ему предшествующих. И, наконец, только эта теория в полной мере подчеркивает значимость грядущей социальной революции как залога не только освобождения пролетариата, но и преодоления элементов вторичной эпохи, препятствующих развитию общества на принципиально новой основе, на базе максимального развития личных качеств каждого из составляющих его индивидов.
Мы убеждены, что марксова концепция общественных формаций - комплексное теоретическое построение, способное подсказать ответ и на многие актуальные вопросы нашего времени. Она не смогла в полной мере проявить свой глубинный методологический и прогностический потенциал, оказавшись поставленной на службу апологии пролетарских революций, приведших к становлению псевдосоциалистической системы советского типа. Попытки восстановить аутентичность марксовой исторической доктрины, предпринимавшиеся в 60-е гг., натолкнулись на усиление догматических тенденций в начале 70-х, а аналогичные усилия, возобновившиеся в конце 80-х, завершились вместе с крахом коммунистических режимов.
Ситуация в западной политэкономии была существенно иной. В течение XIX и первой половины XX века большинство авторов, обращавшиеся к проблеме периодизации общественного прогресса, подходили к ней с точки зрения выделения не классов, а систем организации производственной деятельности, что имело глубокие основания в европейской философской традиции, подчеркивавшей эволюционный характер движения социума. Мы уже говорили о теориях стадий хозяйства, в том числе пастушеской, земледельческой, земледельческо-мануфактурной и земледельческо-мануфактурно-коммерческой (Ф.Лист6), замкнутого домашнего, городского и народного хозяйства (К.Бюхер7), естественного натурального, денежного и кредитного хозяйства (Б.Гильдебранд8), индивидуального, переходного и социального хозяйства (В.Зомбарт9).
Однако никто из тех авторов не предпринял оценки его развития посредством выделения в нем экономической эпохи. Последнее обстоятельство весьма показательно и имеет свои причины.
Во-первых, существуют лингвистические проблемы использования понятия "экономическая эпоха". В немецком языке понятия "Oekonomie" и "Wirtschaft" существуют как взаимодополняющие и в значительной мере соответствуют русским "экономика" и "хозяйство". В трудах немецких и австрийских исследователей, ранее доминировавших в области хозяйственной истории, проводилась достаточно четкая грань между теорией хозяйства (Wirtschaftstheorie), к которой относились и исторические вопросы, и политической экономией (politische Oekonomie), область каковой ограничивалась прежде всего проблемами производственных отношений современного общества, воспринимавшихся в первую очередь сквозь призму товарного хозяйства и рыночного обмена10.
С переходом лидерства к англоязычным авторам изменились и терминологические акценты. В отличие от немецкого, в английском языке нет термина, комплементарного понятию "economy" в той же мере, в какой дополняют друг друга термины "Oekonomie" и "Wirtschaft". Понятие "economy" подразумевается как глобальное, охватывающее все формы производственной деятельности, проявляется ли таковая в товарном обмене или остается ограниченной натуральным хозяйством, принимает ли форму народного хозяйства или же не выходит за пределы отдельных замкнутых общностей.
В немецкой научной литературе утвердилось понимание "Oekonomie" как некоторой стадии развития "Wirtschaft", в рамках которой хозяйственные отношения ("wirtschaftliche Verhaeltnisse") уже не исчерпываются отношениями непосредственного производства, а существуют как целостная система, дополненная отношениями обмена, денежным хозяйством и другими атрибутами современного общества, в английской же терминологии подобное невозможно.
Если немецкие исследователи разграничивали систему общественного производства, как совокупность хозяйственных и технологических отношений, и народное хозяйство как данность, противостоящую иным существующим в мире экономикам как "Volkswirtschaft" и "Nationaloekonomie", то английские авторы применяют понятие "экономика" даже для обозначения деятельности в домашнем хозяйстве, что воплощено, например, в термине "household economy".
В немецкой терминологии четко присутствует понимание "Wirtschaft" как явления, гораздо более широкого по своей природе, нежели "Oekonomie". Вполне правомерно использование понятия "Geldwirtschaft" для обозначения денежного хозяйства, но при этом совершенно недопустимо описание примитивных стадий общественного развития как "Naturaloekonomie". Характерно, что не только в английском, но и в других европейских языках подобное смысловое различие не может быть отражено в полной мере. Так, книга австрийского историка народного хозяйства А.Допша, озаглавленная автором "Naturalwirtschaft und Geldwirtschaft in der Weltgeschichte"11, получила во французском переводе 1934 г. адекватное по мнению франкоязычного переводчика, но неприемлемое для немецкого методолога название "Economie-nature et economie-argent dans l'histoire mondiale"12. Стоит отметить, что французская терминология все же позволяет выявлять некоторые из отмеченных нами методологических нюансов. Так, Ф.Бродель назвал одну из своих основных работ "Материальная цивилизация, экономика и капитализм", отделив тем самым "материальную жизнь" (vie materielle), которой он обозначал феномен, называвшийся им "примитивной экономикой" (economie tres elementaire), от "экономики" (economie) в привычном для французского читателя смысле13. Английский же перевод книги получил упрощенное заглавие: "Civilisation and Capitalism, 15th - 18th сс."14, что в известном смысле отразило понимание английской аудиторией соответствующих проблем.
Сомнения в неизменности и вечности феномена, обозначаемого как "economy", фактически незнакомы англоязычным авторам. Отсюда предубеждение против понятия "постэкономического" ("post-economic") общества; идея устранения "Oekonomie" как "disappearance of economy" вызывает у них такое же непонимание, какое несомненно было бы выражено и немецкой аудиторией в случае, если бы ей доказывалась возможность исчезновения хозяйства как "Verschwinden der Wirtschaft". Данное обстоятельство серьезно затрудняет использование понятия "постэкономическое общество" в рамках английской терминологии, и, как следствие, в социологической и тем более экономической теории.
Во-вторых, существенные сложности порождает неоднозначное соподчинение в английской терминологии таких понятий, как "экономическое", "индустриальное" и "капиталистическое" общество. Большинство авторов с той или иной степенью четкости отмечают, что капиталистический строй представляет собой элемент экономической организации общества. Понятие "экономический" часто используется для нужд конкретного анализа, однако за ним сохраняются такие признаки, как рациональность поведения человека, исчислимость условий и результатов деятельности, контролируемость производственного процесса и, что наиболее существенно, обусловленность хозяйственной активности рыночными показателями производительности и эффективности. Одним из последних примеров такого подхода - определение "экономической компании" ("economic company")15 как хозяйственного института, относящегося к индустриальной эпохе и противопоставляемого новым формам организации производственной деятельности, основанным на распространении нематериальных стимулов и мотивов. Таким образом, понятие капиталистического общества оказывается более узким, чем понятие экономического строя; последний воспринимается в большей мере как теоретическая абстракция, скорее как набор определенных черт, а не реальное историческое состояние.
Что касается соотношения понятий капиталистической системы и индустриального строя, то в последние несколько десятилетий они утвердили исследователей в понимании и первого, и второго как не только теоретической данности, но и реальных этапов исторического прогресса. Признавая капитализм порождением индустриальной системы, отмечают, что индустриальный строй, сформировавшись в недрах феодального общества, несет в себе заметные элементы добуржуазных систем, поэтому полное отождествление его с капиталистическим способом производства ошибочно16.
Рассматривая характерные черты индустриальной системы, Э.Гидденс в первую очередь обращает внимание на то, что в ней материальные факторы хозяйства приобретают доминирующее значение, которое и определяет особое положение производства по отношению к прочим сторонам общественной жизни. В подобной ситуации организационные формы, порожденные использованием машинной техники и массовым производством, распространяются на социальную сферу и начинают регулировать любые виды человеческой активности. Между тем, говоря о капитализме, он акцентирует особое внимание на экономических отношениях, указывая, что главным признаком буржуазного строя является не только господство экономических форм в производстве, но и распространение их на многие другие типы социальных взаимоотношений; три из четырех выделяемых им основных признаков этого общества содержат указания на его экономический характер17.
В данной ситуации оказывается, что понятия материальных и экономических отношений не тождественны; первое охватывает более широкий круг .явлений, нежели второе. В этом вопросе можно опереться на авторитет таких известных авторов, как Ф.Бродель и Дж.Арриги; они выделяли понятие материальной жизни ("vie materielle", "material life") как адекватное обозначение той стадии общественного прогресса, которая предшествовала развитию капиталистического отношения. Не имея возможности обозначить среду становления буржуазных порядков в качестве комплекса экономических отношений, они именуют ее товарным хозяйством ("market economy), а более ранние периоды - неэкономическими ("non-economic")18.
Современные авторы избегают излишне решительных формулировок, когда речь заходит о терминологическом обозначении современной трансформации. Одни склонны полагать, что таковая устраняет лишь индустриальный тип производства, не подрывая капиталистической организации хозяйства в целом; в этом случае понятие "постиндустриальный капитализм"19 не несет в себе неразрешимого противоречия. Другие считают, что новый тип социума можно смело называть посткапиталистическим, так как в его рамках преодолеваются важнейшие фундаментальные черты буржуазного общества - собственность одного из классов на основные средства производства, многие формы проявления стоимостных отношений, изменяются методы управления и организации хозяйства20; в этом случае оказывается, что устранение индустриального и капиталистического общества либо синхронизировано, либо разделено достаточно непродолжительным временным промежутком.
Последняя точка зрения кажется нам более верной, однако нельзя не отметить еще одного важного обстоятельства. Как справедливо указывал Д.Белл, современная технологическая революция не устраняет индустриального типа хозяйства, а дополняет его новым измерением. Происходящая вследствие этого трансформация воздействует на производственные отношения не только внутри новой информационной сферы, но и радикально преобразует их и в рамках более традиционных секторов хозяйственной системы. Поэтому вполне допустимо утверждение, что индустриальный строй не устраняется с преодолением капиталистического способа производства в строгом смысле данного понятия. Более правилен тезис, что индустриальный тип организации производства не только возникает раньше капиталистического, но и существует в исторической перспективе дольше этого последнего.
Соотношение понятий капиталистического, экономического и индустриального обществ не прояснено окончательно. На наш взгляд, капиталистический тип производства - наиболее узкий термин; обозначаемое им явление возникает после формирования основ индустриального хозяйства, а его преодоление вполне возможно в условиях, когда эта форма общественного производства еще сохраняет определенное значение для развития социума. Понятия же экономического и индустриального общества более абстрактные и соотносятся друг с другом как относительно близкие сущности. Сложно предположить, что развитие машинного производства могло происходить без ориентации на спрос, предъявляемый на внутреннем и внешнем рынках. Развитие экономических интересов и экономической формы связи между индивидами шло параллельно со становлением индустриального хозяйства.
Если обратиться к современности, легко заметить, что экспансия новых производственных отношений становится возможной только в той мере, в какой снижается роль рыночных регуляторов и ослабевает давление на человека экономической необходимости. Можно утверждать, что процессы преодоления индустриальной и экономической систем также тесно связаны. Выводы могут быть следующими. Прежде всего, понятия экономического и индустриального общества, хотя и не идентичны или даже близки по кругу охваченных ими явлений, представляются, если так можно выразиться, "неконфликтными"; основанные на их использовании концепции не могут быть названы антагонистическими по отношению друг к другу. Далее, капиталистический строй является одной из частных форм проявления как экономического, так и индустриального обществ, хотя и отражает их наиболее развитые состояния. Наконец, преодоление индустриального общества не только создает предпосылки для устранения экономического порядка, но и в значительной мере является таковым.
В-третьих, содержание термина "economy" ограничено распространившимися подходами к изучению экономических проблем. Если первоначально существовало достаточно четкое разделение между предметами политической экономии как науки о производственных отношениях и фундаментальных закономерностях развития общественного хозяйства, и относительно частных экономических наук, то к середине XX в. это различие фактически исчезло. Сформировалась дисциплина, получившая название "economics" и ознаменовавшая соединение в рамках одного научного направления анализа процессов и явлений, далеко не всегда соответствующих друг другу по уровню абстрактности. Возникло мнение о фактическом тождестве процессов, являющихся предметом изучения "economics" и составляющих экономическую жизнь общества.
Подобная ситуация имела важные последствия. С одной стороны, сужение кругозора исследователей, рассматривающих большинство хозяйственных проблем с исключительно утилитарных позиций, объясняя все потребностями и стремлениями "экономического человека" в том его смысле, который был заложен еще работами А.Смита. С другой стороны, такой подход вызвал контрреакцию: все больше авторов признают, что "economics" не объясняет многие социально-экономические явления; что когда "культура и экономика, мир предметный и мир символический оказываются разделенными"21, новые хозяйственные процессы уже не находят адекватного объяснения в рамках привычной теории, а экономическая наука в ее общепризнанном виде оказывается весьма уязвимой22. В таком контексте возникает стремление вывести экономическую теорию за пределы концепций, объясняющих рыночное равновесие серией уравнений и формул. Как отмечает О.Джиарини, экономическая наука в последние десятилетия являлась "теорией индустриального общества ("economics of industrialization"), а не теорией хозяйства ("of the economy"), которое включает также все активы и усилия, направленные на повышение благосостояния. Экологические и иные движения нацелены на реабилитацию тех не выраженных в денежной форме ценностей и тех видов активности, которые содействуют увеличению богатства, но оказываются в маргинализованном состоянии или не принимаются в расчет в традиционной экономической системе"23.
Этот момент сегодня тем более важен, что в условиях повышения комплексности общественной структуры социальные и экономические факторы становятся связанными настолько тесно, что "оказывается бессмысленным спорить о степени важности тех и других в условиях, когда между этими двумя сферами человеческой активности уже нет границы"24. Преодоление прежнего понимания пределов экономических процессов происходит как по мере осознания того, что даже традиционные экономические институты во все большей мере становятся социологизированными25, так и по мере нарастания проблем, затрудняющих прежние формы хозяйственных оценок, что наиболее заметно на примере стоимостных показателей и пропорций обмена современных информационных благ26. Таким образом, все более очевидно, что понятие "экономика" заведомо шире понятия индустриального хозяйства, хотя оно также не охватывает всех закономерностей хозяйственного развития на современном этапе.
Отмеченное выше объясняет место, отводимое термину "постэкономическое общество" в современной западной науке. В период бурного развития новых представлений, когда теория постиндустриального общества переживала эпоху становления, а методологические и терминологические поиски были наиболее активными, некоторые авторы пытались определить будущее состояние социума как постэкономическое. Впервые это сделал в конце 60-х годов Г.Кан в докладе в Гудзоновском институте в Нью-Йорке27, повторив это определение в книге, написанной им совместно с А.Винером по проблемам технологических изменений28. Позже данное понятие применил в своей наиболее известной работе Д.Белл, однако у него оно не несло серьезной теоретической нагрузки29. С середины же 70-х годов общепринятым стал термин "постиндустриальное общество". Более того, ряд исследователей склонились к отрицанию самой возможности преодоления экономической формы социального взаимодействия. Так, Д.Белл уже в следующей работе указал, что "обстоятельством, неизбежным для любого общества... является невозможность освободиться от экономических критериев". Он утверждал, что "люди постоянно меняют оценки своих потребностей и то, что прежде было их желанием, становится настоятельной необходимостью, ограниченность же ресурсов остается весьма существенным фактором"30. Поэтому основой обмена по-прежнему остается соотношение редкости благ с их полезностью, представляющееся автору главной характерной чертой экономической организации.
Мы полагаем, что на современном этапе развития, когда становится очевидной нетождественность экономической и хозяйственной сфер, когда все более явным оказывается разрыв между экономикой и другими сторонами социальной жизни, термин "постэкономическое общество" может стать важным элементом общетеоретических построений. Здесь, на наш взгляд, необходимо отметить ряд важных обстоятельств.
Во-первых, понятие постэкономического общества базируется на триадичной концепции общественного прогресса и методологически близко понятию общества постиндустриального. Во-вторых, в условиях информационной революции многие хозяйственные процессы уже не являются экономическими в той мере, в какой они оставались таковыми в рамках индустриального общества. Отсюда предпосылки для признания наличия в современном хозяйстве как экономических, так и неэкономических компонентов, а значит и для преодоления негативистского отношения к понятиям "неэкономический" или "постэкономический".
Наконец, утрачивает свое прежнее значение такой сугубо экономический момент, как утилитарная мотивация деятельности индивидов, а материальные интересы перестают полностью доминировать над общественным производством.
В подобной ситуации появляются основания не только обратиться к анализу неэкономических аспектов современного хозяйства, но и трактовать общество, формирующегося в результате их развития, именно как постэкономического. Таким образом, данное понятие может превратиться в инструмент не только структурного анализа, но и осмысления перспектив развития цивилизации.
Говоря о постэкономическом обществе, мы имеем в виду комплексную социальную систему, переход к которой ознаменован не отрицанием внешних поверхностных черт, присущих "economic system" как таковой, а преодолением глубинных закономерностей и отношений, отличающих экономическое общество от прочих видов хозяйства. Поэтому мы имеем в виду не отдельные изменения социальной структуры, воплощенные в "post-economic society" Г.Кана и Д.Белла, a "post-oekonomische Gesellschaft" в его марксовом понимании.
Основой для противопоставления доэкономического, экономического и постэкономического обществ является, на наш взгляд, существующая в этих типах социумов система соподчинения индивидуальных интересов. На протяжении всей истории поведение человека задавалось материальными интересами; однако их значение в доэкономическую и экономическую эпоху было различным. В первом случае весь комплекс хозяйственных связей исчерпывался отношениями непосредственного производства, и каждый человек мог удовлетворять свои материальные потребности лишь в той мере, в какой это удавалось сделать всему примитивному сообществу. Материальные интересы были одномерными, они как бы находились на одной линии, совпадающей с направлением социального интереса. Граница между доэкономическим и экономическим типами общества проходит там, где человек начинает осознавать свой материальный интерес как противоположный интересам других людей и сообщества в целом. С этого момента возникает огромное количество различных интересов, взаимодействующих друг с другом в рамках мира, представляющегося двумерным, когда интересы, уже различимые по масштабам и направлению, по-прежнему лежат в единой плоскости, задаваемой их материальным характером. Переход к постэкономической эпохе в рамках данной логики означает становление многомерного мира, характерного прежде всего тем, что интересы человека начинают радикально выходить за пределы, задаваемые одним лишь стремлением удовлетворить свои материальные нужды.
Концепция постэкономического общества рассматривается нами в двух аспектах. С одной стороны, так же как Д.Белл говорил в свое время о постиндустриальном обществе как о теоретической конструкции31, призванной в первую очередь упорядочить знания о современном мире и обозначить приоритеты в исследовании хозяйственных, социальных и иных проблем, мы предлагаем некую абстракцию, позволяющую обнаружить внутренние источники и наиболее вероятные перспективы социального прогресса. С другой стороны, постэкономическое общество рассматривается нами и как конкретно-историческая реальность. Именно в этом аспекте данный тип общества разительно отличается от постиндустриального; если последнее добавляет к прежнему состоянию лишь новое измерение32, то первое радикально меняет наиболее принципиальные элементы социального порядка и делает возникающий общественный строй непохожим на прежние его формы. В силу этого качественного отличия от постиндустриальной парадигмы необходимо первоначально рассмотреть экономическое и постэкономическое общества как этапы социального прогресса, и лишь после этого обратиться к внутренней структуре нового общества.
Определяя возникающее общество как постэкономическое, мы противопоставляем его экономической общественной формации в ее марксовом понимании - гигантской эпохе, включающей в себя разнообразные социальные устройства, от античных полисов до капитализма. Поэтому задача исследования постэкономической перспективы предполагает решение ряда крайне важных вопросов, относящихся к обнаружению черт, общих всем историческим состояниям, объединяемым в понятии экономического общества. Важность эта особенно заметна в ситуации, когда ни примитивизированная концепция "общественно-экономических" формаций, ни теория индустриального общества не способны подчеркнуть преемственность, позволяющую рассмотреть экономический строй как единое целое.
Противопоставляя современные явления основным тенденциям экономической эпохи, мы получаем точку опоры, на которой возможно построить концепцию нового общественного состояния, инструмент верификации для оценки значимости тех или иных социальных сдвигов и изменений; при этом удается охватить всю совокупность социальных процессов, не ограничиваясь анализом только лишь технологических или хозяйственных изменений.
Экономические отношения возникают там и тогда, где и когда материальные интересы индивида начинают удовлетворяться в результате деятельности, в которой он выступает как равный контрагент других членов общества. Поверхностным воплощением этой ситуации выступает обмен деятельностью или ее продуктами, который можно назвать товарным обменом; продуктом развития подобной системы становится рыночное хозяйство, а политической формой - национальное государство (nation-state) современного типа. Таким образом, понятие экономической эпохи, с одной стороны, близко понятию индустриальной, с другой - кардинально отличается от него. Хронологические рамки экономической эпохи фактически не подвержены четкому определению; промышленная революция, которую часто называют провозвестником индустриального строя, ознаменовала собой скорее не начало, а конец процесса формирования экономического общества.
Итак, в течение весьма продолжительного периода хозяйственные отношения все более принимали черты экономических отношений. К тому времени, когда окончательно оформилось буржуазное общество (buergerliche Gesellschaft), когда товарное производство стало тем всеобщим явлением, которым оно оставалось на протяжении последних трехсот лет, появилась возможность говорить о двух эпохах в развитии человеческой цивилизации и о гигантском переходном периоде, разделяющем их. С одной стороны, в прошлом была оставлена всецело "неэкономическая" эпоха, с другой - человечество вступило в эпоху "экономическую". Последняя сопровождалась как усилением рационализма, оптимизацией форм и методов удовлетворения материальных потребностей (не зря М.Вебер оценивал "протестантскую этику" как составную часть "духа капитализма"33), так и ростом ощущения равенства и свободы (вспомним, что А.Сен-Симон искренне обозначал всех представителей класса промышленников как трудящихся и сотрудников34).
Оценивая сущность и черты экономической эпохи, следует отметить три момента.
Прежде всего, ее главной чертой является доминирование индивидуальных материальных интересов над всеми прочими стремлениями человека, управляющими им как хозяйствующим субъектом. Обособление материальных интересов имело место уже на ранних фазах общественной эволюции, где в условиях нехватки большинства благ любой осознанный интерес не мог не быть материальным, а любой реализовавшийся материальный интерес не мог не конституировать выделение человека из сообщества (Gemeinschaft) ему подобных и, как следствие, превращение такого сообщества в общество (Gesellschaft) в строгом смысле этого слова. Ж.-Ж.Руссо писал, что "первый, кто напал на мысль огородить участок земли и сказать: ''Это мое!'', кто нашел людей, достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества"35.
Вторая проблема касается разрешения противоречий материальных интересов через возрастание роли и значения хозяйственной свободы. С одной стороны, она выступает очевидным условием развития этой социальной структуры; свободные акты обретения индивидуальной собственности и обмена деятельностью и товарами обеспечили становление классового общества и развитие его форм, соответствовавшее прогрессу производительных сил. С другой, известно, что такая свобода приводила не только к прогрессу социального целого, но и к росту неравенства, к угнетению части членов общества и утрате ими какой-либо хозяйственной самостоятельности. Поэтому развитие экономического общества представляет собой не развертывание изначально данных отношений свободы, а лишь процесс обретения таковой.
Следует признать, что пройденный человечеством в рамках экономической эпохи путь был единственно возможным методом разрешения противоречий хозяйственного прогресса. Развитие экономического строя, а, следовательно, создание предпосылок для формирования основ нового типа общественного устройства, отличающегося качественно иным уровнем интегрального показателя свободы, всегда останется связанным с тремя фундаментальными чертами прежней социальной системы - частной собственностью, эксплуатацией и товарным обменом.
В современных условиях рост свободы должен ассоциироваться уже не столько с расширением хозяйственной самостоятельности, сколько со способностью человека выйти за пределы экономических отношений как таковых. Важнейшим свидетельством этого становится экспансия творчества в качестве антитезы труда.
Модификация рыночной системы в новых условиях наиболее заметна. Грань между процессами производства и потребления сегодня гораздо более условна, чем это было ранее; потребление все большего количества благ превращается в продолжение их производства, и наоборот, а прогресс информационных технологий делает подобное единство все более неразделимым. Результаты творческой деятельности относятся прежде всего к тем отраслям производства, при обмене продуктами которых принцип возмездности не может жестко соблюдаться. Знания и информация не обладают чертами конечности, истощимости и потребляемости; доступ к ним в значительном числе случаев не может быть ограничен36, их тиражирование не требует затрат, подобных затратам на создание дополнительных единиц материальных благ37, а отсутствие феномена редкости38 делает данный тип ресурсов, как отмечают западные экономисты, "неконкурентным" (non-rivalrous)39.
Становление знаний как центрального элемента хозяйства обусловливает невозможность адекватной оценки стоимости большинства благ ввиду неисчислимости ценности (nonquantifiableness of value) основного ресурса производства40. Процесс "субъективизации" стоимости радикально ускоряется с развертыванием информационной революции, когда денежные оценки благ уже не отражают реальных затрат труда и ресурсов на их производство, а основываются в большей степени на индивидуальной полезности того или иного продукта.
Другим важнейшим моментом является воздействие развивающейся творческой деятельности на институт частной собственности. Известно, что ни попытки "справедливого распределения", ни рассредоточение акционерного капитала среди мелких держателей не привели к его реальному подрыву. Однако это оказывается возможным в результате экспансии личной собственности на средства производства, которая сопровождает развитие творчества, позволяющего работнику выступать на рынке не в качестве продавца своей рабочей силы, а в качестве создателя готового информационного или технологического продукта41.
Возникающая неразделенность деятельности и ее основных предпосылок42 приводит к тому, что традиционная частная собственность превращается в юридическую фикцию43, еще принося ее владельцам доходы, но уже не обеспечивая того монопольного положения в обществе, которое они имели в индустриальную эпоху.
Экспансия творчества способствует и преодолению эксплуатации. Она устраняется не столько по мере привнесения более "справедливых" принципов в систему распределительных отношений или распространения собственности работников на средства производства, сколько из-за изменения мотивационной структуры деятельности44. С распространением творческой активности, целью которой выступает не присвоение материальных благ, а совершенствование личности, последняя не может быть эксплуатируемой в смысле, сложившемся в экономическую эпоху45.
Еще одна проблема - взаимообусловленность определенной степени индустриального развития и становления постэкономического типа хозяйства. С одной стороны, именно индустриальный прогресс порождает предпосылки для постэкономических тенденций, которые проявляются как на чисто объективном уровне (прежде всего, это высокий уровень благосостояния, делающий материальные интересы человека менее настоятельными, а также превращение знаний и информации в главный производственный ресурс), так и на уровне субъектов производства (в данном случае особым значением обладают поведенческие ориентиры человека, формирующееся стремление к самостоятельности, новая система ценностей и специфический тип социальной структуры, в которой основным критерием причисления человека к высшим классам становятся его способности и знания).
С другой стороны, здесь важен методологический аспект. Когда К.Маркс говорил об азиатском, античном, феодальном и буржуазном типах производства как о прогрессивных этапах экономической эпохи, основанием для подобного утверждения служило, на наш взгляд, осмысление соотношения развивающейся системы и ее внешней среды. Как было показано выше, ожидающие человечество изменения сравнимы не столько с переходом от феодального общества к буржуазному, сколько со скачком из периода примитивной общины в состояние относительно развитой рыночной экономики. Поэтому наиболее последовательным представляется определение наступающего общественного состояния именно как постэкономического, что подчеркивает, с одной стороны, основное направление социальной эволюции, а с другой - что человечество в рамках этого нового периода выходит за пределы экономики и в то же время остается в пределах общества, сохраняя основные принципы социального взаимодействия. Таким образом, говоря о постэкономическом обществе, мы фиксируем в этом определении как изменчивость, так и элементы преемственности, неизбежно присутствующие в развитии цивилизации.
Теперь попытаемся выделить характеристику, которая определяет сущность глобальной трансформации экономического типа общества в его противоположность. Мы полагаем, что соответствующие изменения полнее всего сфокусированы в явлении, объединяющем все стороны жизни социума - в самой человеческой деятельности, которая на протяжении тысячелетий принимала две основные формы.
Во-первых, это труд (labour) в собственном смысле этого слова. Удачное определение дано А.Маршаллом, понимавшим под данным термином "любое умственное или физическое усилие, целиком или частично направленное на получение каких-то иных благ, кроме удовольствия, получаемого непосредственно от самой проделанной работы"46. Становление системы отношений экономического общества может быть представлено в виде развертывания противоречий, скрытых внутри труда как хозяйственного феномена. Каждый шаг в поступательном движении социума преломлялся в содержании и формах труда, но и сами эти сдвиги во многом определяли ход и направления общественного прогресса.
Центральное место труда в системе категорий и отношений экономической эпохи подчеркивает, что свобода человека в рамках этой эпохи есть только политическая, но не социальная свобода. Человек свободен в выборе путей и методов достижения определенных материальных целей, но их доминирование в системе ценностей и предпочтений показывает, что он еще не стал в полной мере свободным, что его жизнь представляет собой, по Д.Беллу, "борьбу с преобразованной природой". В противостоянии природе как внешней силе человек осознает свой труд как деятельность несвободную, отчужденную, порождающую и укрепляющую противостояние личности и социума. Снятие этих противоречий требует преодоления труда как главной формы человеческой деятельности, но это возможно лишь тогда, когда материальные интересы перестанут составлять основу системы ценностей и предпочтений индивида.
Во-вторых, это то, что мы называем творчеством (creativity). Сразу подчеркнем, что термин "творчество" не рассматривается нами как самый удачный и тем более единственно возможный, однако он представляется достаточно адекватным в рамках предлагаемой нами парадигмы. Творчество понимается нами здесь как синтетический результат развития форм человеческой активности, а именно как деятельность, с одной стороны, имеющая осознанный характер, который она наследует от труда, и, с другой стороны, движимая внутренним побудительным мотивом, который был присущ ее ранним формам. Такая активность обусловлена стремлением человека к внутреннему совершенствованию и обладает чертами, кардинально отличающими ее от привычного всем труда (labour).
Именно экспансия творчества представляет собой фундаментальный вызов экономическому порядку и рассматривается нами как системообразующий элемент приходящего ему на смену типу общественного устройства. Такая постановка не означает абсолютизации творчества, не предполагает, что оно начисто отрицает труд и что апелляциями к этой новой данности можно объяснить все характеристики постэкономического общества. Главное в том, что с выделением творчества в качестве отличительного признака грядущего социума становится возможным выявить три существенных момента.
Во-первых, противопоставление творчества и труда подчеркивает связь общества будущего с предшествующим, так как в центре внимания находится человеческая деятельность - феномен, безусловно являющийся основополагающим для любой социально-экономической системы. Во-вторых, определяется стержневой элемент оценки происходящей трансформации: именно формы деятельности выступают центральным элементом модернизации общества, именно их формирование дает ключ к пониманию происходящих перемен, именно новые мотивы и стимулы обусловливают сдвиги в структуре человеческой активности. В-третьих, мы избегаем необходимости отрицать или кардинально пересматривать сложившуюся методологию современного обществоведения. Происходящие сдвиги понимаются нами как результат естественного развития формировавшегося тысячелетиями социального строя, в основе которого всегда лежала осмысленная деятельность людей. В своем анализе мы находим подтверждения сформулированному в рамках марксистской теории, но впоследствии преданному забвению подходу к общественному прогрессу как к последовательной смене доэкономической, экономической и постэкономической эпох.

1 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy. N.Y., 1990. P. 14.
2 - Подробнее см.: Иноземцев В.Л. Постэкономическая революция: теоретическая конструкция или историческая реальность? // Вестник Российской академии наук. Том 67, № 8, 1997
3 - См.: Waters M. Globalization. L. - N.Y., 1995. Р. 156.
4 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 14.
5 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1996. P. 108.
6 - См.: Braun Ch.-F., von. The Innovation War. Industrial R&D... the Arms Race of the 90s. Upper Saddle River (N.J.), 1997. P. 57.
7 - См.: Carnoy M. Multinationals in a Changing World Economy: Whither the Nation-State? // Carnoy M., Castells M.., Cohen S.S., Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993. P. 49.
8 - Cannon Т. Welcome to the Revolution. L., 1996. P. 261.
9 - См.: Dicken P. Global Shift: The Internationalization of Economic Activity. L., 1992. P. 48.
10 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P. 21.
11 - См.: Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993. P. 15.
12 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 85.
13 - См.: Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988. P. 193.
14 - См.: Webster F. Theories of the Information Society. L. - N.Y., 1995. P. 144.
15 - См.: Waters M. Globalization. P. 93.
16 - См.: Waters M. Globalization. P. 90.
17 - Подробнее см.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992. P. 34 - 37.
18 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 271.
19 - См.: Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993. P. 159.
20 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 1-2.
21 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 132
22 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.
23 - См.: Cleveland С.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Economics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.
24 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times. L. - N.Y., 1994. P. 323.
25 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.
26 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 67, 67-68.
27 - См.: Cannon Т. Corporate Responsibility. L., 1992. Р. 188.
28 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 10.
29 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 425.
30 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1995. P. 53.
31 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 45.
32 - См.: Baudrillard J. America. P. 76.
33 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.
34 - См.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1994. P. 154.
35 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 30.
36 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 166.
37 - См.: De Santis H. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago - L., 1996. P. 8.
38 - См.: Tett J. Yamaichi Looks Close to Collapse.// Financial Times. 1997. November 22-23. P. 1.
39 - См.: Mandel M.J. High-Risk Society. N.Y., 1996. P. 99.
40 - См.: Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 48.
41 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 16-17, 21.
42 - См.: OECD Communications Outlook 1995. P., 1995. P. 22.
43 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.
44 - См.: Stewart Т.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y., 1997. P. 8-9.
45 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. L., 1997. P. 26.
46 - См.: De Santis H. Beyond Progress. P. 15.

2.2. Дихотомия труда и творчества

Проблема модификации деятельности человека так или иначе затрагивается почти в любой работе по проблемам постиндустриального общества. Однако попытки четкого определения исследуемого предмета встречаются нечасто. Подобная ситуация легко объяснима. С одной стороны, предположение о том, что деятельность человека может принять какие-либо формы, кроме труда, не менее сложно для восприятия, чем идея, что хозяйственная жизнь в будущем утратит экономический характер. Мысль об исчезновении труда вряд ли может быть адекватно воспринята теми, кто привык рассматривать в этом качестве любой вид осознанной активности. С другой, в условиях крайне расширительного понимания труда, творчество неизбежно идентифицируется с одной из его сторон, с социопсихологическим процессом, рассмотрение которого прерогатива скорее специалистов по психологии и теории поведения, нежели экономистов.
Понятие "творчество" почти не используется в современной экономической теории. Мы также не стремимся сделать этот термин и обозначаемое им явление центральными в анализе сегодняшних хозяйственных форм. Однако значение, которое, как представляется, данный вид деятельности обретет в будущем, требует не только различения труда и творчества, но и глубокого осмысления их соотношения.
Знакомство с работами, написанными в разное время на английском, французском, немецком и русском языках, подводит к выводу, что понятие труд (по-английски - "work", по-французски - "travail", по-немецки - "Arbeit") не определено в них достаточно строго в силу крайне широкого характера самого явления, обозначаемого этим термином. Наиболее точно обрисовал ситуацию Дж.К.Гэлбрейт: "Следует констатировать факт принципиальной важности, редко упоминаемый в экономической литературе: существует проблема с термином "труд"*. Таковой применяется для обозначения двух совершенно различных, в сущности кардинально противоположных форм человеческой активности. Труд может приносить удовольствие, чувство удовлетворения, самореализации; лишенный его, человек теряет почву под ногами, чувствуя себя выброшенным из общества, впадает в депрессию или уныние. Именно такого рода труд определяет социальное положение руководителя корпорации, финансиста, поэта, ученого, телекомментатора или журналиста. Но кроме них существуют и безымянные трудящиеся массы, обреченные на монотонный, изнуряющий и унылый физический труд. Часто приходится слышать мнения о том, что хороший рабочий получает удовольствие от своего труда. Такие утверждения обычно исходят от тех, кто никогда в жизни не занимался тяжелым физическим трудом по экономической необходимости. Термин "труд" обозначает резко контрастирующие виды деятельности; по своей неоднозначности он вряд ли имеет много аналогов в каком-либо языке"47.
Между тем выход из положения, затрудненный в условиях применения русской, французской или немецкой терминологии, вполне возможен в английской, где "work" обозначает крайне широкий круг явлений. Ю.Хабермас отождествляет его с любой рациональной целенаправленной активностью48; Э.Жакс говорит о "применении здравого смысла для достижения цели в пределах своих возможностей к максимально определенному сроку"49; Ч.Хэнди распространяет это понятие на самые разнообразные виды человеческой деятельности50. Большинство исследователей не считают "work" "...деятельностью, которой мы занимаемся по необходимости или ради денег"51, различая оплачиваемый (paid) и свободный (free) work52. To же самое можно сказать о немецком и французском терминах "Arbeit" и "travail".
В английском языке существует комплементарное понятию "work" понятие "labour", которое обычно применяется для обозначения деятельности, вызванной экономической необходимостью53. Термин "work" замещается понятием "labour" привычно и как бы неосознанно. Для величайшего экономиста XVIII в. "ежегодный труд ("labour") каждой нации - это тот фонд, который изначально снабжает ее всем необходимым и удобным для жизни, что она ежегодно потребляет и что всегда либо является непосредственным продуктом этого труда, либо приобретается у других наций за этот продукт"54; для одного из наиболее известных исследователей начала нынешнего века труд ("labour") - это любое умственное или физическое усилие, целиком или частично направленное на получение каких-то иных благ, кроме удовольствия от самого процесса работы"55. Данный подход глубоко укоренен в сознании англоязычных исследователей. Даже Х.Арендт, хотя и придерживалась совершенно иной трактовки соотношения составных элементов vita activa56, в написанных по-английски текстах отмечала, что "labour" (под которым она понимала "наиболее частный (private) из всех видов человеческой деятельности"57) связан с феноменом собственности и процессом накопления общественного богатства.
Вместе с тем в западной экономической теории прослеживается и осознание двойственной природы "work". Начиная с А. Маршалла, сформировалась позиция, по которой "labour" рассматривается как заданная внешней материальной необходимостью деятельность. Сегодня многими исследователями подчеркивается, что "labour" представляет собой именно экономическую деятельность, заключающуюся, во-первых, в производстве материальных благ и оказании услуг; во-вторых, в обмене товарами и, в-третьих, в потреблении. "Labour", таким образом, отражает процесс создания экономических благ, требующих, в соответствии с концепцией альтернативной стоимости, жертв в виде ограниченных ресурсов, денег, физической энергии, умственных способностей. В последние десятилетия особенно заметен рост внимания к разграничению понятий "work" и "labour" среди социологов и специалистов по управлению. Не только термин "labour"58, но и несущее менее выраженный оттенок экономической несвободы понятие "job"59 все чаще рассматриваются как характерные черты индустриальной эпохи. При этом подобный подход отнюдь не связан с предрассудком, согласно которому "различие между ''labour'' и ''work'' заключается в том, что первое ассоциируется со страданиями и беспокойством, а второе - с производительными усилиями"60.
Итак, пусть с некоторой долей условности, можно утверждать, что оба подхода - неоклассический и марксистский - сходятся в рассмотрении "labour" как деятельности, продиктованной внешней необходимостью, границы которой заданы пределами удовлетворения материальных потребностей человека.
Концепции, ориентированные на глобальное противопоставление основных этапов прогресса общества, оперируют в основном понятием "work" и, реже, "job". Так, Д. Белл описывает доиндустриальную, индустриальную и постиндустриальную
деятельность с помощью термина "work" ("pre-industrial, industrial and post-industrial work")61; некоторые авторы говорят о "work activities of today" (современных видах трудовой деятельности) и "today's jobs" (современных видах работы)62. Между тем многие считают, что "labour" и даже "work" не всегда были неоспоримыми атрибутами человеческого общества.
Так, анализируя различия между доиндустриальной и индустриальной стадиями, Ж.Эллюль пишет: "Я не буду говорить о разнице между нынешними и прежними условиями труда, о том, что сегодня, с одной стороны, работа менее утомительна, а рабочий день - короче, но, с другой стороны, труд стал бесцельным, бесполезным, обезличенным, регламентированным, работники ощущают его абсурдность и испытывают к нему отвращение, их труд уже не имеет ничего общего с тем, что когда-то традиционно называлось работой"63.
Р.Хейлбронер идет дальше: "...в первобытном обществе отсутствует труд ("work")... Усилия, направленные на физическое выживание общины, никак организационно или по своей значимости не отличаются от других видов деятельности, также жизненно необходимых для его поддержания, таких как воспитание детей, участие в принятии общественных решений, обеспечение культурной преемственности и так далее. В этом конгломерате те или иные действия, которые мы бы назвали трудом ("work"), не имеют отличительных признаков, выделяющих их в особую категорию"64. Отметим также А. Горца, утверждавшего, что трудящиеся современного общества должны предпринять все усилия, "чтобы освободиться от труда ("work"), отказавшись признавать его природу, содержание, необходимость и формы"65.
Все эти положения заслуживают внимания прежде всего как примеры стремления вырваться из методологических рамок, задаваемых доминированием "work" как единого термина.
Именно Р.Хейлбронеру, на наш взгляд, удалось максимально приблизиться к пониманию соотношения основных форм человеческой деятельности, не выходя за рамки термина "work". Он подчеркивает, что "work" не может быть преодолен развитием технологических процессов и становлением автоматизированного производства; глобальная трансформация труда может достигаться лишь посредством такого изменения его внутренней структуры и социальных характеристик, когда он будет "осуществляться по зову честолюбия, а не по принуждению, вследствие чего подчинение и повиновение просто исчезнут"; что "представления о мире, в котором отсутствует труд ("work"), не следует интерпретировать так, что это будет мир, в котором люди окажутся вольны не делать никаких усилий вообще и напряженных усилий в частности, мир, в котором не будет личных достижений". Завершающий вывод: "мир без труда - это фантазия, причем опасная"66 - можно признать справедливым.
Таким образом, идея противопоставления труда (labour) и явления, которое мы называем "творчеством" (creativity), в рамках общего понятия "work" имеет вполне подготовленную почву и может стать адекватной для переосмысления представлений о перспективах развития человеческой деятельности. Подходы, не предполагающие широкого использования термина "labour" в случаях, когда речь идет о теоретическом анализе проблем формирования нового типа деятельности, могут считаться уже устоявшимися.
Отметим среди них, во-первых, использование понятия "creative work", противопоставляемого "employment work" (Э.Жакс подчеркивает, что продукт первого типа деятельности носит символический характер, а сама она порождается внутренними стремлениями человека, а второй предполагает принуждение и не основывается на возможностях бессознательных процессов67); и, во-вторых, категорическое неприятие понятия "creative labour", которое не может быть использовано в научном анализе в силу его иррациональности68.
То же самое можно проследить в немецкой терминологии, где понятие "Arbeit" (обычно аналог "work") представляется менее окрашенным в оттенок несвободы, чем английское "labour", но термин "kreative Arbeit" считается не слишком корректным.
Начиная с 50-х годов используются два термина - "Kreativitaet" как обозначение собственно творчества ("creativity") и "kreative Taetigkeit" как творческой деятельности ("creative activity" или "creative work"). При этом понятия "Arbeit" и "Kreativitaet" не только не пересекаются, но и зачастую рассматриваются как противоположные. Когда, например, X.Глазер говорит о существенных изменениях форм человеческой деятельности, он трактует происходящее исчезновение труда как "Verschwinden der Arbeit", противопоставляя общество, основанное на труде, обществу, основанному на творческой деятельности, как "Arbeits- und Taetigkeitsgesellschaft"69.
На наш взгляд, концепция трансформации человеческой деятельности должна пониматься именно как преодоление "labour", а не "work", "Arbeit", а не "Taetigkeit". Между тем осмысление новых черт человеческой активности в последние годы все чаще связывается с понятием "творчество" ("creativity"). Данный термин еще не сформировался окончательно в виде антипода понятию "labour"; тем более важными представляются достижения в этой области, на оценке которых мы остановимся подробнее.
Бурное развитие теории творчества началось в первой половине 50-х годов. Если между 1925 и 1950 гг. в США было опубликовано не более 200 работ по данным проблемам, то к началу 60-х такое количеств статей и книг выходило уже ежегодно70. Правда, большинство исследований оставалось связано с изучением психологии творчества и оценками творческого потенциала личности71. Ограничиваясь констатацией, что "термин ''творчество'' обозначает широкий спектр разнообразных человеческих способностей (''skills'')"72, нельзя было оценить всей масштабности влияния творческой активности на социальное развитие
В середине 60-х гг. началось изучение творчества как элемента социальной организации. В этом контексте внимание переместилось на проблему места человека в обществе, внутренней структуры его деятельности и мотивации. Творчество воспринималось прежде всего как инструмент преодоления феномена отчуждения, присущего индустриальному обществу73. Если ранее доминировали концепции, основанные на оценке актуальности различных потребностей ("needs") и их эластичности74, то в 70-80-е годы получил распространение иной подход. Ф.Кинсмэн разделил виды активности на непосредственно порождаемые материальными потребностями ("sustenance driven"), задаваемые внешними, но не обязательно лишь материальными, обстоятельствами ("outer directed"), а также вызываемые внутренними стремлениями и предпочтениями ("inner directed")75.
Данная трактовка получила развитие в выделении трех основных форм отношения человека к миру: (1) взаимодействие биологического типа, (2) преобразование материального мира и (3) формирование системы ценностей и стремлений человека, не обусловленной столь однозначно факторами материального порядка76. Внимание исследователей также обратилось к проблеме самореализации человека и возможным последствиям распространения подобной активности в общественном масштабе77. Творчество во все большей степени стало отождествляться с третьим из отмеченных видов деятельности; наиболее существенной его чертой был признан внутренний ("internal")78 побудительный мотив, не свойственный иным проявлениям человеческой активности. В последние годы при сравнении творчества с другими видами деятельности все чаще используются противопоставления intrinsic и extrinsic типов мотивации; утверждается, что творчество может быть определено лишь как активность, порождаемая внутренними по отношению к личности ее субъекта факторами, являясь self-initiated activity, а стимулы к его продолжению формируются в ходе самого процесса такой деятельности79.
Осмысление эволюции термина "work" в современной западной литературе и результатов изучения творчества позволяют предпринять систематизацию, способную стать основой достаточно стройной методологической схемы.
Во-первых, термин "work" (Arbeit, travail, труд) должен рассматриваться как обозначение всех основных форм осознанной деятельности человека, независимо оттого, какой исторический отрезок развития общества является предметом анализа Иная трактовка данного понятия приведет к непозволительно радикальному изменению терминологии и, с учетом сложившихся научных стереотипов, не представляется целесообразной. Во-вторых, английское понятие "labour" следует противопоставить понятию "work", обозначив им деятельность, осуществляемую под влиянием экономических причин, то есть направленную на удовлетворение материальных интересов индивидов посредством взаимодействия с природой, как непосредственной, так и ранее преобразованной человеком.
Было бы крайне полезно, и мы полагаем, что это будет в свое время сделано, предложить некие формулировки, уточняющие границы понятий "Arbeit", "travail" и "труд", и позволяющие оттенить употребление этих терминов в их узком смысле, отделить их от обозначения производственной деятельности человека вообще.
В-третьих, должна быть внесена теоретическая ясность в вопрос о том, каким видам человеческой активности противостоит "labour" в рамках "work". Мы имеем в виду необходимость четкого обозначения явлений, которые представляют собой как предшествующие "labour", так и приходящие ему на смену типы "work". Здесь имеется широкое поле для терминологического и методологического поиска, а обозначения этих форм деятельности могут быть самыми разными. Вопрос заключается не в самом термине, а в его способности играть роль конвенционального понятия, противопоставляемого понятию "labour".
Мы считаем возможным выделить три отличные друг от друга типа активности - инстинктивную деятельность человека на ранних этапах его прогресса, собственно труд ("labour") и творческую деятельность ("creativity", или "creative work") как отрицание труда. Каждый из названных видов активности является формой человеческой осознанной орудийной деятельности, которая в традиционной терминологии обозначается понятием "work".
Центральный элемент этой диалектической триады, труд ("labour"), мы считаем возможным определить как сознательную и целесообразную физическую или умственную деятельность, являющуюся реакцией человека на внешнюю среду и служащую удовлетворению его физиологических и социальных потребностей, отличных от потребности в совершенствовании собственной личности.
Как уже отмечалось, принципиальные различия между инстинктивной деятельностью, трудом и творчеством обусловлены не столько материальными характеристиками этих видов активности, сколько их внутренней структурой. Именно поэтому исследование перехода от одного вида деятельности к другому оказывается исключительно сложным; причем если трансформация инстинктивной деятельности в труд может быть обнаружена по целому ряду признаков, проявляющихся на поверхности общественных отношений, то переход от труда к творчеству совершается на более глубинном уровне. Справедливо утверждение о том, что переход от инстинктивной деятельности к труду был важнейшим фактором прогресса общества, в то время как трансформация труда в творчество оказывается не менее фундаментальным фактором, обеспечивающим прогресс личности: насколько личность является более сложным объектом, чем общество, настолько же и постижение сущности творчества более трудно, чем понимание природы труда.
Фундаментальное отличие инстинктивной деятельности от труда и труда от творчества заключено в мотивации, задающей структуру и основные характеристики этих видов деятельности. Если первая оставалась примитивной активностью, определяемой побуждениями, внутренними по отношению к самому действующему индивиду, и при этом была в значительной мере неосознанной, то с возникновением труда ситуация меняется кардинальным образом. Труд, порожденный материальными потребностями как средством их удовлетворения,
отличается, во-первых, тем, что цель деятельности вынесена вовне каждого субъекта как вещество природы, которое он должен использовать для удовлетворения своих нужд, и, таким образом, оказывается сугубо внешней по отношению к человеку; во-вторых, деятельность такого рода предполагает осознание человеком самого себя как существа, противостоящего остальному миру, а не являющегося его составной частью, и с этого момента освоение природы становится уже не формой проявления жизнедеятельности биологического существа, а осознанной орудийной деятельностью, осуществляемой под воздействием материальной необходимости.
Творчество, приходящее на смену труду, сохраняет эту черту осознанной деятельности, так как человек не может выйти за рамки природы, и его активность всегда будет ограничена необходимостью поддержания баланса между цивилизацией и внешней средой; уже одно это в достаточной мере обусловливает сохранение осознанного характера творчества, причем этот последний имеет то же материальное основание, что и осознанный характер труда. Однако при этом творчество направлено не столько на модификацию природных компонентов, сколько на изменение самого человека; такое изменение в данном случае может представлять собой его совершенствование и как субъекта производства, и как субъекта досуга. Результатом является такая форма деятельности, в которой производство и досуг неразделимы ни во времени, ни в пространстве, однако ход развития обоих процессов в значительной мере зависит от того, насколько они способствуют внутреннему совершенствованию самого индивида. Важно, что не только степень такого совершенствования и средства его достижения, но и само понимание того или иного направления развития личности как отвечающего ее потребностям может быть задано лишь самой этой личностью.
Итак, понимая творчество как внутреннюю по своим мотивам рациональную активность, мы утверждаем, что определить деятельность как труд или творчество может только сам ее субъект. Преодоление труда совершается в первую очередь на социопсихологическом уровне; но поскольку процесс труда задает целый ряд фундаментальных экономических явлений и закономерностей, то оказывается, что преодоление экономических основ социума может быть осуществлено не через трансформации социальных структур, а вследствие духовной и интеллектуальной эволюции индивидов, данные структуры составляющих. Именно этот вывод, который невозможно сделать в рамках любого из направлений постиндустриальной теории, составляет основу нашего понимания сущности постэкономической трансформации.
Противопоставление инстинктивной деятельности, труда и творчества можно провести и по другим направлениям. Первая из указанных форм представляет собой процесс преимущественно биологического типа, воспроизводство природой самой себя. Вторая является содержанием общественного состояния человека; непосредственно заключающаяся в создании материальных благ, она представляет собой форму воспроизводства общественных структур. Третья оказывается тождественна процессу самореализации и в этом качестве выступает как форма воспроизводства личности. В соответствии с этим продукт инстинктивной деятельности неотчуждаем от производящего человека, так как зачастую процесс его производства совпадает с процессом потребления, и невоспроизводим, так как подобная деятельность является скорее случайной и обусловленной обстоятельствами, чем постоянно повторяющейся и принимающей устойчивые формы. Труд же изначально имеет форму деятельности, порождающей целый ряд форм отчуждения; в силу этого и результат труда отчуждаем и воспроизводим. Творчество и в этом аспекте объединяет в себе черты инстинктивной деятельности и труда: его результат, который по вещественной форме может быть вполне тождествен продукту труда, отчуждаем, однако он невоспроизводим, как невоспроизводимы формы, мотивы и внутренняя структура создавшей его творческой активности.
Подобные соотношения определяют место человека в мире в условиях господства инстинктивной деятельности, труда и творчества. Инстинктивная деятельность конституирует человека в качестве непосредственной части природы, силы которой обусловливают основные формы ее проявления. Труд как полная противоположность инстинктивной деятельности, напротив, знаменует собой резкое противопоставление человека внешней среде, стремление подчинить ее, воспринимаемую как чуждую силу, человеческим потребностям и нуждам. Творчество же представляет собой такую форму деятельности, в рамках которой человек становится воплощением сил природы, находящих в творящей личности высшую форму своего проявления.
Соотношение инстинктивной деятельности, труда и творчества могут быть представлены в виде схемы и таблицы, приведенных ниже.

Схема 1

instinctive work	labour	creativity
instinktive Taetigkeit	Arbeit (?)	Kreativitaet
(?)	travail (?)	creativite
инстинктивная активность	труд (?)	творчество

work (Arbeit, travail, труд)

Таблица I*

	Инcmинктивная деятельность	Labour (труд)	Creativity (творчество)
Побудительные мотивы деятельности	внутренние	внешние	внутренние
Характер деятельности	неосознанный	осознанный	неосознанный
Тип деятельности	биологический процесс	технологический процесс	самореализация личности
Содержание деятельности	воспроизводство природы	воспроизводство социальной структуры	воспроизводство творческой личности
Тип полученного материального продукта	неотчуждаемый и невоспроизводимый	отчуждаемый и воспроизводимый	отчуждаемый и невоспроизводимый
Взаимоотношения между человеком и природой	человек как часть природы	человек противопоставлен природе	человек как воплощение природы

Противопоставляя творчество труду, мы акцентируем внимание на специфических формах человеческого взаимодействия, адекватных creativity как форме деятельности. Как отмечалось, творчество побуждается стремлением человека к самосовершенствованию, его целью выступает сам человек как нечто большее, нежели то, что он представляет собой в настоящий момент80. В этом процессе главное значение имеет не деятельность по преобразованию вещной природы, а взаимодействие между индивидами, которое Д. Белл называет "игрой между людьми". Интерперсональные характеристики творчества являются основными для этого вида человеческой активности81. Как указывает А.Турен, "не существует опыта важнее этого взаимоотношения между индивидами, в котором и тот и другой реализуют себя в качестве субъектов"82.
Данная трансформация имеет огромное значение для понимания современного мира, по отношению к которому впервые за всю историю человечества можно сказать: je n'est pas moi. Важнейшее значение для построения картины современной цивилизации обретает обращение к субъективации, являющейся "противоположностью подчинения индивида трансцендентным ценностям: ранее люди находили отражение в образе Бога; отныне сам человек становится основой системы ценностей, поскольку творчество, являющееся его собственной целью, возвышает его над всеми формами зависимости"83. Находящееся сегодня на этапе своего становления84 новое общество "формирует интеллектуальную среду для возникновения мозаичной картины быстро сменяющих друг друга стилей жизни"85, что делает максимальное разнообразие индивидуального поведения одним из основных условий прогресса современного мира.
В отличие от проблематики постэкономической трансформации, вопросы теории труда и творчества могут быть адекватно проанализированы с использованием английской терминологии; при этом последовательное противопоставление "labour" и "creativity" в рамках понятия "work" позволяет придать существующим теориям более цельный и внутренне субординированный характер. Подчеркивая необходимость определения труда и творчества (в том числе и на уровне всецело субъективном), мы не стремимся исследовать их только лишь как социопсихологические феномены; нашей главной задачей было и остается осмысление их роли в процессе перехода человечества к постэкономическому состоянию. Поэтому речь пойдет прежде всего о месте и роли творческой деятельности в рамках современной хозяйственной системы.

* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
47 - См.: Etzioni A. The New Golden Rule. N.Y., 1996. P. 70, 76.
48 - См.: Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997. P. 37.
49 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 26.
50 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 214.
51 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 54.
52 - Bell D. The World and the United States in 2013. Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 8.
53 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997. P. 366.
54 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. P. 366.
55 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7, 20.
56 - См.: Rohwer J. Asia Rising. How History's Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996. P. 123.
57 - Garten J. The Big Ten. P. 22.
58 - См.: Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995. P. 232-234.
59 - См.: Weizsaecker Е. U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 271.
60 - См.: Weizsaecker E.U., von. Earth Politics. P. 127.
61 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995. P. 157-158.
62 - См.: Weizsaecker E. U.., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 189.
63 - Gore A. Earth in the Balance. P. 183-184, 189.
64 - См.: Thurow L.С. The Future of Capitalism. P. 1.
65 - Подробнее см.: Jackson Т., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.
66 - См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.
67 - См.: Соbb С., Halstead T., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.
68 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 74, 197.
69 - См.: Afheldt H. Wohlstand fuer niemand? Muenchen, 1994. S. 30-31.
70 - См.: Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86.
71 - См.: Weizsaecker E.U., von, Lovins А. В, Lovins L.H. Factor Four. P. 279.
72 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 5.
73 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 6.
74 - См.: McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 26-29.
75 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 7.
76 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. Wash., 1994. P. 528.
77 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1995. P. 335.
78 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 193.
79 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
80 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. November 3. P. 9.
81 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.
82 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.
83 - Norris F. 10 Years On, Lessons Of a "One-Day Sale". // International Herald Tribune. 1997. October 18-19. P. 16.
84 - См.: Kadlec D. Wall Street's Doomsday Scenario. // Time. 1997. August 11. P. 28.><BR
85 - См.: Ip G. Smaller Shares Loom Larger on Wall Street. // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 16.
-----------------------

Возникает вопрос, насколько экспансия творчества обусловлена современным материальным производством, рассматриваемым, с одной стороны, в качестве объекта приложения творческих способностей человека, с другой - в качестве материального основания, на котором только и возможно становление и развитие творческой деятельности. Не менее важен вопрос о влиянии знаний на социальные ценности и систему мотивации людей, о том, как на основе стремительного распространения информации происходит радикальное расширение возможностей человека, делающих творчество тем видом деятельности, который реально определяет характер наступающей эпохи.
Оценивая предпосылки становления творчества, следует отметить, что сегодня на этот глобальный по своей природе процесс в той или иной степени воздействуют фактически все происходящие в обществе изменения. Поэтому выделение преимущественно материальных, или объективных, и преимущественно интеллектуальных, или субъективных, предпосылок достаточно условно, и лишь призвано придать исследованию максимально структурированный характер.

2.3.1. Объективная составляющая: развитие материального производства и хозяйственных структур

Основное содержание явлений, наблюдаемых в сфере современного производства, заключается в становлении не экономически, а социологически регулируемого мира. Масштабность этого изменения огромна, и осмыслить его в полной мере очень сложно.
Так, О.Тоффлер пишет: "то, что сейчас происходит, следует охарактеризовать как радикальный пересмотр понятия производства и всех прежних принципов его организации"86. Применительно к хозяйственным организациям можно сказать словами Д.Белла, что "если вообразить непрерывную шкалу с экономизацией на одном конце и социологизацией на другом, то станет очевидно, что в течение последних тридцати лет корпорации неизменно двигались... в сторону социологизации"87. И хотя прогресс производства, будучи неизменным фоном, на котором происходит становление нового человека, по крайней мере до последнего времени был в большей степени причиной социальных трансформаций, нежели их следствием, хозяйство, ранее определявшееся техническими возможностями производства и экономическими возможностями потребителя, сегодня во все большей мере развивается под воздействием потребностей человека в самореализации как в потреблении, так и в производстве.
Первая значительная трансформация - сдвиг производства в сторону третичного сектора - была отмечена еще в классических работах по постиндустриальной теории88. Экспансия "экономики услуг" отражается прежде всего в реструктуризации занятости. Это очевидный и легко наблюдаемый факт: гигантские массы населения покидают сферу примитивного ручного и монотонного труда и вовлекаются в производство технологически сложной продукции или услуг. Если в 1850 г. 60% работающего населения США были заняты в сельском хозяйстве, то сегодня там находит применение менее 2,7% рабочей силы89; если в 1900 г. в США в сфере материального производства трудились около 13 млн. человек, тогда как в сфере услуг не более 5 млн., то к концу 80-х годов XX века эти показатели составляли 35 и 65 млн. соответственно90. Попытки представить данную тенденцию в качестве относительно несущественной91 выглядят весьма беспомощными.
Статистика показывает, что в последние десятилетия в динамике отраслевой занятости произошли два радикальных перелома: сначала прекращение роста абсолютного числа занятых в обрабатывающей промышленности, а затем - в строительстве и на транспорте. В начале 90-х годов все отрасли материального производства стали сокращать количество применяемой рабочей силы в абсолютном выражении. С 1980 по 1994 г. занятость в добывающей промышленности США упала более чем на 41%, в обрабатывающей промышленности - на 11%; в строительстве только с 1990 по 1994 г. снижение составило 4%, на транспорте он остался на прежнем уровне92. В европейских странах процесс абсолютного сокращения численности работников в обрабатывающей промышленности начался еще раньше: в ФРГ с 1972 г., во Франции - с 1975 г. И хотя отчасти это может быть объяснено тем, что в данные периоды доля работников, занятых в обрабатывающей промышленности, была в ФРГ и Франции несколько выше, чем в США, подобное положение вполне компенсируется тем, что и степень сокращения их численности в европейских странах в 70-е - 90-е годы оказалась значительно выше, чем в США93.
Однако, сам по себе факт снижения численности занятых в материальном производстве не позволяет понять всего масштаба происходящих перемен. Более последовательным является изучение того, как и в какой мере "переход от Второй волны развития производства к Третьей, более прогрессивной, сокращает... количество рабочих, имеющих дело с материальными объектами"94. Следовательно, нужен анализ данных, позволяющих вычленить категорию работников, занятых непосредственно в производственных операциях. В начале 80-х годов Д.Бэрч из Массачусетского технологического института (МТИ) определил, что доля таких работников в США не превышала 12%95. Позднее Т.Сакайя исчислил данный показатель для США в значении менее 10%, а для Японии около 12%96. При этом в Японии процесс идет в исключительно радикальной форме: занятость в промышленности, оцененная в середине 90-х годов на уровне около 30% общего числа работающих, должна по прогнозам снизиться к 2000 г. почти в 2 раза97, то есть в непосредственном производстве может остаться менее 5% населения.
Однако существуют и веские контрдоводы. Авторы, соревнующиеся в обосновании максимально низкого числа работников, занятых непосредственно в производственных операциях, забывают, что сама подобная категория свойственна не только вторичному сектору хозяйства. В сфере производства услуг также имеются люди, не столько вовлеченные в процесс непосредственного оказания услуг, сколько занятые созданием для него известных материальных предпосылок. И если в 90-е годы сложилось понимание того, что лишь половина промышленных рабочих обслуживают непосредственно производственные операции, то еще в середине 70-х Дж.Гершуни отметил идентичную картину, сложившуюся в третичном секторе, указывая, что в условиях, когда "примерно половина общего объема занятости обеспечивалась третичным сектором, менее четверти - 23,1 % - приходилось на сферу потребительских услуг"98. Между тем сегодня половина рабочей силы третичного сектора количественно соответствует общему объему занятости в обрабатывающей промышленности.
Следует отметить, что проблема перехода от хозяйства, ориентированного на создание материальных благ, к хозяйству, функционирование которого определяется производством услуг, имеет и обратную сторону, анализируемую гораздо реже. Рост занятости в третичном секторе не означает, что сфера материального производства переживает заметный упадок; справедливо скорее обратное. Научно-технический прогресс и информатизация, активно проникая в традиционные отрасли, приводят не только к тому, что многие страны в последние десятилетия активно наращивают производство материальных благ, не увеличивая при этом потребления энергии и сырья99, но и к тому, что данный рост происходит также и без привлечения дополнительной рабочей силы. В конце 80-х годов доля американского промышленного производства, соответствовавшая его общему объему 1973 г., обеспечивалась лишь 40% того количества рабочих, которое было реально вовлечено в производство накануне нефтяного кризиса; примером подобных же процессов может служить развитие компании "ЮСС", где в 1980 г. в сталелитейном производстве было занято 120 тыс. человек: через 10 лет это число сократилось в 10 раз при прежнем объеме выплавки стали, что было достигнуто за счет семикратного роста производительности физического труда100.
Данный пример не единичен; по статистике, количество занятых в крупнейших американских компаниях, входящих в список Fortune 500, между 1974 и 1996 гг. сократилось на 24 %, в то время как общая занятость в народном хозяйстве выросла на 43 %101. В связи с быстрым ростом занятости в тех отраслях, которые могут быть отнесены к постиндустриальным102, хорошо заметны тенденции к упадку и депопуляции традиционных промышленных центров. Так, Сент-Луис и Детройт за послевоенные годы потеряли от 20 до 40 % населения, тогда как Атланта и Денвер выросли в 2, а Хьюстон - в 4 раза103. "Материальное производство становится все более независимым от рабочей силы"104, причем эти тенденции оказываются весьма устойчивыми. Как отмечает П.Дракер, в ближайшие годы, "если не наступит тяжелый кризис, промышленное производство в США останется на уровне 23 % ВНП, то есть удвоится на протяжении последующих 10-15 лет. За этот же период количество его работников, вероятно, сократится до 12 % общего объема занятости"105. Таким образом, сервисной современная экономика является в большей мере по числу занятых в третичном секторе, нежели по доле создаваемого в ней общественного продукта.
За этими цифрами стоит еще один значимый процесс. Конечно, темпы развития сферы услуг сами по себе впечатляют. Если ВВП США за последние 35 лет вырос в 11,9 раза, то соответствующие показатели для всех отраслей материального производства, складского хозяйства и торговли располагаются по одну сторону данного рубежа (сельское хозяйство - 5,4 раза, добывающая промышленность - 6,75 раза, обрабатывающая - 7,4 раза, строительство - 9,57 раза, торговля - 11,2 раза), тогда как аналогичные цифры, характеризующие отрасли сферы услуг - по другую (органы государственного управления - 14,1 раза, коммуникации и связь - 15,43 раза, финансы и страхование - 15,78 раза, бытовые услуги - 24 раза)106. Но существует и иное явление, относящееся скорее к проблеме нового качества создаваемых в третичном секторе благ.
Несмотря на то, что у занятых в сфере услуг и в производстве информации отмечаются более высокие доходы, чем в материальном производстве, большая квалификация работников и значительная их удовлетворенность своей деятельностью, традиционные показатели производительности в третичном секторе оказываются значительно ниже, чем в обрабатывающих и особенно добывающих отраслях индустрии. Более того, если в 1960 г. выработка ВВП на одного занятого в третичном секторе составляла около 77,5% от выработки промышленного работника, то в 1992 г. этот показатель упал до 69,35%. Таким образом, на этом промежутке сравнительная производительность труда в сфере услуг (включающей также отрасли, производящие информацию и знания) снижалась на 0,35% в год, причем данный процесс имеет тенденцию к ускорению: аналогичный показатель для периода с 1980 по 1992 г. составляет уже 0,371%107.
Динамика соотношения вторичного и третичного секторов, и в первую очередь сокращение доли занятых в материальном производстве, показывает, что современное общество способно использовать все большую часть своего совокупного рабочего времени не для решения задач удовлетворения насущных нужд своих членов, а для обеспечения тех потребностей людей, которые еще совсем недавно не считались первоочередными.
Не менее важная черта современной трансформации состоит в растущей невоспроизводимости создаваемых как во вторичном, так и в третичном секторе благ. С одной стороны, развитие самого производственного процесса во все большей степени зависит от технологического и информационного прогресса, так как он позволяет снижать издержки и делать продукт более конкурентоспособным, а также обеспечивать постоянное обновление продукции, необходимое для выживания компании в современных условиях. С другой стороны, нужно отметить растущее значение спроса, становящегося все более разнообразным и выводящим так называемое "престижное потребление" в ранг одной из важных категорий, определяющих хозяйственное поведение.
Уникальность и невоспроизводимость значительного количества как материальных благ, так и услуг является одной из характерных черт современного
хозяйства. Говоря о невоспроизводимости блага или услуги, мы стремимся выделить их из числа продуктов массового производства. Одним из аспектов этого является индивидуальный характер самого блага, другим - специфический тип создающей его деятельности. Как в том, так и в другом случае возникают существенные препятствия для применения к оценке соответствующих благ принципов традиционной экономической теории, к чему мы подробнее обратимся в девятой главе нашей книги. Трудовая теория стоимости останавливается перед тем фактом, что многие блага сегодня не несут в себе ни издержек на воспроизводство, ни труда, могущего быть сведенным к простому труду; концепции, основанные на трактовках полезности и альтернативных издержек, сталкиваются с трудностями иного рода.
Следует отметить, что важнейшим фактором, обусловливающим невоспроизводимость создаваемых благ, услуг и информации, выступает проявляющееся в ходе их производства и потребления субъект-субъектное взаимодействие. Во-первых, создание наукоемкого продукта, не говоря уже об информации, в значительной мере идентично процессу общения его производителя с создателями иных знаний; этот диалог может быть очным или заочным, но именно усвоение информации, полученной другими исследователями, является процессом, тождественным формированию и накоплению нового знания. Во-вторых, потребление как информации, так и продукта ряда отраслей третичного сектора - в частности, образования, здравоохранения, а в еще большей степени сферы культуры - требует значительных усилий со стороны потребляющего субъекта, и эффект такого потребления может существенно различаться в зависимости от характера человеческого восприятия.
Услуги и продукты, воплощающие в себе субъект-субъектные взаимодействия, оказываются наименее воспроизводимыми и в наибольшей степени выпадают из ряда благ, которым может быть дана традиционная экономическая оценка. Между тем именно их производство является сегодня областью, демонстрирующей наивысшие темпы роста создаваемого в ней ВВП. Так, если с 1980 по 1993 г. в США рост ВВП в обрабатывающей промышленности составил в текущих ценах 1,8 раза, то соответствующий показатель в сфере традиционных услуг - в ремонтных работах, гостиничном бизнесе, бытовых и социальных услугах был выше лишь на 42%, тогда как в бизнес-услугах, образовании и здравоохранении такое превышение составило более чем 1,8 раза, а в производстве информации, юридических услугах, а также в шоу-бизнесе и индустрии развлечений - 2,2 раза108.
Все это лишний раз подтверждает тот факт, что массовое производство, управляемое законами, свойственными индустриальному обществу, быстро уходит в прошлое. Даже не говоря о том, что труд, применяющийся в традиционных отраслях, становится все более высококвалифицированным, отметим, что "в 1990 г. 47,4% работающего населения в США, 45,8% в Великобритании, 45,1% во Франции и 40,0% в ФРГ занималось обработкой информации либо в сфере материального производства, либо в сфере услуг, и число таких работников с тех пор неуклонно растет"109. Тем самым эконометрическая модель, определяющая предел занятости в информационных отраслях на уровне 50%110, может быть опровергнута уже в ближайшие годы.
Третьей чертой современной экономической системы является радикальное изменение организационной структуры, происходящее на фоне становления постиндустриального производства уникальных благ и услуг. Направление подобной реструктуризации хорошо описано О.Тоффлером, отмечающим, что главная современная трансформация связана с переходом от традиционных материальных ценностей к выходящим на первое место человеческим потребностям111, рассматриваемым во всем их многообразии. Особый драматизм происходящим изменениям придает то, что работники интеллектуального труда (knowledge workers) стремятся к профессиональной автономности и независимости. Они "являются не фермерами, не рабочими, не бизнесменами, а членами организаций. Они - не пролетарии и не считают, что их эксплуатируют как класс. Место их работы - будь то частная компания, больница или университет - никак не сказывается на их статусе... Работники интеллектуального труда не меняют своего экономического или социального положения - они меняют место работы"112. Именно тот факт, что все большее количество людей предпочитают "сотрудничать с компанией, например, обрабатывать для нее информацию, чем работать на компанию в качестве служащих"113, и определяет невиданный бум, переживаемый сегодня мелкими формами бизнеса, а также развитие индивидуальной занятости (self-employment).
К 1995 г. в США было создано около 20,7 миллиона семейных предприятий на дому114, подавляющая часть которых относилась к наиболее высокотехнологичным отраслям производства. В странах Европы рост индивидуальной занятости отмечается с середины 60-х годов; так, в ФРГ только между 1973 и 1980 г. она возросла в 1,5 раза115. Как следствие, позиции ведущих национальных производителей уже не являются столь мощными, как ранее; доля 500 крупнейших американских компаний в ВНП, составлявшая в 1970 г. 20%, сегодня сократилась до 10%, а экспорт в 1996 г. на 50% был представлен продукцией фирм, в
которых занято 19 и менее работников, и только на 7% - продукцией компаний, применяющих труд более 500 человек116.
В значительной мере все эти данные иллюстрируют развитие производства уникальных и невоспроизводимых благ, но в то же время они отражают и новую организационную тенденцию, с которой приходится считаться современным корпорациям. Понимание того, что компании, в которых не разделены собственность и участие, деятельность и контроль над ней, где существуют большие возможности для проявления ответственности и обеспечения саморазвития работников117, получают в современных условиях значительные экономические преимущества, вынуждает лидеров крупных корпораций основывать систему управления не на привычном иерархическом принципе, а на широком участии как менеджеров, так и "рядовых" работников в процессах принятия решений и изменения политики компании118. Последствия этих изменений далеко не однозначны. Повышая эффективность корпораций, подобная система в то же время развивает в работниках дух экспериментаторства и риска. В странах, где существуют сильные традиции индивидуализма и отсутствуют ярко выраженные патерналистские принципы, это зачастую приводит к выделению новых исследовательских и производственных структур, начинающих самостоятельную жизнь и нередко становящихся опасными конкурентами материнской компании.
Формы и направления развития современного производства являются наиболее отдаленными и опосредованными предпосылками развития творческой активности. Отражая естественную хозяйственную эволюцию, они подчеркивают роль и значение современных видов деятельности для ее прогрессивного развертывания. Рефлектируя элементы креативности, пробуждающиеся сегодня в человеке в массовом масштабе, новые производственные структуры выступают залогом становления творческой деятельности как основной характерной черты постэкономического строя. Уже на этом уровне исследования можно заметить, что в современных хозяйственных системах фактически не существует возможности того разделения "вещественных" и "личностных" факторов производства, которое часто предпринималось в условиях экономизированного общества. Именно стирание этой грани и является тем фактором активизации творческой деятельности, который в полной мере обеспечивается новыми формами производства.
Подводя некоторые итоги, отметим следующее.
Во-первых, несмотря на все существующие контртенденции, значительная часть совокупной рабочей силы перемещается в области хозяйства, основным видом деятельности в которых выступает не непосредственное взаимодействие человека с вещественными элементами природы, а доведение конечного продукта до потребителя. Тот факт, что общество способно направлять все большее количество своей рабочей силы в отрасли, "которые не производят благ (which manufactured nothing)"119, в сферу, где показатели традиционной производительности заведомо ниже, чем в первичных отраслях, показывает, что степень давления на человека необходимости, вызвавшей к жизни основные институты экономического общества, снижается.
Во-вторых, создание невоспроизводимых благ и услуг расширяет возможности индивида и требует развития его новых способностей не только в сфере производства, но и в сфере потребления. Феномен "прозьюмера", о котором говорит О.Тоффлер120, не исчерпывается лишь стиранием границы между рабочим и свободным временем. Происходит и более системная трансформация: прежде всего возникновение значительного сектора, в котором производство благ неотделимо от потребления других субъективированных условий производства, а усвоение производимой информации требует активной и деятельной позиции потребителя, его самостоятельных и весьма нетрадиционных усилий. Таким образом, расширяются прецеденты субъект-субъектного взаимодействия, служащего важнейшей предпосылкой творчества на личностном уровне. Развитие креативных сил человека проявляется и в процессе производства, где его стремление к самореализации радикально преобразовывает традиционные формы хозяйственных организаций.
В-третьих, современные тенденции в развитии материального производства, а также формирующиеся новые предпочтения и ориентиры производителей приводят к тому, что во всех развитых странах наблюдается радикальный отход от традиционных форм хозяйственной организации, экспансия мелкого производства и развитие индивидуальной занятости. Эти явления отличаются как от изменения структуры занятости, являющегося отдаленным "сигналом", свидетельствующим о возможностях экспансии творческой активности, так и от роста субъект-субъектных взаимодействий как наиболее очевидной формы "материализации" творчества, и оказываются первым примером проявления творческой деятельности, изменяющей основы современной социальной структуры.

2.3.2. Субъективная составляющая: рост человеческих возможностей

Современное хозяйство обнаруживает все большую зависимость от креативного потенциала человека. Творчество становится абсолютно необходимым как для развития самого процесса производства, так и для адекватного усвоения его результатов. Предпосылкой экспансии подобной активности является обеспечение условий, способствующих адекватному удовлетворению возникающего на нее спроса.
Во-первых, хотя прецеденты творческой деятельности существовали на всех этапах прогресса, и история изобилует тому яркими примерами; становление ее как фактора, способного противостоять экономическим закономерностям в масштабах всего общества, возможно только тогда, когда социум в целом и большинство его членов в отдельности достигают уровня благосостояния, достаточного для формирования иной системы ценностей, определяющей иерархию предпочтений человека.
Во-вторых, общество должно быть готово не только признавать стремление индивидов к развитию своих способностей, но и допускать в качестве новой базовой ценности современного социума адекватную творческой активности степень свободы. Как пишет по этому поводу О.Тоффлер, "люди старшего и среднего возраста все еще замкнуты в рамках образа жизни, почти не дающего им свободы выбора. У молодого поколения - поколения будущего - свобода выбора поистине безгранична. Новое общество, находящееся ныне в стадии формирования, создаст питательную среду для возникновения мозаичной картины быстро сменяющих друг друга стилей жизни"121.
В-третьих, важнейшей составляющей жизни современного человека становится постоянное усвоение и генерирование информации. Формирующееся сегодня общество является скорее не обществом профессионалов (совершенно прав Ф.Вебстер, отмечая, что "рост числа профессионалов, каким бы впечатляющим он ни был, не может служить достаточно веским основанием для вывода о наступлении новой эпохи"122), но обществом инноваторов.
Необходимо со всей категоричностью указать, что между степенью благосостостояния и уровнем творческой активности не существует однозначной зависимости. Творческая деятельность представляет собой феномен гораздо более сложный, нежели простая реакция человека на достижение определенного уровня богатства. Последнее, безусловно, способствует зарождению неэкономических ценностей123, но стать единственной или даже основной причиной развертывания творческой деятельности оно неспособно. Некая, причем достаточно жесткая, корреляция может быть установлена скорее между экономическими успехами нации и относительно абстрактным понятием "удовлетворенность жизнью"124, но к творчеству это не имеет прямого отношения.
Более правильным является исследование преимущественно материального или преимущественно нематериального характера мотивации деятельности. В этом случае особенно хорошо заметно, что не существует прямой зависимости между уровнем благосостояния и превалированием "постматериалистических ценностей", а в кругу наиболее обеспеченных членов общества материалистические ценности и устремления преобладают даже в большей степени, чем в других социальных группах125. Между тем прикладные исследования свидетельствуют, что носителями новых ценностей являются в основном представители поколения, вступившего в самостоятельную жизнь в 70-80-е годы. Они отличаются не столько очевидным достатком, сколько высоким уровнем образованности и стремлением к деятельности, обеспечивающей им общественное признание. Основной вывод в связи с этим звучит несколько неожиданно, но кажется нам абсолютно справедливым: "по самой природе вещей, постматериалистами становятся чаще всего те, кто с рождения пользуются всеми материальными благами, чем в значительной степени объясняется их приход к постматериализму"126; люди же, с юности стремившиеся добиться экономического успеха, гораздо реже усваивают творческие модели поведения и постматериалистические идеалы. В связи с этим переход к новым ценностным ориентирам может быть лишь постепенным. "Будучи однажды выбранными, ценности меняются очень редко"127. Р.Ингельгарт отмечает, что "постматериализм получил значительное развитие, но эта тенденция прокладывает себе дорогу в той мере, в какой старое поколение замещается новым (курсив мой - В.И.)"128.
Таким образом, материальное благосостояние, способствуя распространению постэкономических императивов, не может быть жестко обозначено в качестве одной из его причин, оставаясь скорее пусть и важной, но лишь предпосылкой следования таким императивам. Более существенными представляются два других обстоятельства.
Важнейшим фактором прогресса современного общества становится уже не только допускаемая, но в значительной мере приветствуемая и даже культивируемая хозяйственная и социальная свобода. Являясь проявлением той "социологизированности", о которой говорилось ранее, она становится как условием, так и результатом хозяйственного прогресса. На наш, взгляд, невозможно проследить жесткую причинно-следственную связь между развитием современных социальных институтов, становлением нового типа общественных ценностей и экономическим прогрессом: эти процессы исключительно тесно переплетены, и сегодня все больше кажется, что именно развитие личности выступает главной движущей силой хозяйственной эволюции. В этой связи характерно предпринимаемое А.Туреном разделение понятий развития и модернизации, подчеркивающее даже на терминологическом уровне, что сегодня без соответствующего роста свободы любой хозяйственный прогресс остается лишь модернизацией, не становясь собственно развитием129.
Значение свободы огромно. В ней наиболее полно воплощается стремление к самореализации и самосовершенствованию130, являющееся одним из фундаментальных признаков постиндустриального строя. Именно она в полной мере конституирует важнейшие черты современного общества131, поскольку без нее невозможно создание и распространение информации и знаний, которые в сегодняшних условиях становятся не только и не столько "самым демократичным источником власти"132, сколько основным условием производства. Как отмечает О.Тоффлер, "все экономические системы зиждутся на основе знаний, все коммерческие предприятия зависят от этого производственного ресурса... При анализе хозяйственных факторов экономисты и менеджеры обычно делают упор на капитал, рабочую силу и землю, игнорируя знания, хотя этот ресурс, частично
оплаченный, а частично используемый бесплатно, является в настоящее время важнейшим из всех"133. Чем большее значение приобретают для современного хозяйства знания, тем более четким оказывается понимание того, что в их основе лежит индивидуальная творческая деятельность, деятельность, порожденная свободой, выражающаяся в свободе и развивающая свободу. Развитие современных технологий радикальном образом разрушает многие барьеры, делая человека свободным от привычных форм общения, преодолевая традиционные ограничения пространства и времени134.
Эта своеобразная деструкция прежних форм человеческого сообщества не может рассматриваться, как это нередко делается, в качестве отрицательного явления, поскольку именно она дает возможность быстрого совершенствования и развития наиболее сложных и наиболее важных для современного общества индивидуальных навыков и способностей. Совершенно прав П.Дракер, когда пишет: "новшества не могут создаваться коллективно... Удачливые новаторы создают группы, но сами в них не работают, предпочитая творить в одиночку"135. Последнее обстоятельство обусловливает как то, что "новой обязанностью социума является материальное вознаграждение инициативы индивида"136, так и то, что "общество должно в большей степени ценить и уважать индивидуального предпринимателя, который начинает собственное дело, нежели человека, всецело принадлежащего какой-либо организации"137.
Знания всегда раскрепощали человека, и прогресс науки представляет собой один из тех немногих процессов, который не прерывался на протяжении всех этапов и эпох истории человечества. Однако изменения, привносимые в современный мир информационной революцией, становлением новой личности и быстрым прогрессом материального производства, позволяют сегодня применять знания преимущественно не к совершенствованию орудий труда, что в свое время вызвало промышленную революцию, и даже не к деятельности и ее организации, что стало причиной развертывания революции в производительности труда в начале нашего столетия, а к самим знаниям, в их качестве основного и самодостаточного производственного фактора138.
Когда знания стали самостоятельной силой, наука в полной мере доказала свою мощь в преобразовании природы, а владение информацией оказалось признанным условием достойного положения человека в обществе, возникла новая социальная реальность. В свое время Г.Честертон, рассуждая о традиции европейской философии, отмечал определенную утрату ею преемственности в период становления основ современного общества: "именно тогда была утеряна или нетерпеливо оборвана длинная тонкая нить, тянувшаяся из далекой древности; нить этого необыкновенного увлечения, свойственного только человеку - размышления (курсив мой - В.И.)"139. Стремление к мышлению было позднее радикально заменено стремлением к постижению информации, столь свойственным европейской науке XVIII-XIX веков с ее экспериментальным характером и широкими обобщениями. Сегодняшний переход, на наш взгляд, знаменует собой преодоление ограниченности этого последнего, и переход к приобретению опыта, основанного на собственной практике. Различия же между информацией и опытом являются не менее значительными, чем различия между знаниями, сохраненными на информационных носителях (recordered knowledge), и знаниями, воплощенными в сознании самих людей (knowledge in the heads of persons)140, знаниями как источником понимания мира и как условием его изменения в ходе повседневной деятельности человека. Вполне симптоматично поэтому то, что именно на данном этапе и началась гигантская революция в образовании, радикально изменившая облик современной цивилизации.
Стремление к образованию и знаниям как основным социальным приоритетам наиболее ярко проявилось после Второй мировой войны141.
Рассматривая данный процесс на примере США, можно видеть, что если в весьма благополучные времена, предшествующие Великой депрессии, на 100 работников приходилось только три выпускника колледжа, то в середине 50-х годов их число увеличилось до 18142; доля управленческого персонала на предприятиях возросла с 4% в 1940 г. до 14% в 1990143; количество ученых и персонала научно-исследовательских учреждений выросло более чем в 10 раз только с начала 30-х по середину 60-х годов144. Период непосредственно после Второй мировой войны был временем наивысших количественных показателей, характеризующих прогресс образовательной сферы и научных исследований. Все авторы исследований по теории постиндустриального общества отмечали этот бум как один из фундаментальных признаков рождения новой социальной структуры. Почти четверть работы Д.Белла145 посвящена детальному анализу распространения знаний и информации в американском обществе и сопутствующим этому социальным процессам.
В результате многие поспешили заявить, что фундаментальное классовое противоречие - конфликт буржуазии и пролетариата - уже преодолено и "того рабочего класса, который описан в "Капитале" Маркса, больше не существует"146. Различия в формулировках, применяемых сегодня разными авторами147, не изменяют кардинальным образом их подхода к осмыслению данной проблемы. Рассматривая знание в качестве основного производственного ресурса современного общества, А.Тоффлер вводит понятие "когнитариата" как новой социальной группы, способной заменить традиционный рабочий класс, утверждая, что "по мере развития экономики символов и знаков пролетариат становится когнитариатом"148. Однако, на наш взгляд, не следует недооценивать и проблем, которые неизбежно следуют за подобной трансформацией.
Во-первых, быстрый рост образования и совершенствования рабочей силы имеет свой предел. Хотя сегодня большинство стран - как наиболее развитые державы, так и государства, следующие по пути "догоняющего" развития, - испытывают явный недостаток в квалифицированных кадрах, развитие образования не удовлетворяет потребности хозяйства, не говоря уже о том, что некоторая часть населения остается вне процессов информационной революции. Так, несмотря на то, что в США в середине 90-х годов 12,5 млн. молодых американцев "после окончания средней школы учились в высших учебных заведениях"149, около 20% населения по-прежнему имеют образование от четырех до шести классов, причем доля низкообразованного населения остается стабильной с начала нашего столетия150. Аналогичная ситуация наблюдается и в быстро развивающихся странах Азии, где число студентов возрастает на 15 - 20% в течение каждых пяти лет, но и этого количества выпускников по-прежнему не хватает для стремительно развивающегося производства151; в то же время значительное число граждан этих стран имеют лишь самое примитивное образование.
Во-вторых, возникает новое социальное расслоение, которое сегодня может быть наиболее резко отмечено на примере противостояния развитых индустриальных стран и "третьего мира". Обычно, когда подчеркивают нарастающий разрыв между богатыми и бедными регионами планеты, говорят о том, что в развивающихся странах, где сосредоточено около 3/4 населения Земли, производится лишь 25 - 30% мировой промышленной продукции. Между тем это далеко не так страшно, как обстоятельство, что страны, представляющие 75% человечества, обладают сегодня лишь 3% мирового научного потенциала152. Поэтому в глобальном масштабе быстрый, но неравномерный, хозяйственный и социальный прогресс постиндустриальных наций может быть сопряжен с серьезными негативными процессами.
В-третьих, растущее обособление страт и социальных групп, представители которых являются носителями знаний и информации, становится все более заметным не только в мировом масштабе, но и внутри каждой из развитых стран. В последние годы все чаще отмечается, что наряду с развитием личности и экспансией творческой активности, быстрый рост интеллектуального потенциала работников и превращение пролетариата в когнитариат порождают новый тип социального конфликта. Как подчеркивает Р.Ингельгарт, "неэкономические ценности занимают все более важное место в программах национального развития и создают новую ось политической поляризации, лежащей в плоскости материализма и постматериализма и отражающей конфликт между фундаментально различными мировоззрениями"153.
Это же, только в других формулировках, отмечает и П.Дракер: "Центр тяжести в производстве, особенно в обрабатывающей промышленности перемещается с работников физического труда к работникам умственного. В ходе этого создается гораздо больше рабочих мест для представителей среднего класса, чем имелось ранее. В целом, данный процесс сравним по своему положительному значению с созданием высокооплачиваемых рабочих мест для производственных рабочих в течение последнего столетия. Иными словами, он не создает экономической (курсив мой - В.И.) проблемы, не чреват "отчуждением" и новой "классовой войной". Все большее количество людей из рабочей среды обучаются достаточно долго, чтобы стать работниками умственного труда. Тех же, кто этого не делает, их более удачливые коллеги считают "неудачниками", "ущербными", "гражданами второго сорта", и вообще "нижестоящими". Речь идет уже не о деньгах. Речь идет о собственном достоинстве"154.
Между тем, хотя проблемы, вызываемые накоплением информации и развитием революции в образовании, не носят чисто экономического характера, они не становятся менее важными; от того, что люди стремятся войти в новый доминирующий класс в первую очередь не ради повышения благосостояния155, а ради приобщения к более интересной и насыщенной жизни156, значение нового социального расслоения не становится менее принципиальным.
Таким образом, развертывание революции в образовании создает огромные возможности для экспансии творчества, подготавливая широкие социальные слои к восприятию креативных ценностей, а граждан - к реализации себя как творческих личностей. В общем и целом три фундаментальных процесса - повышение благосостояния большинства членов общества и обеспечение условий восприятия вступающим в жизнь человеком элементов постматериалистических ценностей и неэкономической мотивации; развитие социальной и политической систем в направлении обеспечения все большей свободы самовыражения личности и допущение элементов нетрадиционного поведения как необходимого условия развития индивида; распространение информации среди все более широкого круга людей, развертывание революции в образовании - все это подготавливает современного индивида к творческой деятельности, формирует его как человека постэкономического общества.
Данный процесс неизбежно обусловливает многочисленные противоречия, часть из которых мы попытались отметить. Сами условия становления системы постматериалистических ценностей, инертность человеческого сознания не могут не вызывать то менее, то более заметный, но при этом вряд ли легко преодолимый конфликт между поколениями. Стремление максимизировать проявления личности в условиях демократии не может не сопровождаться активизацией разного рода деструктивных движений, групп и общин, деятельность которых резко диссонирует с основными направлениями социальной эволюции. Распространение знаний и все более четкое формирование класса работников умственного труда несомненно будет сопровождаться новыми социальными конфликтами и воспроизводить расслоение общества, с той лишь разницей, что границы этих страт и принципы их выделения окажутся качественно отличными от тех, которыми привыкла оперировать традиционная социология.

86 - См.: Statistical Abstract of the United States 1995. Wash., 1995. P. 451.
87 - Baudrillard J. The Transparency of Evil. L.-N.Y., 1993. P. 26.
88 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 317.
89 - См.: Garten J.E. The Big Ten. P. 131.
90 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 23, 245.
91 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 2.
92 - Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 194.
93 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 160.
94 - См.: Smart В. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L.-N.Y., 1992. P. 39.
95 - См.: Boyle J. Shamans, Software and Spleens: Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.) - L., 1996. P. 3.
96 - См.: Baker G. Clinton Holds Out Vision of a "New Economy" for US. // Financial Times. 1997. October 28. P. 1.
97 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. Wash., 1994. P. 330.
98 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 308.
99 - См: Greider W. One World, Ready or Not. P. 285.
100 - Подробнее см.: Englisch A. Der Papst will den Euro und sein eigenes Gelt // Welt am Sonntag. 1997. Juli 6. S. 47.
101 - См.: Brzezinski Zb. Out of Control. P. 104.
102 - См.: Forester Т. Silicon Samurai. P. 15-16.
103 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 297.
104 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 73.
105 - Kemenade W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997. P. 33.
106 - Touraine A. Le retour de l'acteur. Essai de sociologie. P., 1984. P. 88.
107 - Meadows D.H., Meadows D.L., Renders J. Beyond the Limits. P. XIX
108 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 441-442.
109 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 20.
110 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 73.
111 - Forester T. Silicon Samurai. P. 199-200, 206.
112 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 334.
113 - См.: Palat R.A. (Ed.) Pacific-Asia and the Future of the World System. Westport (Ct.), 1993. P. 77-78.
114 - См.: Krugman P. The Myth of Asia's Miracle. // Foreign Affairs. 1994. No 6. P. 70.>
115 - См.: Smith P. Japan: A Reinterpretation. N.Y., 1997. P. 124.>
116 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 16.><
117 - См.: Gibney F. Stumbling Giants. // Time. 1997. November 24. Р. 55.><
118 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 211.>
119 - Krugman P. The Myth of Asia's Miracle. P. 70.>
120 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 85.>
121 - Rohwer J. Asia Rising. P. 79.>
122 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 45.>
123 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 245.>
124 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 122-123, 167.>
125 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 19.>
126 - См.: Daniels P. W. Service Industries in the World Economy. Oxford (UK) - Cambridge (US), 1993. P. 31.
127 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 39.>
128 - См.: De Вопо Е. Serious Creativity. N.Y., 1995. P. 18.>
129 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 77.>
130 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 17, 16.>
131 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 198.>
132 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 180; Drucker on Asia. P. 9.
133 - См.: Kemenade W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. P. 4, 6-7, 37.
134 - Morrison I. The Second Curve. P. 99.>
135 - Castells M. The Power of Identity. P. 124.><
136 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.><
137 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. P. 528.><
138 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.>
139 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1995. P. 335.
140 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. N.Y., 1992. P. 193.
141 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.
142 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.> <BR
146 - Drucker P.F. Concept of the Corporation. New Brunswick (USA) - L., 1993. P. 253.
147 - См.: Иноземцев В.Л. Очерки истории экономической общественной формации. М., 1996.
148 - Toffler A. The Third Wave. P. 40.>
149 - Toffler A. The Third Wave. P. 285.>
150 - Heilbroner R.L. Behind the Veil of Economics. N.Y., 1988. P. 23.>
151 - См.: Toffler A. The Third Wave. P. 287.
152 - Drucker on Asia. P. 161 - 162.
153 - См.: Robertson J. Future Wealth. A New Economics for the 21st Century. L. - N.Y., 1990. P. 25.>
154 - См.: Smart B. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L. - N.Y., 1992. P. 37.
155 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1973. P. 43.
156 - Подробнее см.: Saxby S. The Age of Information. L. - Basingstoke, 1990. P. 15 - 16.

2.4. Формы проявления творчества в современном обществе
Творчество не противостоит труду столь непосредственно, как услуги противостоят продуктам материального производства. Элементы творчества (creativity) и труда (labour) тесно слиты в продуктивной деятельности (work); разорвать это противоречивое единство фактически невозможно, и поэтому мы вынуждены акцентировать внимание на становлении определенных черт creativity в рамках современной work. Так как последняя представляет собой процесс, субъектами которого являются отдельные индивиды, общности людей, и весь социум в целом, формирующиеся элементы творчества не могут быть проанализированы иначе, чем через их объективные проявления на различных уровнях социальной структуры.

2.4.1. Элементы творчества и индивидуальное поведение

Творчество представляет собой прежде всего индивидуальный процесс. Порождаемое внутренними мотивами, стремлением личности к самосовершенствованию и самореализации, оно социально по своей природе, но индивидуально по своему характеру. Наиболее принципиальные проявления творческой деятельности мы видим в становлении новых стереотипов и внутренней мотивации поведения людей, в росте самостоятельности и автономизации современных работников, в формировании новых типов коллективов, объединяющих творческие личности образом, не приводящим к их унификации, а способствующим развитию способностей.
Преодоление ценностей, свойственных индустриальному обществу, становление новой системы стимулов и мотивов деятельности - это наиболее общая и легко констатируемая черта, привносимая развитием творческой активности в современные хозяйственные отношения157.
Данный процесс в значительной степени обусловлен прогрессом материального производства. Сегодня, когда "беспрецедентно большая доля жителей западных стран выросла в условиях исключительной экономической стабильности"158 и в силу этого избавлена от прямого давления примитивных материальных потребностей, творческая деятельность получает предельно широкие возможности для своего проявления. Фактически она формируется как результат любого развития современного хозяйства, приводящего "к переходу от экономики, направленной на удовлетворение лишь насущных потребностей плоти, к экономике, отвечающей и бесконечно разнообразным духовным потребностям"159.
Некоторые исследователи отмечают, что проявления творчества, связанные с нарастанием роли внутренних стимулов к деятельности и даже элементов бессознательного, порождены в первую очередь техническими факторами160; другие склонны подчеркивать значение меняющейся социальной среды, когда work предполагает прежде всего "работу на себя и своими собственными силами"161, и так далее.
В определенной мере каждый из авторов прав, ибо творческая деятельность подготавливается всеми сторонами прогресса производства, равно как и проявляется во всех аспектах его развития. Все более утверждается понимание того, что личная экономическая заинтересованность (economic self-interest), являясь важным побудительным мотивом человеческих действий в рамках индустриального общества, может быть использована для объяснения лишь самых простых экономических процессов; при анализе более сложных общественных взаимодействий неизбежны апелляции к мотивам преимущественно неэкономического характера162.
Активные дискуссии разворачиваются вокруг терминологического обозначения возникающей ценностной ориентации. Если в 70-е и 80-е годы большинство западных авторов вслед за Р.Ингельгартом163 характеризовали ее как "постматериалистическую", отмечая в первую очередь доминирование факторов внутреннего развития личности и интерперсонального взаимодействия над факторами высокой оплаты и социальной защищенности, то позже возникло понятие "экспрессивизм"164, вобравшее в себя и некоторые другие характеристики новой системы ценностей.
Наиболее терминологически близка предлагаемому нами подходу позиция О.Тоффлера, рассматривающего складывающиеся принципы мотивации прежде всего как завершенную "постэкономическую систему ценностей"165. В этом случае подчеркивается, что таковая преодолевает стандарты экономической эпохи, а не видоизменяет их.
Понимание того, что система убеждений состоит как из "экономической", так и из "неэкономической" составляющих, существовало еще с довоенных лет. В 1946 г. П.Дракер одним из первых начал их исследование в рамках теории управления, отметив, что "нужды в равной степени выражают экономические и неэкономические потребности и желания"166; в 70-е и 80-е годы неэкономические цели людей также неоднократно подвергались всестороннему анализу167, однако именно А.Тоффлер впервые рассмотрел современные нематериальные мотивы деятельности индивида не как неэкономическую составляющую его активности, а как элемент преодоления прежней экономической системы мотивации, как проявление не неэкономических, а постэкономических потребностей.
Все перечисленные понятия представляют собой различные обозначения одного и того же явления: перехода от реализации в деятельности преимущественно внешних побудительных мотивов к реализации мотивов преимущественно внутренних. О.Тоффлер считает, что последние проявляются в деятельности, которая "содержательна, интересна и полезна для общества"168; другие полагают, что система современной мотивации включает в себя "такие ценности, как творчество, автономность, отсутствие контроля (authority), приоритет самовыражения перед социальным статусом, поиск внутреннего удовлетворения, стремление к новому опыту (new experience), тяготение к общности, принятие участия в процессе выработки решений, жажду поиска (adventure), близость к природе, совершенствование самого себя и внутренний рост"169. Результатом же является, как правило, констатация имеющего место "перехода от "трудовой этики" к "жизненной этике", в рамках которой возможность получить образование создает условия для смены деятельности в любом возрасте и позволяет людям полностью использовать свой потенциал в производительной деятельности и на общественном поприще"170.
Активные исследования изменений в структуре человеческих ценностей начались в США и западноевропейских странах вскоре после окончания Второй мировой войны. Именно в конце 50-х - начале 60-х годов, когда хозяйственная жизнь в полной мере адаптировалась к мирным условиям, .. доминирующее положение экономических и материальных факторов в системе мотивации, ранее незыблемое, стало вызывать все большее сомнение. Причиной тому стали несколько обстоятельств.
Во-первых, в рамках самого индустриального производства и близких к нему по характеру производственных операций подотраслях третичного сектора материальные потребности большинства работников оказались удовлетворенными на уровне, в целом соответствующем их пожеланиям, и простая прибавка к заработной плате стала значить меньше, чем возможность располагать свободным временем или делать свою активность более разнообразной.
Новые стремления работников были сформулированы в известном императиве А.Маслоу, гласящем: "человек должен быть тем, чем он может быть; он должен соответствовать своей внутренней природе"171. Последнее предполагает прежде всего стремление человека к максимальному удовлетворению своих интересов как субъекта потребления и как свободной личности; с 60-х годов фиксируется рост значения досуга (leisure) и возможностей самореализации вне рамок производства: к началу 90-х годов более 55% американских служащих предпочитали отказаться от повышения по служебной лестнице, если таковое было связано с сокращением свободного времени, которое они могут проводить дома в кругу семьи, и фактически все работники были готовы на почти 5-процентное сокращение оплаты, если бы оно компенсировалось ростом свободного времени172.
Однако самореализация за пределами производственного процесса всегда страдает известной ограниченностью, так как профессиональная активность любого работника остается основным содержанием его жизни и должна быть в первую очередь усовершенствована с учетом изменившихся ценностей.
Во-вторых, внутренне мотивированная деятельность стала обнаруживаться и в рамках производства. В 60-е и 70-е годы, в эпоху перехода от индустриального общества к постиндустриальному, факторы самореализации еще не могли доминировать в самом производственном процессе, и поэтому на первые позиции в шкале ценностей вышли элементы социального и коллективного признания тех или иных достижений работника. Таковое не обязательно должно было сопровождаться повышением оплаты или продвижением по служебной лестнице; возрастающий авторитет человека и его влияние на происходящие в организации процессы шли, как правило, параллельно с упрощением организационной структуры компаний и уменьшением количества должностных градаций. Как отмечает М.Хэммер, "в организациях, где работают люди интеллектуального труда, звания присваивают очень редко... На протяжении всей своей карьеры сотрудники могут получить от силы одно или два звания, да и те скорее обозначают специальности, чем занимаемые ступеньки служебной лестницы"173. Широкая экспансия в полной мере неэкономически мотивированной деятельности в масштабах всего общественного производства началась в 80-е годы, когда в результате информационной революции производство стало освобождаться от рутинных операций, превращаясь в поле приложения творческих способностей работников.
В-третьих, новые возможности для своего развития творческая деятельность получает в рамках расширяющегося под ее же воздействием информационного сектора. Резкий рост престижа образования после Второй мировой войны и формирование нового класса современного общества - работников интеллектуального труда - факторы, основанные первоначально на вполне экономических мотивах, - в 70-е и 80-е годы приобрели самодостаточное значение. Если раньше превалировала экономическая оценка знаний, которые хотя и представляют собой нечто большее, нежели обычный товар, тем не менее включались в традиционную систему обмена, в результате чего, по словам Ж.-Ф.Лиотара, "знания в виде информационного товара как незаменимой предпосылки производства... [стали] ...одной из главных, если не самой главной, ставкой во всемирном соперничестве за власть"174; если успехи, сопутствовавшие предпринимателям и менеджерам, занятым в наиболее передовых отраслях информационного сектора, обусловливали стремление к знаниям как к фактору, открывающему блестящие перспективы получения высоких доходов и достойного социального статуса; если работники были готовы отказаться от непосредственного удовлетворения своих материальных потребностей и вкладывать значительные средства в обучение, полагая, что "не существует другой формы вложения капитала, способной окупить себя в десятикратном размере, принося в среднем 30% годового дохода в течение 30 лет"175, то в последние десятилетия подтверждается предположение, по которому "интеллектуальная деятельность должна быть мотивирована внутренне, а... традиционные поощрительные меры - например, денежные премии - теряют свое значение как побудительные мотивы"176.
Именно работники, занятые в информационном секторе хозяйства, науке, образовании, здравоохранении, политике и культуре, составляют социальную группу, наиболее восприимчивую к новым мотивационным факторам177. Как отмечал Дж.Гэлбрейт, "служение целям нации, государства или общества, стремление максимально использовать возможности, предоставляемые занимаемым положением, для достижения этих целей - таковы единственно приемлемые для них мотивационные факторы"178. Распространенность неэкономических целей среди служащих данной категории столь высока, что "работниками интеллектуального труда следовало бы руководить так, как если бы они были добровольцами"179. Последнее допускает общение с ними только как с равными партнерами: "сегодня организация не может требовать от своих работников лояльности; напротив, она должна заслужить их лояльность по отношению к себе"180.
Экспансия творческой деятельности радикально изменяет и внешние формы поведения людей, что, в частности, отчетливо проявляется в стремлении к автономизации. Данный феномен обладает сегодня исключительным значением по двум причинам: во-первых, он является условием мобилизации творческого потенциала работников, в результате чего ускоряются изменения в производственных технологиях и совершенствуются производимые блага и услуги; во-вторых, рано или поздно наталкиваясь в рамках корпорации на определенные пределы, творческие стремления все чаще служат причиной ухода работников интеллектуального труда из прежних хозяйственных структур.
Отметим, что с ростом доли работников, цели которых связаны с самореализацией и самосовершенствованием, в любой производственной структуре снижаются роль и возможности прежнего централизованного управления181, и тем самым, "чем более мы превращаемся в глобальное интеллектуальное общество, тем более высоких темпов, а не только масштабов преобразований следует ожидать"182.
Творческие стремления современного работника весьма очевидно проявляются в его желании "сотрудничать с компанией, но не работать на компанию в качестве ее служащего"183. Как справедливо отмечают И.Нонака и X.Такеучи, "на индивидуальном уровне всем членам организации должна быть дана возможность действовать автономно, насколько это позволяют обстоятельства. Предоставляя работникам большую автономность, организация повышает шансы появления новых возможностей; увеличивается также вероятность того, что у индивидов появится стимул к созданию нового знания"184. Превращение интеллекта и знаний в главные ресурсы производственного процесса, обусловливающее все меньшую зависимость работника от системы "фабричного" производства, ведет в конечном счете к деструкции ее основ. Как подчеркивает О.Тоффлер, "по мере перехода от машиноемкой к информационноемкой экономике, по мере того, как все больше важных видов деятельности начинает зависеть от индивидуальных услуг и манипуляций с символическими благами, крупные промышленные структуры начинают распадаться"185.
Начало 70-х годов характеризовалось не только быстрым развитием индивидуальной занятости, но и вызванными ею ростом квалификации и мобильности людей. Подавляющее большинство работников, непосредственно не связанных сегодня с крупными корпорациями, представляют сферу услуг или являются производителями информации; так, в Великобритании не более 13% таковых занимаются материальным производством186. Данный сектор хозяйства может действовать вполне автономно; его работники, будучи соединены с остальным миром компьютерными сетями, производят и потребляют в основном информационные продукты. Создание нуклеарных производственных единиц повышает спрос на услуги, ранее выполнявшиеся специализированными подразделениями крупных корпораций; таким образом, волна индивидуального предпринимательства неизбежно порождает эффект мультипликатора, все более разрушающего монополии крупных компаний. В результате нарастания данной тенденции к 1995 г. в США прогнозировалось создание около 20,7 млн. семейных предприятий на дому187, большая часть которых относится к наиболее высокотехнологичным отраслям производства; последнее подтверждается темпами экспансии информационных сетей, используемых индивидуальными работниками. В США к 2000 г. все условия для автономной деятельности (telework) будут созданы не менее чем в 25 млн. домашних хозяйств; в ЕС данный показатель достигнет к тому же времени 10 млн.188.
Творческая деятельность, вызывая развертывание подобных процессов, обеспечивает тем самым и широкие возможности для своего дальнейшего прогресса. Это выражается не только в том, что производство и потребление тесно переплетаются в явлении, обозначаемом понятием "presumption"*189, но и в том, что возникает новая этика трудового процесса, когда создаваемый продукт несет на себе отпечаток личности его создателя, когда невоспроизводимые блага, занимая все более значимое место в общем объеме производства, радикально подрывают существующие хозяйственные устои экономического общества. Согласно статистическим данным, более 63 % американцев, занятых в различных видах индивидуальной деятельности, очень удовлетворены своей работой, тогда как среди служащих корпораций подобный ответ дали только 47 %190. Как отмечает О.Тоффлер, "поэтапное развитие от ремесла к массовому производству и от него к новой высшей форме ремесла дает ключ к пониманию сверхиндустриальной экономики"191.
Отмеченные обстоятельства подтверждают растущую роль сущностных, креативных сил человека в обеспечении прогресса производства. Стремление выразить себя не только в свободное время, не только в качестве субъекта потребления, но в первую очередь в качестве создателя новых процессов, благ и продуктов становится одним из наиболее важных проявлений творческой деятельности в современном мире.
Мы полагаем, что стремление к автономности и самореализации не означает нарастания индивидуализма192. Даже выход работников за пределы компании, который может при определенных допущениях рассматриваться как желание более успешно двигаться к сугубо индивидуальным целям, воплощается, как правило, в создании новой хозяйственной общности. Действуя более эффективно, нежели прежняя, она способствует развитию всего общественного производства в целом, воспроизводя внутри себя не менее, а чаще всего даже более развитые формы совместной деятельности, нежели существовавшие в материнской структуре.
Ф.Фукуяма пишет: "свойственная американцам тенденция уходить из фирм, в которых они работают, и открывать собственный бизнес часто считается проявлением американского индивидуализма... Однако новые предприниматели редко действуют сами по себе. Обычно они покидают компании группами или быстро создают новые организации со своими иерархиями и субординациями. Эти последние требуют такой же степени взаимодействия работников и такого же уровня дисциплины, как и старые, а если достигают коммерческого успеха, то могут разрастись до гигантских размеров и просуществовать очень долго", совершенно справедливо заключая, что "американская демократия и американская экономика достигли таких успехов благодаря не индивидуализму и не коллективизму как таковым, а взаимодействию этих разнонаправленных тенденции"193. То же самое подчеркивает Ч.Хэнди: "Америка достигла благоденствия в силу того, что индивидуализм подкреплялся традицией доверять пусть менее удачливым, но разделяющим аналогичные системы приоритетов и ценностей гражданам"194.

2.4.2. Творчество и современная корпорация

В отличие от корпорации индустриального типа, представлявшей собой "властно координируемую ассоциацию"195, современная корпорация, становясь в значительной мере постэкономической как по своим целям, так и по применяемым для их достижения методам, "более не рассматривается как конкретное выражение капитализма, ..и ее скорее можно описать в терминах менеджмента рынков и технологий, чем в терминах рационализации классового господства"196. Модернизация корпорации представляет собой "часть более широкого преобразования социальной сферы в целом, которое происходит параллельно с кардинальными изменениями в технологической и информационной областях"197. Однако, в силу отмеченных выше обстоятельств, ее движение в сторону того способа социологизации, о котором говорил в свое время Д. Белл198, не исчерпывается обеспечением для работника максимальных социальных гарантий и пресловутой уверенности в завтрашнем дне, а предполагает его интегрирование в ту новую общность (Gemeinschaft), которой является современная компания. По словам М.Хэммера, "корпорация - это нечто больше, чем система технологических процессов, чем набор продуктов и услуг и даже чем группа людей, производящая какую-то работу. Помимо всего прочего, это - человеческое общество и, как и все другие сообщества, оно создает собственную разновидность культуры - корпоративную культуру. У каждой компании имеются свой язык, своя официальная история (мифология), свои герои и злодеи (свои легенды), как исторические, так и современные. Все это служит укреплению престижа ветеранов корпорации, приобщению новичков к ее духу и к принятым в ней особым формам поведения"199.
Сегодняшняя корпорация объединяет людей не в качестве простых источников физической энергии или придатков машин и механизмов, а прежде всего как творческих личностей. Поэтому она отличается от компаний эпохи капитализма в первую очередь своим социологизированным характером. Основной ее целью является не примитивно понимаемая функция заставить служащего взяться за работу, но "втянуть сотни тысяч людей в то, что является для них совершенно новой культурой со своими подразумеваемыми представлениями о времени, красоте и т. д."200. Это задача исключительной сложности, поскольку отношения компании с новыми участниками являют собой пример субъект-субъектного взаимодействия, взаимопроникновения культур, пример процесса в высокой степени творческого и неповторимого.
Базируясь на максимальном использовании креативного потенциала работников, современная корпорация использует для управления ими принципы, кардинально противоположные применявшимся ранее. Исследователи, описывающие методы управления в постмодернистском обществе, обращают внимание на разные их стороны и черты, но во всех работах неизменно обнаруживается противопоставление новых методов прежним и отрицание первыми вторых. Дж.Нэсбит и О.Тоффлер, Т.Кэннон и Д.Гарвей201, а вслед за ними десятки других современных авторов находят все новые и новые направления, по которым предпринимаются радикальные противопоставления, сводящиеся к констатации перехода от минимизации рисков, связанных с переменами, до максимизации возможностей, заложенных в переменах, от враждебных методов руководства к руководству, предполагающему сотрудничество, от высокой степени специализации к стиранию разграничительных линий между видами деятельности, от вертикальной системы подчинения к горизонтальной организации труда и так далее.
Характерно, однако, что большинство исследователей избегают обобщений относительно глубинной сущности происходящих изменений. Мы же хотим отметить, что все впечатляющие трансформации в недрах современных корпораций имеют своей основой изменение базовых характеристик тех активных субъектов, которые представлены на всех уровнях корпоративной структуры. Сущность скрывающегося за эволюцией сегодняшних компаний феномена, о котором фактически никогда не говорится прямо, может быть выражена следующей формулой: на смену руководства трудовым процессом приходит руководство творческим процессом, управление трудящимися индивидами заменяется управлением творческими личностями; именно это объясняет радикальные перемены в системе организации деятельности.
В условиях, когда информация становится главным производственным ресурсом, а стратегическое значение для организации приобретают "работники, обладающие знаниями, приобретенными за длительный период обучения, более специфическими и более отвлеченными, чем навыки физической или канцелярской работы, обучение которым, зачастую в обязательном порядке, организовывалось руководством в прошлом"202, задачей менеджера становится не непосредственное или опосредованное давление на работника ради выполнения им заданных технологией функций, а формирование условий, в которых тот способен самостоятельно синтезировать новые цели и достигать их. Особое значение, как справедливо отмечает П.Дракер, имеет сегодня поддержание оптимального соотношения между всемерной активизацией творческого потенциала работников и сохранением за руководителями корпорации или ее подразделений прав и возможностей принимать решения, касающиеся принципиальных путей и направлений ее развития203.
В этой связи следует отметить два важных процесса, характеризующих работников и менеджеров современной корпорации.
С одной стороны, деятельность работников интеллектуального труда может быть достаточно легко субординируемой в их собственном кругу. Высококвалифицированные специалисты обнаруживают столь высокую способность к самоорганизации, что автономность и самостоятельность отдельных работников, необходимые для проявления креативных черт личности, не приносят компании ущерба. В этой связи потребность в менеджерах как представителях специальной управленческой группы резко снижается. Примером может служить прогноз для Великобритании: определяя 10 лет назад необходимое к 2000 г. количество менеджеров в 3 млн. человек, эксперты сегодня останавливаются на цифре, не превышающей 2 млн.204. При этом снижение прогнозируемой потребности более чем в полтора раза происходит на фоне увеличения занятости в сфере услуг и информационном секторе, что подтверждает растущую самостоятельность современных работников и их способность создавать мобильные и эффективные сообщества, не требующие традиционного иерархического управления.
Относительное снижение роли менеджеров как отдельной социальной группы наблюдается сегодня во всех развитых странах, и его темп ускоряется по мере развития новых форм организации производственных процессов. В результате доминирующим оказывается представление об управлении как о необходимом зле, потребности в котором должны постоянно сокращаться205.
С другой стороны, эффективное управление сообществом творческих личностей требует от менеджеров совершенно иных, нежели прежде, качеств. Последнее обусловлено тем, что исполнение управленческих решений в структурах, предполагающих высокую степень автономности, зависит в большей мере от незыблемого морального авторитета руководителя в глазах работников, чем от его квалификации, как это было в прежних типах индустриальных компаний. Там, где раньше служащие трудились как наемные работники, движимые экономическими мотивами, уже одного факта, что менеджер представляет волю собственника компании, оказывалось достаточно для исполнения его решений. Там же, где работники требуют к себе отношения как к добровольцам, этого мало. Когда Т.Кэннон говорит, что компании наиболее успешно управляются теми, кто ими владеет, а не наемными менеджерами206, он глубоко ошибается. Приводя в качестве примера корпорации, во главе которых стоят Б.Гейтс, А.Роддик, Р.Бренсон и подобные им кумиры современного предпринимательства, он упускает из виду, что успех этих людей как менеджеров обусловлен отнюдь не тем, что они контролируют большую часть капитала своих компаний, а тем, что они, как основатели бизнеса, ставшего главным проявлением их креативности, несут за него высшую ответственность и имеют непререкаемый авторитет в глазах ее работников и контрагентов. Именно эти люди "обладают ключевыми знаниями об организации, являются носителями ее философии, передают из поколения в поколение ее мифы и формируют долговременные взаимоотношения со служащими и партнерами"207. Тот факт, что отношение новых предпринимателей к бизнесу как своему творению вызывает у работников большую приверженность целям организации, нежели отношение к ней как к своей собственности, также подтверждает идею, что одним из важнейших факторов развития современной корпорации становится творчество.
Принципы организации корпорации, оптимальным образом учитывающие как специфический характер ее работников, так и стоящие перед ней задачи, формировались на протяжении всего нынешнего столетия, и в их развитии можно, на наш взгляд, выделить четыре этапа, в целом соответствующие фазам становления творческой активности объединяемых ею людей.
На исходном этапе целиком господствовали принципы индустриальной организации, основанной на массовом производстве воспроизводимых благ и доминировании экономических мотивов и целей как у работников корпорации, так и у ее руководителей; естественным воплощением подобной системы были фордизм и сходные с ним принципы, ориентированные на достижение максимальной производительности и максимальных экономических результатов.
Между тем постепенно формировались элементы творчества, поначалу за пределами процесса производства. Возрастающие потребности людей в самореализации проявлялись в потреблении, что создало первые прецеденты преодоления массового производства как идеального типа организации хозяйственной структуры. В свою очередь это потребовало диверсификации производственных функций работников, результатом чего стало расширение и совершенствование форм мотивации продуктивной деятельности. Повышение производительности стало успешно достигаться не столько четким соотношением заработной платы и результатов труда, сколько созданием в рамках коллектива элементов "человеческих отношений", позволяющих работнику ощутить свою значимость для организации. Терминологически этот переход принято обозначать как дихотомию фордизма и постфордизма208.
Следующий шаг связан с усилением децентрализации, демассификации и фрагментации производства209. Эта тенденция становилась все более заметной по мере обретения работниками автономности и распространения индивидуализма210. Данные перемены ознаменовали переход к системе гибкой специализации, призванной быстро отвечать на новые запросы рынка и включающей в себя такие элементы, как оперативное изменение объемов производства211, подвижная кадровая политика212, быстро меняющийся парк машин213, гибкие технологические процессы и организационные формы214. Вызывая к жизни "децентрализованные и деиерархизированные системы управления"215, эти изменения подготавливали переход полномочий на возможно более низкий уровень и отвечали возрастающему творческому потенциалу и организаторским способностям работников. Оценивая подобные явления в их совокупности, Д. Белл говорил о них как о "революции участия" (participation revolution), разворачивающейся первоначально на уровне трудового коллектива, профессиональных союзов и общественных организаций, но способной в скором времени распространиться и на прочие формы совместной деятельности216; результатом же, по Л.Туроу, становится то, что ""служащие" теперь гораздо более свободны в принятии решений, чем это было в традиционных иерархических компаниях"217.
Отмеченные три этапа подготовили возможность перехода к четвертой фазе. Со стороны самой трудовой деятельности она отмечена перенесением акцента с отдельных производственных операций на процесс создания продукта в целом. В новых условиях основную роль приобретают скоординированные усилия работников, главной задачей которых является уже не модификация готового продукта, а максимальное совершенствование приводящих к его созданию процессов - от непосредственного производства до инновационных решений, имеющих к формированию конечного результата весьма отдаленное отношение218. Соответственно, креативной личности не задается непосредственное направление поиска, а предлагается широкая гамма возможностей для проявления своих способностей; в то же время индивидуализированная природа творческой деятельности уравновешивается ее коллективным характером. На сегодняшний день подобная форма труда представляет собой оптимальный тип организации творчества в рамках корпорации.
Как отмечает М.Хэммер, "к процессам нельзя больше относиться как к пасынкам бизнеса, безликим трудовым операциям, не заслуживающим уважительного отношения к себе. Теперь они должны занять центральное место в наших организациях. Процессы должны быть ядром, а не периферией системы управления и руководства компанией. Они должны оказывать влияние на все другие структуры и системы. Они должны формировать образ мыслей и взгляды людей; смещение акцента на процесс инициирует цепную реакцию, которая оказывает воздействие на всех, начиная от рядовых сотрудников и кончая руководством высшего звена. Старые роли исчезают или изменяются до неузнаваемости, и возникают совершенно новые"219.
Со стороны организации деятельности работников происходит особый переход от централизованного управления к модульной организации, в основе которой лежат "небольшие компоненты, соединенные во временные конфигурации"220. Разрушение прежней хозяйственной структуры и замена ее этой новой формой являют собой настолько существенные признаки современного производства, что О.Тоффлер считает допустимым определять супериндустриальное общество как "основанное на принципе достаточно устойчивой "структуры" и менее долговечных "модулей""221. Следствием становится качественно новый тип организации деятельности, позволяющий наиболее полно использовать стремление творческих работников к нововведениям и инициативам и переносить принятие ответственных решений на возможно более низовой уровень; при этом "необходимость вовлечения коллектива в данный процесс диктуется не политической идеологией, а осознанием того факта, что в ее нынешних структурных формах система не может эффективно реагировать на быстро меняющиеся внешние условия"222. Небольшая мобильная группа предоставляет наилучшие возможности для интерперсонального взаимодействия творческих личностей223, внутри нее легче всего возникает чувство коллективного действия, уравновешивающее индивидуалистические стремления, быстро формируются специфические мотивационные ориентации и этические ценности, в результате чего "на основе морального консенсуса у членов группы возникает взаимное доверие"224.
В социологии данные изменения рассматриваются как переход к командной, или, что кажется нам точнее, ассоциированной, деятельности (teamwork). Этот вид активности отличается от прежней формы организации труда в той же степени, в какой ассоциация (team) отличается от группы (group). Основным из таких отличий являются различные принципы соподчинения интересов и стремлений членов данных общностей. Если в индустриальной организации корпорация строилась на основе тех же принципов, на каких базировалось и общество (society), представляя собой его подобие, то сегодня производственные ассоциации являются в большей мере общностями (community)225. В соответствии с этим активность отдельных индивидов в составе подобной ассоциации осуществляется не на основе решения большинства, и даже не на основе консенсуса, а на базе внутренней согласованности (congruence) ориентиров и стремлений226. Впервые мотивы деятельности в значительной мере вытесняют стимулы227, а основанная на единстве (coexistence) мировоззрения и ценностных установок ее членов организация становится наиболее самодостаточной и динамичной формой производственного сообщества228.
Элементы производственных ассоциаций начали возникать в первой половине 50-х гг.229, однако широкое распространение подобная организационная форма получила лишь после кризиса середины 70-х, когда креативный потенциал значительной части работников позволил применять соответствующие принципы в массовом масштабе. Роль организованной в рамках производственной ассоциации деятельности очень велика; не говоря о снижении потребности в менеджерах как отдельной социальной группе230, и о том ускорении, которое она придает технологическому прогрессу231, следует в первую очередь указать на ее значение для подрыва фундаментальных основ экономической структуры. Во-первых, развитие модульной специализации и производственных ассоциаций повышает уникальность и невоспроизводимость создаваемых благ, затрудняя их традиционные стоимостные оценки. Во-вторых, подобные процессы усиливают зависимость руководства или владельцев корпорации от работников232, фактически создавая прецедент собственности не на условия производства, а на сам его процесс; это явление, все чаще называемое "process ownership", мы подробнее рассмотрим позже. В-третьих, с распространением внутренней мотивации членов подобных ассоциаций преодолевается восприятие ими своей деятельности как подлинно свободной, что в значительной мере способствует преодолению эксплуатации как субъективного в своей основе феномена.
Поэтому согласимся с теми, кто считает "самоуправляющуюся ассоциацию (self-managing team) высшей формой производственной деятельности"233 и полагает, что именно эта форма организации творческой активности станет основной в ближайшие десятилетия234.
Использование принципов модульной специализации приводит к результатам, значение которых трудно переоценить. Корпорация, ранее представлявшая собой вертикальную структуру, становится совокупностью коллективов, каждый из которых является фактически завершенной организацией со своими целями, ценностями, мотивами и лидерами235, коллективов, внутри которых невозможен иерархический принцип управления. Это в свою очередь неминуемо приводит к тому, что использование жесткой вертикального структуры становится невозможным и в корпорации в целом. Таким образом, смена дифференциации гомогенизацией236 ставит под вопрос само существование корпорации в ее традиционном виде. Весьма характерно в этом отношении определение, даваемое Г. и Э.Пинчот. Отталкиваясь от традиционного английского термина "enterprise", связанного именно с процессом организации компании как системы взаимосвязей и взаимозависимостей, они предлагают применять к современным организациям понятие "intraprise", считая, что таковые могут быть поняты только как самоорганизующиеся системы, предоставляющие своим членам дополнительные возможности и свободы237.
Развиваясь внутри производственных ассоциаций, новые принципы межличностного взаимодействия подготавливают становление радикально отличного от ныне существующего типа социальной структуры. В последние десятилетия весьма активно идет теоретическое осмысление данного процесса, приводящее к появлению все новых и новых определений, призванных уловить наиболее сущностные аспекты современной компании.
Понятия зрелой (mature238) и адаптивной (adaptive239, или adapting240) корпорации кажутся сегодня уже устаревшими. Особое внимание сосредотачивается не на степени инкорпорированности компании в систему социальных институтов, не на ее способности приспосабливаться к изменениям внешней среды, а на ее внутренней структуре и качествах ее персонала. В начале 90-х М.Педлер, Дж.Бургойн и Т.Бойделл ввели понятие обучающейся (learning) компании, определяя ее как организацию, постоянно модернизирующуюся на основе непрерывного обучения всех своих членов241; данный термин получил широкое распространение242 и применяется сегодня наряду с понятиями креативной243 и виртуальной244 корпорации.
Еще более важно то, что в ходе исследования структуры и характерных черт современных компаний наряду с появлением новых терминов идет процесс осмысления глобального характера происходящей трансформации. А. де Гюс впервые противопоставил современную корпорацию прежним формам производственных компаний как экономическим образованиям245; таким образом, уже высказывавшиеся ранее предположения о том, что компания постепенно утрачивает свой капиталистический характер246, сегодня уступают место пониманию развития современной корпорации как процесса, являющего одной из важнейших составных частей генезиса основ постэкономического общества.
Развитие корпорации представляет собой определенную проекцию общего вектора прогресса человеческой деятельности, позволяющую наблюдать, как пробуждение творческого потенциала отдельных личностей ведет к становлению нового типа социума, пронизанного постэкономическими принципами. Порождая систему модульной организации, корпорация обеспечивает условия для своей деструкции, для распада на новые структуры и общности, способные продолжить самостоятельное существование и стать мощными конкурентами материнской компании не только в сфере производства, но и в сфере совершенствования принципов внутренней организации и более полного использования творческого потенциала личности. Как считает Дж.Нэсбит, "работать в крупной корпорации уже не престижно. Работа в небольшой компании гораздо интереснее и приносит больше удовлетворения, так как предполагает более высокую степень личной ответственности сотрудника, и связана с его активным участием в решении задач, стоящих перед организацией... Наиболее квалифицированные работники переходят поэтому в малые компании или открывают собственный бизнес"247; удовлетворение же, получаемое ими в новых условиях, обусловлено прежде всего тем, что они являются уже скорее не служащими, а партнерами компании, дающей возможность максимального проявления способностей всех ее членов248.
Современные исследователи, как мы отметили, зачастую весьма односторонне трактуют внешние факторы давления на корпорацию как основные в нынешних условиях. Столь же односторонним представляется и весьма распространенное толкование вызова, который новые формы хозяйственных организаций бросают традиционным компаниям, как противостояния и борьбы мелкого бизнеса с крупными производственными структурами. Безусловно очевидны расширение индивидуальной занятости, развитие мелких производств, рост числа обособленных производителей информации и знаний, распространение мелкого производства в сфере услуг. Доля 500 крупнейших корпораций в ВНП США за период с середины 1970-х по начало 1990-х годов снизилась почти вдвое249 и продолжает падать. Однако экспансия мелкого бизнеса, воспринимаемая иногда как одна из основных современных тенденций, может встретить в будущем столь же объективные пределы, как те, на которые натолкнулись концентрация и централизация индустриального производства. Поэтому более важным мы считаем иное обстоятельство.
В течение последних 40 лет радикальным образом изменился сам состав списка крупнейших американских корпораций. Более трети из 500 фирм, составлявших элиту национального бизнеса, по тем или иным причинам вообще прекратили свое существование, еще около трети выбыли из списка, и лишь около 34% сохранили свои позиции*. Данный процесс в последние годы заметно ускорился: только между 1985 и 1994 годами список обновился на 40%250. Из 100 американских компаний, имевших в 1956 г. наибольшие показатели валового дохода, в соответствующем перечне в 1989 г. присутствовали лишь 29; для 100 крупнейших фирм за пределами США данный показатель составил 27251.
Весьма характерно в этой связи то, что между 1985 и 1994 гг. лишь менее половины новых корпораций, создававшихся в качестве крупных производственных единиц, достигли устойчивого развития, тогда как для мелких и средних компаний данный показатель превысил 70%252. Последнее означает, что новые структуры, создаваемые в результате выхода за пределы традиционных корпораций их наиболее мобильных подразделений, обладающих в высшей степени творческим персоналом, способным к нововведениям и риску, не только занимают все большее место на периферии современного бизнеса, но и радикально изменяют конфигурацию его основных звеньев.
Успехи мелкого бизнеса естественным образом преломляются в успехах компаний, которые, возникнув совсем недавно, уже стали лидерами в своих отраслях и странах. Между тем, поскольку нетрадиционные формы производства, не требующие сосредоточения значительного капитала, зачастую являются наиболее передовыми и достигают наибольших успехов, общая результативность компаний, использующих творческий потенциал и мобильность своих лидеров, оказывается гораздо большей, чем это можно предположить, изучая одни лишь соотношения производства на крупных и мелких предприятиях. А очевидные успехи новых корпораций отнюдь не исчерпываются рамками мелкого бизнеса: 15 из 20 самых богатых людей США представляют сегодня компании, возникшие в течение последних лет в самых высокотехнологичных отраслях - "Майкрософт", "Метромедиа", "Интел", "Оракл", "Нью Уорлд Коммьюникейшнз"253.
Следствием такой экспансии является быстрое распространение преследуемых лидерами бизнеса неэкономических целей на возникающие новые корпорации и на все общество в целом. Если раньше социальная ориентированность компании была по сути вторичной, так или иначе противореча целям максимизации прибыли, и создавала в первую очередь лишь соответствующий имидж ее владельцам*, то сегодня она становится одной из основных форм активности фирмы. Современная компания входит в круг организаций, "в совокупности образующих общество"254, в том числе и потому, что включает социальные цели в систему своих базовых ценностей, тем самым достигая высшей степени социологизации, и оказываясь социальной структурой даже в большей мере, нежели экономической.
Во-первых, корпорации, имея главным источником развития творческий потенциал своих сотрудников, являются в то же самое время и важнейшим инструментом формирования работников интеллектуального труда и других высококвалифицированных и самостоятельных тружеников. Инкорпорируя в себя новых работников, они осуществляют то непрерывное образование, необходимость которого для современного общества общепризнана.
Во-вторых, совершенствуя свою внутреннюю структуру, корпорации не только повышают результативность собственной деятельности, но и становятся источниками новых производственных форм, которые придают общественному производству дополнительный динамизм и не только обеспечивают возрастающую продуктивность деятельности, но и формируют дополнительные потребности в творческих работниках.
В-третьих, корпорации представляют сегодня наиболее мобильную часть социальных структур. Чтобы убедиться в этом, достаточно проанализировать взлеты и падения современных компаний, оценить их способность к реструктурированию, их реакцию как на внешние, так и на внутренние вызовы. Отвечая на изменения конъюнктуры и мотивации, корпорации в необходимой мере дестабилизируют и само общество, приводя в движение другие социальные институты и придавая им динамизм.
В-четвертых, корпорации выполняют важную роль, находясь на стыке сообщества организаций и самого общества как единого целого. Маcштабы деятельности многих из них, особенно оперирующих на международном уровне, соизмеримы с размерами национальных экономик, в силу чего общество стремится контролировать подобные фирмы все более тщательно. Вмешательство общества и государства в деятельность корпораций в большей степени делает их активность отвечающей принципам социальной ответственности, нежели деятельность других организаций и институтов.
Современная корпорация, под которой можно понимать не только промышленную компанию или институционального производителя услуг, но также научно-исследовательские учреждения и другие центры производства знаний, является одним из главных центров притяжения различных форм творческой активности. При этом отмечаемый многими исследователями рост индивидуального предпринимательства, выделение из промышленных компаний отдельных подразделений, становление новых производств и процветание мелкого бизнеса представляют собой лишь отдельную форму внешнего проявления творчества, которым пронизаны внутренние основы корпорации.

157 - См.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge (Ma.), 1991. P. 11.
158 - Arendt H. The Human Condition. Chicago - L., 1958. P. 61.
159 - См.: Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 185.
160 - Описание истории данного процесса см.: North D. Structure and Change in Economic History. N.Y. - L., 1981. P. 86.
161 - См.: Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. P. 55, 19.
162 - См.: Weber М. General Economic History. N.Y., 1966. Р. 207; Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. L., 1974. P. 17.
163 - См.: Heilbroner R. 21st Century Capitalism. N.Y. - L., 1993. P. 154.
164 - См.: Bishop M., Kay J. Does Privatization Work? Lessons from the UK. L., 1988. P. 33.
165 - См.: Bishop M., Kay J. Does Privatization Work? P. 33.
166 - См.: Bocock R. Consumption. L. - N.Y., 1993. Р. 78.
167 - См.: Blasi J.R., Kruse D.L. The New Owners: The Mass Emergence of Employee Ownership in Public Companies and What It Means to American Business. N.Y., 1991. P. 54.
168 - См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. L. - Thousand Oaks, 1996. P. 76.
169 - См.: Kuhn J.W., Shriver D.W., Jr. Beyond Success: Corporations and Their Critics in the 1990s. N.Y. - Oxford, 1991. P. 150.
170 - См.: Kuhn J. W., Shriver D. W., Jr. Beyond Success. P. 151.
171 - См.: Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. P. 182 - 183.
172 - См.: Drucker P.F. The New Realities. P. 172.
173 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 200.
174 - Kuhn J. W., Shriver D.W., Jr. Beyond Success. P. 150.
175 - См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 76.
176 - Drucker P.F. Post-Capitalist Society. P. 78.
177 - См.: Drucker P. F. The New Realities. P. 172.
178 - Galbraith J.K. The New Industrial State. L., 1991. P. 55
179 - Подробнее см.: Brockway G. P. The End of Economic Man. N.Y. - L., 1995. P. 145.
180 - По поводу конкретных механизмов данного процесса см.: Handy Ch. Understanding Organizations. L., 1993. P. 353 - 354.>
181 - См.: Durso G., Rothblatt R. Stock Ownership Plans Abroad. // Rosen C., Young K.M. (Eds.) Understanding Employee Ownership. N.Y., 1991. P. 169 - 196.
182 - См.: Coulson-Thomas С. The Future of the Organisation. L., 1997. P. 235.
183 - См.: Rosen С. Employee Ownership: Performance, Prospects, and Promise. P. 3.
184 - См.: Adams F.T., Hansen G.B. Putting Democracy to Work: A Practical Guide for Starting and Managing Worker-Owned Businesses. San Francisco, 1992. P. 171.>
185 - См.: Pinchot G., Pinchot E. The Intelligent Organization. P. 305 - 306.>
186 - См.: Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. P. 195.
187 - См., например: Vanek J. Crisis and Reform: East and West. Essays in Social Economy, Ithaca (NY), 1989. P. 115-137.><BR
188 - См.: Durso G.,. Rothblatt R. Stock Ownership Plans Abroad. P. 182
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
189 - См.: Adams F.Т., Hansen G.B. Putting Democracy to Work. P. 20, 171-172.
190 - См.: Morrison R. We Build the Road as We Travel. Philadelphia, 1991. P. 9.
191 - Frankel D. The Post-Industrial Utopians. Madison (Wi.), 1987. P. 49.
192 - Stehr N. Knowledge Societies. P. 84, 85.
193 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1976. P. 294.
194 - См.: Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. P. 125.
195 - См.: Thurow L.C. The Future of Capitalism. How Today's Economic Forces Shape Tomorrow's World. L., 1996. P. 281.
196 - См.: Forester Т. High-Tech Society. P. 2.
197 - См.: Gates В. The Road Ahead. P. 34.
198 - См.: Naisbitt J. Global Paradox. N.Y., 1995. Р. 99.
199 - См.: Toffler A. The Third Wave. P. 140.
200 - Gates B. The Road Ahead. P. 36.
201 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1996. P. 345.
202 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. Dynamics of Global Technology Leadership 1964 -2010. N.Y., 1997. P.125.
203 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 233 - 234.
204 - См.: Handy Ch. Understanding Organizations. P. 358 - 359.
205 - Drucker P.F. The Age of Discontinuity. P. 276.
206 - См.: Becker G.S. Human Capital. A Theoretical and Empirical Analysis with Special Reference to Education. 3rd ed. Chicago - L., 1993.
207 - См.: Stewart T.A. Intellectual Capital. P. 67.
208 - См.: Stewart T.A. Intellectual Capital. P. 101.
209 - См.: Boyle J. Shamans, Software, and Spleens. Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.) - L., 1996. P. 13.
210 - См.: Radin M.J. Reinterpreting Property. Chicago - L., 1993. P. 48.
211 - Crook S., Pakulski J., Waters M. Postmodernization. Change in Advanced Society. L. - Newbury Park, 1993. P. 114 - 115.
212 - Sakaiya Т. The Knowledge - Value Revolution. P. 66, 68, 68 - 69, 270.
213 - См.: Hammer M. Beyond Reengineering: How the Process-Centered Organization is Changing Our Work and Our Lives. N.Y., 1996. P. 77.
214 - Drucker P.F. Post-Capitalist Society. P. 66.
215 - См.: Poster М. The Mode of Information. P. 72 - 73.
216 - Hammer M. Beyond Reengineering. P. 92.>
217 - См.: Drucker P.F. The Changing World of the Executive. Oxford, 1995. P. 178.
218 - См.: Handy Ch. The Future of Work. A Guide to a Changing Society. Oxford, 1995. P. 83.
219 - См.: Beck U. Risk Society. P. 99, 100 - 102.
220 - См.: Drucker P.F. Post-Capitalist Society. P. 66.
221 - См.: Drucker on Asia. P. 148.>
222 - См.: Handy Ch. Beyond Certainty. L., 1996. P. 150 - 151.
223 - См.: Stewart T.A. Intellectual Capital. P. 211.
224 - См.: Radin M.J. Reinterpreting Property. P. 40 - 41.
225 - См.: Radin M.J. Reinterpreting Property. P. 196 - 197.
226 - См.: Pinchot G., Pinchot E. The Intelligent Organization. P. 142 - 143.
227 - См.: Ozaki R.S. Human Capitalism. The Japanese Enterprise System as a World Model. Tokyo, 1991. P. 19.
228 - См.: Drucker P.F. The Age of Discontinuity. P. 371.
229 - См.: Boyle J. Shamans, Software, and Spleens. P. 18.
230 - Handy Ch. Finding Sense in Uncertainty. // Gibson R. (Ed.) Rethinking the Future. L., 1997. P. 30; подробнее см.: Handy Ch. Beyond Certainty. P. 183 - 202.
231 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1976. P. 294.
232 - Подробнее см.: Иноземцев В.Л. Творческие начала современной корпорации. // Мировая экономика и международные отношения. 1997. № 11. С. 18 - 30.
233 - Drucker P.F. Concept of the Corporation. P. 204.
234 - Naisbitt J. From Nation States to Networks. // Gibson R. (Ed.) Rethinking the Future. L., 1997. P. 216.
235 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 331.
236 - См.: Davidson J. D., Lord William Rees-Mogg. The Sovereign Individual. P. 154.
237 - Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. 20st Anniversary Ed., N.Y. 1996. P. 224.
238 - North D. Structure and Change in Economic History. P. 24.
239 - Подробнее см.: Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N.Y., 1996. P. 225-226.
240 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. Р. 164-165.
241 - Galbraith J.K. The Good Society. The Humane Agenda. Boston - N.Y., 1996. P. 71.
242 - Galbraith J.K. The Good Society. P. 71.
243 - Heilbroner R.L. Business Civilization in Decline. N.Y. - L., 1976. P. 111.
244 - Подробнее см.: Toffler A. Future Shock. P. 449.
245 - Perkin H. The Third Revolution. Professional Elites in the Modern World. L. - N.Y., 1996. P. 215.
246 - См.: Robertson J. Future Wealth. P. 16.
247 - См.: Kantor В. Understanding Capitalism. How Economies Work. L. - N.Y., 1995. P. 105.
248 - См.: Offe С. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 287 - 288.
249 - См.: Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1981.
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
250 - См.: Inglehart R. The Silent Revolution. Princeton, 1977.
251 - См.: Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 98-102.
252 - См.: Touraine A. Pourrons-nous vivre ensemble? Egaux et differents. P., 1997. P. 109.
253 - Touraine A. Le retour de 1'acteur. Essai de sociologie. P., 1988. P. 96.
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
254 - Drucker P.F. Concept of the Corporation. P. 262.

Глава 3. Направления постэкономической трансформации

Когда основоположники марксизма наблюдали непреодолимый, как им казалось, кризис буржуазного общества, они справедливо полагали, что основы нового социального устройства естественным образом подготавливаются всем ходом эволюции предшествующего. Они называли коммунизм не целью, которая должна быть установлена, не идеалом, с которым должна сообразовываться действительность, а реальным развитием, устраняющим существующее состояние1. Когда в конце 60-х годов теоретики постиндустриального строя вводили в научный оборот новый термин, они отмечали, что речь не идет о картине целостного общественного строя, а об абстракции, отражающей направления и рамки современного развития2.
Мы говорим о постэкономическом состоянии в таком же смысле: как реальной структуры его еще нет, но оно естественным образом порождается всеми происходящими изменениями. Понятие "постэкономическое общество" - это научная абстракция, обозначающая совокупность принципов, которым, как представляется, лишь предстоит стать основными для социальной организации, приходящей на смену современной эпохе.
Постэкономическая трансформация знаменует не завершение формирования основ будущего общества, а лишь его начало. Здесь уместна историческая параллель с индустриальной революцией. Как известно, в середине и даже во второй половине прошлого века, то есть через 100 лет после развертывания промышленной революции, в большинстве европейских государств и США аграрный сектор по-прежнему обеспечивал больше половины ВНП. Однако уже тогда стало ясно, что альтернативный традиционному сектор начал быстрое и самодостаточное развитие, не оставлявшее прежнему типу хозяйства надежд на выживание. Аналогичным образом постэкономические тенденции уже демонстрируют открывающиеся перспективы преодоления становящегося ретроградным индустриального хозяйства и закономерностей экономической эпохи.

Мы выделяем три основных направления преодоления экономических закономерностей - подрыв отношений рыночного хозяйства; радикальное изменение форм и природы собственности; и, наконец, изменение содержания основного социального конфликта.

На протяжении всей истории капитализма и его противники, и апологеты постоянно говорят о вызовах этому строю. Опасность пролетарской революции сменилась глобальными проблемами, кризисы перепроизводства уступили место развитию информационного сектора. Между тем поскольку этот строй основан на принципах всеобщего товарного хозяйства, единственным радикальным вызовом ему может стать деструкция основ рыночного хозяйства как системы, нацеленной на получение и присвоение стоимости в качестве носителя всеобщего богатства, отделенного от потребительной стоимости благ и противостоящей ей.
В экономической теории рыночное хозяйство и товарное производство зачастую рассматриваются как идентичные явления. Поэтому все чаще возникающее стремление разграничить положения, касающиеся концепции рыночной экономики, и тезисы, относящиеся к теории производства и потребления высокотехнологичных и информационных благ, воплощается, как правило, лишь в призывах к замене "экономической теории товаров" новой "экономической теорией продуктов"3. При таком подходе в теорию рынка и товарного производства наряду с понятиями "рыночные товары и изделия" вводится термин "продукты", обладающий столь широким значением, что его плодотворное применение в рамках какой-либо прикладной концепции представляется невозможным. Мы предлагаем иной, более последовательный путь, основанный на теоретическом противопоставлении терминов "рыночное хозяйство" и "товарное производство" - понятий взаимосвязанных, но не тождественных.

3.1.1. Рыночное хозяйство и стоимость: к определению понятий

Товарное производство обозначает чрезвычайно широкий круг явлений, описываемых в рамках единственного предположения: в обществе существует определенное разделение труда, и создаваемые тем или иным субъектом хозяйствования блага могут быть обменены на иные товары, удовлетворяющие его потребности. Целью обмена выступает максимизация присваиваемых потребительных стоимостей и формирование той их структуры, которая в наибольшей мере отвечает стремлениям хозяйствующего субъекта; основа количественного соизмерения товаров при этом может быть любой - от исчисления трудовых затрат до субъективной оценки полезности блага.
Напротив, рыночное хозяйство представляет собой систему, в которой производство товаров осуществляется как производство некоей всеобщей ценности, а сами они выступают воплощением всеобщего эквивалента, обычно называемого стоимостью. Условием формирования основ этого типа хозяйства является распространение принципов товарного обмена не только на большую часть потребительных благ, но и на все основные условия и ресурсы производства. Именно поэтому оно возникает на этапе, когда эпоха прогрессивного развития экономического общества приближается к завершению. В отличие от товарного производства, цель рыночного хозяйства заключается в максимизации присвоения стоимости как воплощения богатства, а принципы обмена основаны на соизмерении стоимости обмениваемых товаров. Превращение товарного производства в рыночное хозяйство привело к полному доминированию принципов экономического общества. В свою очередь, устранение элементов рыночного хозяйства и воссоздание системы отношений товарного производства как инструмента перераспределения потребительных стоимостей выступает важнейшей характеристикой постэкономической трансформации.
Рыночное хозяйство кардинально отличается от товарного производства тем, что в его рамках безусловно наличествует всеобщий эквивалент, соизмеряющий стоимость производимых благ, причем растущий темп присвоения этого эквивалента тем или иным хозяйствующим субъектом отражает растущее благосостояние последнего. Цель же товарного производства ограничивается ростом присвоения конкретных потребительных стоимостей, поэтому в данном случае нет необходимости в эквиваленте, соизмеряющем товары. Таким образом, основное различие товарного производства и рыночного хозяйства состоит в отсутствии или наличии фундаментального эталона для соизмерения благ, придающего обмену ими эквивалентный характер.
Вот почему преодоление рыночной экономики не требует устранения обмена материальными и нематериальными благами; последнее было бы абсурдным, так как информация и знания обретают подлинную ценность лишь в условиях максимально широкого их потребления всеми членами общества. Главный вопрос заключается в освобождении обмена от довлеющего над ним эквивалентного стоимостного характера, в преодолении господства меновой стоимости над стоимостью потребительной.
Сегодня, не отказываясь от прежнего стремления к максимизации того удовлетворения, которое всегда было и всегда останется целью любой осознанной активности, людям все более свойственно получать его вне сферы роста материального потребления. В этом мы видим первый основной фактор, подрывающий принципы жизнедеятельности "экономического человека". Это имеет своим следствием невозможность определения стоимости как объективной категории; если ранее индивидуальные потребности в материальных благах, сталкиваясь с ограниченностью их предложения, создавали и поддерживали состояние рыночного равновесия, то потребности нового типа, формирующиеся на основе стремления личности к самореализации, уже не создают тех усредненных (общественных) потребностей, которые, балансируя со столь же усредненными (общественными) издержками, определяли бы пропорции обмена. Более того, люди, ориентированные на развитие собственных способностей и собственной личности, способны считать полезными для себя действия, не преследующие материальной выгоды и не согласующиеся с традиционными принципами "экономического человека". Таким образом, с переходом к постэкономическому обществу ндивидуальные полезности проявляются per se, а не посредством трансформации в объективные общественные оценки.
Это изменение оценки полезности тех или иных благ подготовлено в первую очередь технологическим прогрессом. Обеспечив в развитых странах высокие стандарты жизни, современное производство вывело на первый план факторы, хотя и известные ранее, но обретающие в новых условиях совершенно иные формы проявления. Главный из них - распространение знаний и информации в качестве непосредственного производственного ресурса. Это второй основной фактор, подрывающий традиционные стоимостные отношения. Если новая мотивация деятельности "отменяет" прежнюю субординацию потребностей, лишая как индивидуальную, так и общественную полезность их количественной определенности, то экспансия новых производственных факторов делает невозможной квантификацию издержек производства и затрат труда, с которыми связано создание того или иного блага. Это связано с тем, что, во-первых, информация представляет собой такое условие производства, которое не потребляется в производственном процессе и может использоваться в неограниченном количестве воспроизводственных циклов. Во-вторых, процесс передачи информации основан на субъект-субъектных взаимодействиях и невозможен без соответствующих усилий не только ее производителя, но и потребителя. В-третьих, создание знаний, которые, как подчеркивают многие авторы, далеко не тождественны информации, представляется процессом сугубо индивидуальным, и ценность знания не может быть определена исходя из "стоимости" произведшей ее "рабочей силы". В-четвертых, информация, имеющая свойство безгранично распространяться, характеризуется не редкостью, а избирательностью, в результате чего, даже приобретя формальные права на информационный продукт, то есть став его собственником, не каждый может им воспользоваться, ибо для этого требуются целый набор качеств, отличающих современную личность. Таким образом, в условиях хозяйства постиндустриального типа формируется ситуация, в которой никто не может определить ни общественные, ни даже индивидуальные усилия и издержки, воплощенные в том или ином продукте, выходящем на рынок.
Современная технологическая революция радикально преобразила не только процессы производства и потребления, но и мотивы человеческой активности, а также критерии, которыми определяются основные потребности личности. Однако это смещение приоритетов почти не затронуло экономическую теорию, так как идея подрыва стоимостных отношений - нонсенс в рамках economics, привычно оперирующей с ценами благ и не рассматривающей их глубинной природы.
Говоря о стоимости, мы всегда сталкиваемся не с объектом, но с отношением, причем оно может проявляться как на субъективном, так и на объективном уровне, быть как внутренним, так и внешним, как внутриперсональным, так и социальным. Стоимость как value является более цельным и комплексным понятием, чем стоимость, так как в первом случае феномен value в той или иной мере присутствует везде, где имеет место процесс evaluation, а рамки такового весьма широки. С этой точки зрения в русскоязычной терминологии может быть полезной дихотомия понятий стоимости и ценности. Далее мы будем анализировать преодоление стоимости, а не value.
Первым этапом формирования value (ценности) было становление производства как осознанного процесса. Каждый субъект производства, движимый своими материальными потребностями, проводил сравнительную оценку потребности в том или ином продукте и усилий, необходимых для его создания; по сути дела, сравнивались эффект от потребления того или иного блага с эффектом от его не-производства. Это идеальное действо представляется первым примером evaluation, и именно оно определяло, имеет ли тот или иной продукт индивидуальную ценность. Мы считаем данное обстоятельство очень важным, так как стоимость, проявляясь в обмене, не создается таковым; "прежде чем одна вещь заменит другую в процессе обмена, они обе должны существовать и обладать стоимостью... как предшественницей обмена, как главным условием, без которого обмен не может иметь места"4. Таким образом, индивидуальная ценность продукта, будучи непосредственным разрешением противоречия между потребностями и производством, является самой простой потенциальной формой стоимости, существующей в значительной степени даже до процесса производства и инициирующей его как свое собственное следствие.
Второй этап связан с окончанием производственного процесса и обретением готового блага. На этом этапе гипотетические усилия, ранее соизмерявшиеся с индивидуальной потребностью в продукте, материализуются в конкретном труде, в то время как сама потребность может быть удовлетворена за счет созданного продукта, для обозначения которого с определенной степенью условности может быть применено понятие потребительной ценности (use-value). Данный этап не предполагает того регулярного обмена, в котором стоимость может быть квантифицирована в ее классическом смысле; здесь лишь потенциальная индивидуальная ценность продукта превращается в его актуальную, но по-прежнему индивидуальную ценность. Именно здесь возникают прецеденты обмена, в ходе осуществления которых ценность впервые выступает не только как актуальная индивидуальная ценность, но и как актуальная интерперсональная ценность. Такое явление было названо многими исследователями дарообменом5, и сегодня становится очевидным, что не только период гибели примитивных общин, но и современная нам экономика в значительной мере характеризуются подобным феноменом6. Характерным признаком подобной системы является неподверженность его традиционной квантификации: уже затраченный производителем конкретный труд противостоит его потребности в имеющемся у контрагента продукте, но не самому продукту как таковому; обмен служит именно удовлетворению потребности, но не максимизации полезности.
Только на третьем этапе актуальная интерперсональная ценность может быть признана тем, что традиционно считается стоимостью. Место конкретного труда, создающего благо как индивидуальный продукт, занимает абстрактный труд, формирующий результат производства как благо, требующее общественной оценки. Потребительная ценность как характеристика, подтверждающая саму возможность применения того или иного продукта, замещается полезностью. Стоимость определяется как отношение воплощенного в благе абстрактного труда к его общественной полезности.
Здесь легко заметить наши расхождения с традиционной марксистской теорией. Во-первых, мы не следуем противопоставлению меновой стоимости потребительной: первая является категорией только общественного хозяйства, тогда как вторая имеет смысл и в условиях индивидуального производства. Во-вторых, в рамках нашего подхода выглядела бы странной дихотомия потребительной стоимости и стоимости, поскольку последняя представляет собой отношение, в отличие от первой, не выходящей за рамки объекта. В-третьих, категорию полезности, используемую в марксизме только в связи с рассмотрением цены производства, мы трактуем более широко, полагая, что она воздействует на сами основы стоимости, а не на ее количественную модификацию. В-четвертых, историческое, а не абстрактно-логическое исследование этапов становления стоимостного характера обмена позволяет определить направления развития форм обмена в будущем.
Наш подход к стоимости как к явлению, порожденному развертыванием противоречия между потребностями и производством, открывает возможность для обнаружения первого ограничивающего ее развитие фактора. Будучи объективизацией субъективных оценок, опосредующих активность человека как фактор материального производства, стоимостные отношения на любой стадии своего развития базируются на материальной мотивации субъектов производства. Это положение сильно завуалировано в рамках марксистской доктрины, где в понятии use-value устранено какое бы то ни было отношение потребительной стоимости к материальным целям и потребностям человека. Говоря о том, что стоимость существует как атрибут общества, основанного на материалистической мотивации, мы не утверждаем, будто она ограничена материальным производством. Мы лишь отмечаем, что стоимостью обладают продукты, производители и потребители которых (даже если таковые воплощены в одном и том же субъекте) относятся к их созданию и потреблению как к средству удовлетворения своих материальных интересов.
Поэтому второй важный фактор, ограничивающий развитие стоимости, связан с ролевой системой, в которой человек способен отождествить себя с субъектом либо производства, либо потребления. Считая, что "абстрактный производитель - это человек, олицетворяющий меновую стоимость", а "абстрактный индивид (личность со своими потребностями) - это человек, олицетворяющий потребительную стоимость"7, Ж.Бодрийяр допускает существенное упрощение ситуации, однако сам подобный подход кажется нам верным в том отношении, что, хотя производство и потребление, приводящие к формированию стоимостной или протостоимостной оценки, могут сочетаться в человеке как едином субъекте, способном к разной деятельности, они не могут быть сочетаемы в нем как в субъекте одной определенной активности. Мы имеем в виду, что стоимостные оценки в любых их формах отражают противостояние, а не взаимопроникновение производства и потребления и не могут быть использованы по отношению к процессу, производительная и потребительская стороны которого не разделены самим его субъектом.
Данные два фактора отражают то обстоятельство, что стоимостные оценки, сформировавшиеся на некотором уровне социализации и объективизации индивидуальных интересов и мотивов, могут быть преодолены посредством их прогрессирующих де-социализации и де-объективизации в условиях становления постэкономического общества. Подобные процессы, на наш взгляд, являются теми реальными причинами, под воздействием которых отношения стоимости и основанное на них современное товарное производство могут претерпеть преобразования, выводящие их за рамки не только буржуазного, но и индустриального типов социума.
Необходимо остановиться и на более конкретных моментах, характеризующих те формы производства и потребления, которые вызывают к жизни, поддерживают существование традиционных стоимостных отношений. Обращаясь к производству, обратим внимание на два обстоятельства. Во-первых, абстрактный труд, воплощающийся в благе, обладающем стоимостной оценкой, должен обладать свойством редуцируемости; при этом важно не столько искать формулы сведения разных видов труда к "простому" труду, сколько сосредоточиться на повторяемости данного трудового процесса в иных пространственно-временных условиях. Если такая повторяемость имеет место, квантифицируемость затрат труда не вызывает сомнений и соответствующий продукт может быть воспроизведен, а отношение абстрактного труда, затрачиваемого на подобное воспроизводство, к общественной полезности данного блага определит его стоимость. Во-вторых, прочие факторы, используемые в производственном процессе, также должны вовлекаться в него как воспроизводимые ресурсы с достаточно определенными общественными оценками. Здесь мы сталкиваемся с феноменом естественной редкости.
Процессы потребления также становятся все более сложными и все менее обусловленными материальной стороной жизни. Чтобы потребление тех или иных благ вызывало отношение к ним как к "квалифицируемым полезностям", должны соблюдаться два основных условия. С одной стороны, потребности должны быть воспроизводящимися, как должно быть воспроизводящимся и производство соответствующих продуктов. Этот вопрос следует рассматривать исключительно на социальном уровне, так как, хотя некоторые потребности воспроизводятся на личностном уровне постоянно (например, потребности в пище, одежде, и т.д.), а некоторые характеризуются своего рода дискретностью (как потребность в воздвижении надгробного монумента), и те и другие могут быть признаны совершенно равными и идентичными en masse. С другой стороны, полезность отражает развивающиеся материальные потребности, характеризуя одну из сторон противоречия между производством и потреблением, а именно ту, которая может быть названа потребностями (needs). Выходя за пределы, определяемые рациональными материальными потребностями, стремления человека смещаются от needs к желаниям (wants, или desires8); объекты таких желаний характеризуются уже не потребительной стоимостью, а тем, что многие современные авторы стремятся квалифицировать как символические ценности (sign values9), отмечая тем самым нетрадиционный характер потребления ряда благ и полагая, что экспансия такого потребления должна означать не что иное, как "извращение политической экономии"10. Не присоединяясь к столь решительным заявлениям, отметим, что сама проблема безусловно существует и ее присутствие лишь служит дополнительным свидетельством того, что категория стоимости модифицируется сегодня под влиянием большого количества разнообразных факторов.
Еще раз отметим, что предлагаемый нами "ограничительный" подход к стоимости представляется оптимальным в силу того, что в условиях становления постэкономической системы необходимо прежде всего исследовать источники тех хозяйственных и общественных трансформаций, которые составят само содержание жизни ближайших поколений, а не стремиться объявить таковые несущественными, а принципиальные основы рыночной экономики - вечными и нерушимыми. Подчеркнем, что в той же степени, в какой процесс становления и прогрессивного развития стоимостных оценок и отношений был идентичен процессу становления и развития общественного производства и протекал параллельно с процессом социализации производителей, деструкция этих отношений обусловлена прежде всего индивидуализацией человека в его качестве как производителя, так и потребителя, имманентно присущей нашей эпохе. Революция, которую многие ожидали как социальную, проявляется как де-социализация. В этих условиях стоимость как явление, присущее хозяйству, основанному на производстве воспроизводимых материальных благ и предполагающему утилитарную мотивацию человеческой жизнедеятельности, устраняется столь радикально, как того не предполагали революционеры прошлых десятилетий.
Анализ процесса устранения стоимости и подрыва рыночных отношений имеет два аспекта. Во-первых, выяснение сущности, значения и перспектив развития стоимостных отношений с точки зрения фундаментальных принципов политической экономии. Во-вторых, рассмотрение не столько самой стоимости как противоречивого единства объективных и субъективных характеристик, сколько представлений о ней современного человека. Мы попытаемся соотнести понятия стоимости и ценности, благосостояния и богатства, потребностей и полезности, рассмотреть феномен товарного фетишизма под углом зрения производителя и потребителя, оценить пути преодоления рыночных отношений и последствия разворачивающихся в этой сфере процессов.

3.1.2. Деструкция стоимости со стороны производства

Рассматривая сферу производства, мы сталкиваемся как с материальными, так и с нематериальными предпосылками преодоления стоимостных отношений. Основная из первых связана с утратой возможности квантификации издержек в результате распространения нередуцируемой к простому труду деятельности как главного фактора современного хозяйства. Вторые проявляются в мотивации деятельности человека, стирающей грань между свободным и рабочим временем, между активностью по необходимости и деятельностью, порождаемой стремлением к самосовершенствованию. Мир современного человека как субъекта производства уже не противостоит его самосознанию как потребителя или как свободно развивающейся личности; такая трансформация обусловлена в первую очередь структурой общественного хозяйства, новым соотношением прежних и неизвестных ранее факторов производства.

3.1.2.1. Становление новой структуры общественного производства

Хозяйственная история XX века связана с выходом человечества за пределы индустриального строя в частности и материального производства в целом. Ускорение этого сложного процесса и перегруппировка его движущих сил пришлись на последнюю треть нашего столетия, ознаменовав собой самую большую из пережитых человечеством социальных революций и начало конца стоимостных отношений.
С конца XIX в. в экономике наиболее развитых стран вполне четко стала проявляться тенденция сокращения доли материального производства и особенно его наиболее примитивных форм. Так, если в США в 1869 г. около 40% ВНП создавалось в сельском хозяйстве, то в 1918 г. этот показатель снизился до 14, а сегодня составляет не более 1,4%11. Очевидны и изменения в структуре занятости: если в прошлом столетии в аграрном секторе было занято до 60% рабочей силы, то ныне - более 2,7%12. Аналогичные процессы несколько позже проявились и в европейских странах: в Германии и Франции с 1960 по 1991 год доля занятых в сельском хозяйстве уменьшилась с 14,0 до 3,4 и с 23,2 до 5,8%13; в добывающих отраслях, доля которых в ВНП стран ЕС сегодня не превышает 3%14, занятость сократилась более чем на 12% только за последние пять лет15.
Однако до середины 70-х годов подобные тенденции наблюдались лишь во взаимной динамике первичных секторов хозяйства и сферы услуг. Собственно же промышленное производство оставалось фактически на одних и тех же позициях как по числу занятых, так и по его доле в валовом национальном продукте, составлявшей от 21 до 23% в США16 и около 20% в странах ЕС17; в начале 90-х годов суммарная доля как первичного, так и вторичного секторов в постиндустриальных державах стабилизировалась на уровне 30-32% их ВНП18, а занятость в них колеблется в пределах 25-30% общей рабочей силы этих стран. Масштабы же сферы услуг постоянно росли: США она обеспечивает сегодня более 73% ВНП по сравнению с около 50% в середине 50-х годов19; в ЕС на третичный сектор приходится около 63% ВВП и 62% занятых, для Японии цифры составляют 59 и 56%20.
Однако развитие сферы услуг, которое имело место до середины 70-х годов, не дает, на наш взгляд, возможности говорить о нем как о непосредственной материальной предпосылке преодоления стоимостных отношений. В тот период третичный сектор развивался не столько за счет новых факторов производства, сколько в связи с сокращением спроса на продукцию первичных отраслей; в таких условиях стал происходить быстрый переток труда и капитала в сферу торговли, обслуживания, общественного питания и другие подотрасли сферы услуг, где могли быть использованы не отличавшиеся высокой квалификацией бывшие работники традиционных отраслей промышленности и сельские жители. Эта ситуация отражается и в статистике: несмотря на то, что в сферу услуг включаются такие отрасли, как образование, здравоохранение, финансовые услуги и т.д., требующие высокой квалификации и характеризующиеся высокими производственными результатами, средняя производительность работников третичного сектора снижается. Если в 1960 г. в США она составляла 77,5% аналогичного показателя в промышленности, то в 1992 г. опустилась до уровня ниже 70%, и темп нарастания разрыва становится все быстрее21.
Эти данные свидетельствуют, что тот этап трансформации структуры производства, который завершился к концу 70-х годов, был этапом преобразований, управляемых потребительскими предпочтениями. Они заключались в стремлении людей к максимизации и совершенствованию потребления даже ценой использования гигантских ресурсов в отраслях, не обнаруживавших высокой производительности.
С середины 70-х годов начался новый этап, принципиально иной характер которого обусловил проявление целого ряда очевидных признаков кризиса традиционных стоимостных оценок. Основными легко наблюдаемыми чертами этого периода стали абсолютное сокращение занятости во всех отраслях промышленности и быстрое ускорение роста тех секторов сферы услуг, которые могут быть отнесены к так называемой "информационной" составляющей общественного хозяйства.
Первый из отмеченных процессов принимает различные формы. Наиболее очевиден тот факт, что во всех развитых постиндустриальных странах относительно одновременно (в ФРГ с 1972 г., во Франции с 1975 г.22, а в США - с 1979-го) началось абсолютное сокращение занятости в промышленности. Только между 1980 и 1994 годами в США оно превысило 11%23. Еще более быстрыми темпами снижалось количество работников, непосредственно занятых в производственных операциях (их доля в рабочей силе США в начале 80-х годов составляла чуть более 12%24, а в начале 90-х опустилась до уровня менее 1025). Такое снижение тем выраженнее, чем масштабнее само производство (как показали расчеты Т.Сакайи, на промышленных предприятиях, применяющих труд более 100 работников, непосредственно производственными операциями заняты не более 60% персонала, этот показатель падает до 55% на предприятиях с числом занятых более тысячи26). Отсюда следует, что вторичный сектор становится производителем не столько материальных благ, сколько информации и технологий, и это радикально меняет как направления, так и структуру потоков материальных благ и услуг.
Другой процесс непосредственно связан с развитием "информационной экономики". Это понятие возникло в конце 50-х годов, и уже в начале следующего десятилетия некоторые авторы оценивали долю "knowledge industries" в ВНП США в пределах от 29,0%27 до 34,5%28. При всей условности подобных подсчетов нельзя не видеть двух тенденций, меняющих лицо современного производства. Во-первых, в течение последних 25 лет наиболее "знаниеемкие" отрасли сферы услуг (часто выделяемые в так называемые "четвертичный" и "пятеричный" сектора и включающие в себя здравоохранение, образование, исследовательские разработки, финансы и страхование и так далее) обнаруживали самые высокие темпы роста занятости (так, в середине 90-х годов только в бизнес-услугах в США было занято 6 млн. чел.29 - почти столько же, сколько во всей строительной индустрии30). Во-вторых, началось формирование отраслей, специфическим образом сочетающих формы материального производства и услуги на базе использования высоких технологий: речь идет о производстве программных продуктов, телекоммуникационных услугах и так далее. В 1994 г. информационные услуги обеспечили около 10% внешнеторгового оборота развитых стран31; при этом объем рынка коммуникационных услуг достиг почти 400 млрд. долл., из которых на долю США приходится 41%32, а сумма продаж информационных услуг и услуг по обработке данных составила в 1995 г. 95 млрд. долл.33, 3/4 которых также приходятся на долю США34.
Данный этап модернизации структуры общественного производства существенно отличается от предшествующего. На этот раз источник развития сферы услуг связан не столько с изменяющимися приоритетами потребителей, сколько с перестраивающимися потребностями самого производства.
Таким образом, мы наблюдаем две ступени совершенствования структуры общественного хозяйства и, соответственно, развития стоимостных отношений. Первая знаменует собой достижение экономикой, основанной на стоимостных оценках, предела ее внутренних возможностей: с распространением принципов воспроизводимости и массовости на большинство потребительских услуг индустриальный тип хозяйства доказал свою способность ответить и на этот вызов со стороны потребителей. Вторая ступень, сменившая первую без серьезных внешних потрясений, знаменует преодоление индустриальной модели, которая будучи способной отвечать на запросы человека-потребителя, не в состоянии столь же адекватно удовлетворять потребности человека как творческого субъекта. Подняв потребление до определенного уровня, индустриальный тип производства утратил источник своего дальнейшего развития. Именно в этих условиях появились предпосылки для преодоления традиционной роли стоимости: во-первых, информация и знания обрели роль важнейших производственных факторов и, во-вторых, стремление людей к их усвоению заменило присвоение материальных благ в качестве основного непосредственного мотива продуктивной деятельности.

3.1.2.2. Факторы современного экономического прогресса

Издержки производства традиционно рассматривались как важнейший компонент, конституирующий денежные оценки благ со стороны производства. В соответствии с этим экономисты никогда не пренебрегали анализом соотношения и взаимодействия факторов производства, определяющих уровень развитости хозяйственной системы. Между тем любая беспристрастная оценка современного положения дел неизбежно имеет своим результатом не столько обнаружение новой композиции естественных ресурсов, труда и капитала, сколько признание того, что все они не могут оцениваться сегодня иначе как второстепенные.
Сокращение роли первичного сектора в современной экономике свидетельствует о том, в какой степени использование земель и спрос на естественные ресурсы испытали на себе технологические изменения последних десятилетий. Наиболее радикальные сдвиги сопровождали переход от первого этапа совершенствования производственной структуры ко второму; именно с середины 70-х годов наиболее активно идет процесс формирования основ экономики "нелимитированных ресурсов"35, безграничность которых обусловлена не масштабом их добычи, а сокращением потребностей в них36. С 1973 по 1985 год ВНП постиндустриальных стран увеличился на 32%, а потребление энергии - на 5%37; только между 1975 и 1987 годами при росте валового продукта более чем на 25% американское сельское хозяйство сократило потребление энергии в 1,65 раза38. Сокращение потребностей в материалах и сырье не менее значительно. При выросшем в 2,5 раза национальном продукте США используют сегодня меньше черных металлов, чем в 1960 г.39; с 1973 по 1986 г. потребление бензина новым американским автомобилем снизилось в среднем с 17,8 до 8,7 л/100 км40, а доля материалов в стоимости микропроцессоров, применяемых в современных, компьютерах, не превышает 2%41. С каждым годом технологии позволяют не только использовать лимитированные естественными факторами природные ресурсы все более экономно, но и в ряде случаев вообще отказываться от их применения, заменяя их воспроизводимыми синтетическими материалами. В результате исчерпаемость ресурсов, казавшаяся вполне близкой, сегодня стала гораздо более отдаленной42, а цены на сырье находятся на более низком уровне, нежели когда бы то ни было ранее.
Не менее драматически обстоит дело и с другим важнейшим фактором производства - трудом. Принципиальное значение имеет не сокращение занятости в промышленности и первичном секторе, не тот факт, что в начале 90-х годов американское промышленное производство обеспечивалось лишь 40% того количества "синих воротничков", которое использовалось за 15 лет до этого43; эти явления в значительной мере компенсируются ростом занятости в сфере услуг. Подлинными свидетельствами того, в какой степени "промышленность отделяется от труда"44, служат, с одной стороны, разнонаправленная динамика прибыли компаний и заработной платы большинства их работников45 и, с другой стороны, тенденция к снижению доходов низкоквалифицированного персонала и росту благосостояния выпускников колледжей46 - закономерности, возникшие совсем недавно, однако позволяющие считать, что "от этих тенденций не будет возврата назад"47. Это означает, что человек во все большей степени выступает сегодня не как субъект редуцируемой к абстрактному труду деятельности, а как носитель уникальных способностей, процесс использования которых не может быть назван трудом в традиционном значении данного термина.
Капитал сталкивается с не менее радикальным вызовом, бросаемым ему технологическим прогрессом. В условиях, когда с 1980 по 1995 г. объем памяти стандартного персонального компьютера вырос более чем в 250 раз48, его цена из расчета на единицу памяти жесткого диска снизилась более чем в 1800 раз49, а затраты на копирование информации уменьшились почти в 600 раз; условия производства, ранее монополизированные капиталистическим классом, стали доступны каждому работнику, способному обеспечить им адекватное применение. Налицо "тенденция к воссоединению труда и средств производства", в результате чего "тенденция к отделению капитала от труда заменяется на противоположную"50. В этих условиях капитал либо уступает место организации людей, принадлежащих скорее к когнитариату51, либо открывает простор для индивидуальной деятельности, субъекты которой во все большей мере становятся независимыми от крупных корпораций52.
История развития форм производства дает важный урок: то, что в течение последнего тысячелетия миром экономики управляли два основных ресурса - земля и капитал - было столь же не случайно, как и то, что этим миром никогда не управлял труд. Ни земля, ни капитал не несли в себе той воспроизводимой природы, какую имел труд; земля и капитал конечны и ограниченны, в то время как труд во все времена имелся в избытке и был самым доступным хозяйственным ресурсом. Именно поэтому сегодня субъекты труда остаются в стороне от магистрального направления прогресса. Так же, как в свое время капитал заменил землю в качестве ресурса, привлекавшего наибольший спрос при ограниченном предложении, так и сегодня "знания, будучи редким (курсив мой - В.И.) производственным фактором, заменяют капитал"53, причем ограниченность и редкость знаний являются ограниченностью и редкостью совершенно иного порядка, нежели у всех ранее известных ресурсов.
Информация и знания, понимаемые не как субстанция, воплощенная в производственных процессах или средствах производства (knowledge embodied in machines), а как непосредственная производительная сила (immediately productive force)54, становятся важнейшим фактором современного хозяйства. Производящие знания и информационные продукты отрасли, традиционно относимые к "четвертичному" или "пятеричному" секторам экономики, ныне становятся первичным ("primary", пользуясь терминологией М.Пората55) сектором, "снабжающим хозяйство наиболее существенным и важным ресурсом производства"56. Характерно, что говоря о важности этого ресурса, сегодня мы имеем в виду не сугубо качественную характеристику; речь идет не столько о том, что не избыток или недостаток сырьевых ресурсов, труда или капитала, а "концепции, которые люди держат в своих головах, и качество доступной им информации, определяют успех или неудачу предприятия"57, сколько о том, что информационные издержки, как ранее затраты труда или капитала, становятся основными и в чисто количественном аспекте. В 1991 г. в США расходы на приобретение информации и информационных технологий (112 млрд. долл.) впервые стали больше затрат на приобретение производственных технологий и основных фондов (менее 107 млрд. долл.)58. Рост значения информации настолько стремителен, что уже к началу 1995 г. в американской экономике "при помощи информации производилось около 3/4 добавленной стоимости, создаваемой в промышленности"59.
Экспансия информации и знаний в качестве основного производственного ресурса представляется нам первым прямым направлением преодоления стоимостных отношений. Как фактор производства знания имеют свойства, резко выделяющие их из других условий производства: в них сочетаются подлинная безграничность с редкостью высшего уровня, объективный характер с беспрецедентным субъективизмом, невоспроизводимость с тиражируемостью; неэкономическая мотивация их обретения вызывает вполне экономические по своей сути последствия.
Системные исследования информации проводились еще в первой половине столетия, однако ее оценки как фактора производства начались в середине 50-х годов. По мере развертывания технологической революции внимание к этому кругу вопросов все более обострялось, и со второй половины 70-х многие ученые заговорили о становлении "информационного" общества как о некоей данности. Мы не будем останавливаться сейчас на обоснованности самого термина. Отметим лишь, что, говоря об информации как о факторе производства, имеем в виду не простую совокупность сведений и данных, а ведем речь прежде всего о возможностях, непосредственно воплощенных в человеке, владеющем соответствующими методами и знаниями. Что касается информационной революции, то ее роль и значение заключены в том, что преодолено характерное для экономического общества разделение знаний (knowledge) и умений (skills)60, а усвоение и применение кодифицированной информации стало одним из основных видов и направлений человеческой активности.
Уникальность информации как производственного фактора обусловлена заключенной в ней дихотомией распространенности и редкости, неисчерпаемости и конечности. Ни одно из ранее известных условий производства не отличалось подобным сочетанием соответствующих свойств и характеристик. Тому, что информация не имеет свойства редкости, есть несколько причин. Во-первых, хотя информация, создаваемая в условиях товарного хозяйства, может выступать объектом собственности и обмена, и в этом качестве ее распространение может ограничиваться и осуществляться на условиях, определяемых правами собственности на нее61, подобные ограничения относятся лишь к достаточно специфическим ее видам и оставляют широкие возможности для распространения информации, на основе которой генерируются новые знания62. При этом само право собственности на информацию не только не противоречит возможности ее максимального распространения, но предполагает таковое как источник дохода владельца такого права. Во-вторых, потребление информации тождественно формированию нового знания: "знания расширяются и саморегулируются... они наращиваются по мере использования. Таким образом, в экономике знаний редкость ресурсов заменена на их распространенность"63. В этом контексте очевидно, что распространение информации тождественно ее самовозрастанию, исключающему применение к этому феномену понятия редкости. В-третьих, к информации не может быть отнесена такая характеристика, как потребляемость в традиционном смысле. Использование информации приводит к появлению новой информации и нового знания, не ограничивая при этом возможностей других членов общества синхронно применять для собственных целей ту же самую информацию, которая "долговечна и сохраняет стоимость после использования... Знания... могут быть использованы не только личностью, достигшей их, но и теми, кто ознакомился с составляющей их информацией"64. В-четвертых, современная технологическая революция сделала информацию легко тиражируемым благом, создание дополнительного количества которого требует издержек, стремящихся к нулю и возлагаемых в большинстве случаев на самого ее потребителя65.
Учитывая это, многие исследователи пришли к выводу, что "информация обладает характеристиками общественного блага"66, если понимать под таковым "нечто такое, чем дополнительно может воспользоваться человек, не увеличивая издержек производства"67. Последнее прямо предполагает, что "с технической или когда еще не были законодательно закреплены многие права третьего сословия (см.: Machlup F. Knowledge: Its Creation, Distribution, and Economic Significance. Vol. 3: The Economics of Information and Human Capital. Princeton (NJ), 1984. P. 159).
С концептуальной точки зрения ничто не может измерить стоимость таких благ в рыночных терминах"68. Таким образом, сама распространимость и определенного рода нелимитированность информации обусловливают невозможность стоимостной оценки как ее самой, так, следовательно, и продуктов, в создании которых она играет доминирующую роль.
Информация имеет и другое свойство, на которое гораздо реже обращают внимание. Говоря о неисчерпаемости и безграничности информации и знаний, экономисты не замечают того, что как производство, так и потребление информации представляют собой субъект-субъектные процессы. Это означает, что потенциально информация может быть доступна огромному количеству людей, но в то же время реально оставаться усвоенной ими. Потребление информации не ограничивает возможностей ее использования другими членами общества, однако сам этот процесс обусловлен наличием у человека специфических способностей. Данное свойство информации мы называем ее избирательностью; последняя может быть рассмотрена не столько как отрицание редкости, сколько как ее высшее проявление.
Таким образом, для экономического анализа актуально сосредоточиться не только на объективных характеристиках факторов производства, но и на субъективных качествах участвующих в этом процессе людей. Именно на этом уровне впервые можно говорить о том, что человек перестает быть субъектом труда как рациональной деятельности, затраты которой прямо пропорциональны ее результатам, и становится субъектом творческих процессов, значимость которых не может быть оценена в чисто экономических категориях.
Итак, возрастание роли и значения информации как фактора производства радикально модернизирует процесс образования издержек производства. Несмотря на то, что материальные носители информации легко тиражируемы, обладающие ею люди остаются уникальными и невоспроизводимыми. Издержки по распространению материализованной информации весьма невелики и могут быть квантифицированы; в то же самое время ценность заключенного в носителях кодифицированного знания не может быть определена даже приблизительно.
В данной ситуации мы имеем дело с радикальным подрывом фундаментальных основ традиционных стоимостных оценок. Поскольку в производстве информации из информации продукт имеет ту же специфическую природу, что и сам фактор, и фиксирование складывающейся в результате взаимодействия спроса и предложения рыночной цены заключенного в информации знания невозможно, то и определение вклада единицы фактора в издержки производства через его предельный продукт в денежном выражении (теория ценности Ж.-Б.Сэя) теряет смысл. С точки зрения трудовой теории стоимости существенны два факта: с одной стороны, издержки производства информации и знания становятся неисчислимыми, так как деятельность по их созданию уже не может рассматриваться как один из видов труда; с другой стороны, процесс тиражирования не является воспроизводственным процессом в собственном смысле слова, следовательно, затраты труда на воспроизводство блага, выступающие объективной стороной стоимостного отношения, становятся в условиях информационной экономики совершенно иррациональным понятием, не только не способным получить количественной оценки, но и внутренне противоречивым. С того момента, как тиражируемый объект перестает быть аналогом первоначального блага, неисчислимость издержек производства дополняется утратой процессом воспроизводства своей традиционной экономической формы.
Радикальные перемены произошли не только в соотношении, но и в характере взаимодействия факторов производства. Если одно из его условий не характеризуется теперь традиционно понимаемой редкостью, издержки не коррелируют с результатами производства столь непосредственно, как это имело место ранее; все осталось по-старому лишь в отраслях массового производства и добывающем секторе, но их роль с каждым годом снижается.
В условиях, когда информация и знания - эти сущности, не получающие адекватной объективации вне владеющего ими человека, - становятся основным производственным фактором, проблема стоимости утрачивает свой прежний экономический характер и становится во все возрастающей мере социологической проблемой69. Это подтверждается, в частности, тем, что инкорпорирование проблем информационного хозяйства в рамки современной экономической теории нельзя признать успешным. Периодом зарождения экономической теории информации (economics of information) считают начало 60-х годов, когда ее основы были заложены в статье Д.Стиглера70.
В течение 60-х - 80-х годов это направление отмечено большим количеством работ, среди которых особенно заметны публикации Д.Стиглица71 и К.Эрроу72, а также фундаментальные труды Ф.Махлупа73. Выдвинутые в русле этого направления положения сводятся в большинстве к анализу факторов, влияющих на цену информации, рассматриваемую в частных случаях - в ситуации неопределенности, асимметрии информации, морального риска и т.п. При этом современные экономисты осознанно уходят от констатации того, что их наука, "основанная на концепции редкости, ..где стоимость соотносит редкость с полезностью"74, не дает ответа на вопрос о стоимостной оценке нелимитированных благ. Попытки определить цену информации, связывая ее с ценами товаров, производство которых основано на использовании этой информации, все чаще приводят к выводу, что исчислимость цен товаров мало что дает для понимания цены и стоимости информации75.
Актуальность этого круга проблем подтверждается также масштабностью попыток пересмотра традиционных макроэкономических показателей: еще в 60-е годы Д.Белл начал разработку так называемой Системы социальных счетов76; позднее ряд специалистов обратился к проблеме оценки "интеллектуального капитала" промышленных компаний и других социальных институтов77; очередной ступенью стала развернувшаяся в последнее десятилетие радикальная критика показателя ВНП и других связанных с ним стоимостных индикаторов78.
Таким образом, рассматривая материальную сторону производства, мы сталкиваемся с невозможностью исчисления издержек при производстве продукта и с устранением необходимости воспроизводства как с двумя основными факторами, препятствующими квантификации стоимостных оценок. Эта ситуация дополняется тем, что в современных условиях люди руководствуются в своих предпочтениях совершенно новыми мотивами и ценностями.

3.1.2.3. Становление новой мотивации

В традиционном экономическом обществе большинство людей движимо утилитарными мотивами и стимулами, базирующимися на необходимости удовлетворения материальных потребностей. Благодаря именно такому характеру мотивации успешно функционировали производственные системы, поддерживалось равновесие между социальными классами и группами, обеспечивался возрастающий хозяйственный динамизм.
Во второй половине нашего столетия положение стремительно меняется под воздействием трех основных факторов: во-первых, предшествовавший рост благосостояния обеспечил столь высокий уровень жизни значительной части населения развитых стран, что стремление к совершенствованию собственной личности стало доминировать в системе ценностей все большего числа людей; во-вторых, развитие новых производственных форм, требующих усвоения все большего количества информации, вызывает настоятельную потребность в постоянном
D. The Idea of a Social Report. // The Public Interest. N.Y., 1969. No 15. P. 72 - 84; Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1973. P. 324 - 337.
повышении образовательного уровня и накоплении новых знаний, что постепенно превращает данный процесс в саморазвертывающийся и самоцельный; в-третьих, в обществе, основанном на наиболее совершенных производственных методах, обладание информацией и способность продуцирования новых знаний становятся сегодня столь же важным источником социального признания и столь же необходимым условием включенности человека в состав доминирующих социальных групп, каким была в условиях индустриального общества собственность на материальные богатства.
Подчеркнем, что повышение материального благосостояния создает лишь потенциальные предпосылки для становления новой мотивационной системы. Освобождая человека от необходимости постоянного поиска средств для удовлетворения материальных потребностей, оно создает основу для перехода от традиционных материальных ценностей (material needs) к выходящим на первое место человеческим потребностям (human needs)79, но не вызывает немедленного доминирования новой системы ценностей в масштабах общественного целого.
Как подчеркивает Р.Ингельгарт, система предпочтений и ориентиров конкретного человека, как правило, формируется еще в начале жизни, и впоследствии меняется крайне редко80; поэтому доля людей с явно выраженными "постматериалистическими" ориентирами увеличивается по мере смены поколений, вступающих в жизнь с новыми ценностными установками81. Однако это не умаляет значения данного фактора, ибо с ростом числа людей, освобождающихся от прежних мотивов, возникает новая социальная страта, объединяющая лиц, которые, "даже меняя свою работу, ..не меняют своих экономических и социальных позиций... [и поэтому] не принадлежат к пролетариату и не могут быть эксплуатируемы как класс..."82, в силу чего "должны быть управляемы таким образом, как если бы они были членами добровольных организаций"

В результате мотивационная система, в 70-е гг. названная "постматериалистической" ("post-materialist")84, все чаще обозначается уже как "постэкономическая" ("post-economic")85, что точнее соответствует осознанию растущей частью общества своих интересов в терминах внутреннего интеллектуального развития, а не максимизации присваиваемых благ.
Нарастание потребности в усвоении все новых знаний делает эту тенденцию устойчивой и самовоспроизводящейся. Впервые данный феномен был отмечен в массовом масштабе после Второй мировой войны86, когда обозначились признаки исключительно быстрого роста числа работников в управленческом и информационном секторах87; значение, придававшееся в тот период этому обстоятельству, прекрасно иллюстрируется тем, что фактически четверть знаменитой работы Д.Белла88 посвящена детальному анализу процесса распространения знаний и информации в американском обществе и сопутствующим этому социальным изменениям. Это, несомненно, не менее важное, нежели повысившееся материальное благосостояние, условие становления новой мотивационной системы. Когда на первое место среди достоинств работника выходят объем и качество знаний, которыми он владеет, подготавливаются все необходимые условия, чтобы центральная роль в производственном процессе сместилась от информации к воображению89, что вызывает к жизни ситуацию, в которой "за деньги больше не продаются солидарность и смысл деятельности"90. Возникающее на этой основе стремление к автономности быстро превращается в центральный элемент всей современной социальной трансформации91, важнейшее средство отрицания прежних отношении92.
Третьим фактором мы назвали осознание возможности самоутвердиться в социуме через обладание знаниями. Знание становится сегодня не только важнейшим источником той свободы, в которой воплощено стремление "к удовлетворению и возвышению личности"93, но и наиболее сильным и в то же время наиболее демократическим источником власти над обществом94. В современном обществе стремление людей к самореализации вызывает заметные изменения социальной иерархии и структуры. Именно преодоление материальной мотивации, а не нарастание информационной составляющей современного хозяйства, как это полагают О. и Х.Тоффлеры95, приводит к смягчению и устранению противостояния буржуазии и пролетариата, и это позволяет утверждать, что "рабочий класс в том виде, как он рассмотрен в (Капитале( Маркса, больше не существует"96. В этих условиях не только теряет свою роль класс низкоквалифицированных работников, но формируются предпосылки нового типа социального конфликта, основа которого лежит в обостряющемся противостоянии между представителями материалистической и постматериалистической мотивационных парадигм97. С того момента, как подобная квазиклассовая градация становится достаточно устойчивой, формирование надутилитарной мотивации само оказывается уже не столько возможностью, вытекающей из стремления человека к самореализации, сколько необходимостью, диктуемой условиями его жизни в постэкономическом обществе. Круг замыкается, и новая социальная данность обретает самовоспроизводящийся характер.
Проблема изменяющейся мотивации имеет гораздо более комплексный характер, нежели это может показаться на первый взгляд. Помимо того, что деятельность, в значительной мере связанная с применением и производством информации и знаний, имеет своим результатом невоспроизводимые блага, издержки производства которых не могут быть определены даже приблизительно, сама она, не будучи мотивированной экономическими факторами, вообще не является источником создания благ, обладающих экономическими характеристиками. Как мы отмечали, понятие стоимости, обусловленное соотнесением полезностей и усилий, то есть актуальной потребности и средств, необходимых для ее удовлетворения, имеет смысл только в ситуации, когда человек рассматривает преодоление внешних материальных обстоятельств в качестве своей основной задачи. Рассматривая формирующийся новый тип деятельности как не определяемый стремлением к удовлетворению материальных потребностей, мы приходим к пониманию того, что он не создает и не может создавать стоимость. Объективные основы стоимостного отношения преодолеваются только вместе с преодолением материально мотивированной деятельности.
Подытоживая, можно схематически представить процесс деструкции объективной составляющей стоимостного отношения как происходящий на двух уровнях (формальном и сущностном) и в два этапа.
Когда речь идет о формальном уровне, это означает, что нарастание технологических изменений, формирующиеся новые предпочтения потребителей и становление знания и информационных ресурсов в качестве основного фактора современного производства обусловливают технологическую (задаваемую чисто объективными факторами), либо консумационную (вызываемую искусственной ограниченностью спроса) невоспроизводимость того или иного блага. Результатом становится невозможность определения стоимости через воспроизводственные затраты. Существенно также, что утрачивается возможность исчислять не только издержки воспроизводства аналогичного блага, но и затраты, требующиеся для создания его самого; это обусловлено в первую очередь несводимостью интеллектуального труда, воплощающегося в создании нового знания, к другим видам деятельности. Таким образом, формальному уровню деструкции стоимостных отношений в производственном аспекте соответствует формирующаяся неквантифицируемостъ затрат, необходимых для создания того или иного блага. Не устраняя стоимость как таковую, этот феномен в значительной мере преодолевает количественную определенность стоимостного обмена.
Realities. P. 183, 184.
Говоря о сущностном уровне подрыва стоимостного отношения, мы имеем в виду гораздо более сложную совокупность явлений. Этот процесс основан на снижающейся актуальности материальных потребностей, он предполагает диссимиляцию как основания, традиционно лежавшего в основе стоимости, так и труда. В первом случае важно обратить внимание на то, что, будучи свободным от материальных мотивов, творчество не конституирует себя как субстанцию, противостоящую внешним полезностным характеристикам; во втором случае необходимо видеть невозможность обозначения надутилитарно мотивированной деятельности как труда в том его качестве, в котором он способен порождать объективные основания стоимостного отношения. На этом уровне уже невозможно говорить о модификации данной стороны стоимости; речь может идти только об ее устранении, а коль скоро устраняется одна из сторон отношения, прекращается существование и его самого как целого.
Преодоление объективной составляющей стоимостного отношения происходит в два этапа. Первый из них связан с нарушением той унифицированности потребления и производства, которая была характерна для индустриальной эпохи. На этом этапе основная роль принадлежала человеку как субъекту потребления, стремящемуся вырваться из заданных производством пределов. Последнее не означает, что мы имеем дело только с противостоянием сфер производства и потребления; в самом производстве его субъект также выступает в качестве потребителя, так что рассматриваемый процесс гораздо более широк, чем это может показаться на первый взгляд. Однако даже с учетом этой оговорки остается справедливым то, что на данном этапе движущей силой перемен был человек как субъект потребления, инициировавший соответствующие изменения в производственной сфере. Уже сам этот факт делает понятным всю условность преодоления стоимостных отношений на первом этапе: ситуация, характеризующаяся давлением потребления на производство, заведомо отмечена противостоянием этих двух сфер. Поэтому первый этап ознаменован лишь количественным подрывом стоимостных пропорций, не затрагивающим качественной стороны стоимости; хронологически мы ограничиваем его экономическим кризисом 1929-1932 годов и становлением основ постиндустриального строя в середине 70-х.
Второй этап характеризуется в первую очередь тем, что быстрое развитие потребностей и способностей людей стало обусловлено факторами производственного, а не потребительского, характера. Именно качества человека как субъекта производства провоцируют его стремление к знаниям, ставят на главное место в шкале социальных ценностей способности к созданию нового знания и усвоению кодифицированной информации и так далее. На этом этапе наметилось и приобрело нарастающую динамику сокращение того разрыва между производством и потреблением, который во все времена определял само существование стоимостного отношения. Материальное производство и материальное потребление вообще выходят за рамки человеческих интересов, определяющих основы системы мотивации, тогда как нематериальное производство и потребление, становясь лишь сторонами процесса самосовершенствования личности, не предполагают того противостояния, которым производство и потребление характеризовались со времен становления экономической эпохи. В этом отношении сущностью второго этапа является качественное устранение самих предпосылок и основ стоимостного отношения.

3.1.3. Деструкция стоимости со стороны потребления

Роль полезностных оценок в формировании стоимостного отношения не менее важна и существенна, чем роль производственных факторов. Один из самых показательных хозяйственных парадоксов состоит в том, что именно сегодня, когда производство имеет статус несомненной доминанты хозяйственного развития, полезность не только не утрачивает своего прежнего значения, но занимает совершенно особое место в ряду факторов, определяющих социальные процессы. Причина этого - в характере деятельности современного человека. В условиях экономического общества, когда основной задачей людей оставалось обеспечение своего материального существования, производство не только противостояло потреблению как автономная сфера, но и совершалось в условиях, когда фактически любое материальное благо обладало полезностью и могло быть потреблено если не его создателем, то другими членами общества. В этой ситуации полезность оставалась как бы фоном, а количественная величина стоимости определялась прежде всего издержками производства. В постэкономическом обществе положение меняется: безграничная экспансия производства, предполагающая возможность его увеличения без пропорционального роста затрат труда и ресурсов, делает малозначимой квантификацию издержек, тем самым передавая полезностным факторам роль прерогативы в количественном измерении стоимостных пропорций. Таким образом, когда издержки по созданию того или иного блага перестают быть значимым фактором, способным ограничить масштабы его производства, главная роль в определении величины стоимости продукта закрепляется за его полезностными оценками.
Однако парадоксальность современного положения вещей не в полной мере отражена этими обстоятельствами. Ситуация, отмеченная возможностью безграничного наращивания количества производимых благ, характеризуется также и снижающейся возможностью определения стоимости продуктов, не обладающих редкостью. Массовое производство материальных благ если и не становится все более независимым от сферы материального потребления, то по крайней мере замыкается вместе с ним в рамках сектора, не определяющего основных направлений хозяйственного прогресса. Между тем индивидуальная полезность отдельных невоспроизводимых благ приобретает особое значение, отражая уже не столько реальную потребность общества в таковых, сколько субъективные желания каждого человека, связанные с развитием его личности. Но последнее как раз представляет собой ту единственную форму, которую обретает производство в исторических рамках постэкономической эпохи. Таким образом, мы приходим к выводу, что стремление к присвоению благ, обладающих субъективной полезностью, столь свойственное сегодняшнему человеку, подтверждает преодоление того разрыва между производством и потреблением, который и порождал стоимостные оценки; следовательно, утверждение полезностных регуляторов в качестве основы количественного определения стоимостных отношений не столько знаменует собой новую ступень в развитии таковых, сколько символизирует окончание эпохи рыночных отношений.

3.1.3.1. Индивидуальные издержки и субъективная полезность

При оценке стоимость со стороны потребления неизбежно встает вопрос об основных характеристиках потребностей (needs) современного человека в тех или иных благах.
С одной стороны, изменение мотивационной структуры человеческой деятельности приводит к преодолению привычного разрыва между производством и потреблением, традиционно считавшегося фундаментальной основой не только стоимостных отношений, но и товарного производства как такового. Признание рынка как "прямого неизбежного следствия отделения производителя от потребителя"98 не должно дополняться утверждением о том, что "товары, произведенные на основе такого разделения, ..не могут непосредственно после производственного процесса стать потребительными стоимостями; для их превращения в таковые требуется выход во внешнюю среду с целью создания возможности непрерывного производства и общего воспроизводства системы капитала"99.
Деятельность, объединяющая в себе черты как производства, так и потребления, и создающая вещные и нематериальные блага лишь в той мере, в какой они обеспечивают самосовершенствование личности, не создает продукты как такие потребительные стоимости (use-values), иной стороной которых неизбежно выступает меновая стоимость (exchange-value). Современные авторы отметили данный феномен, указав на то, что новое содержание полезности заключено не столько в универсальной потребительной стоимости продукта, сколько в его высокоиндивидуализированной символической ценности (sign-value). По их мнению, "постмодернистская культура... [не только] в большей мере способствует потреблению благ как (символических ценностей(, чем как потребительных стоимостей"100, но и изменяет сам характер потребления, которое Ж.Бодрийяр называет consumation в противоположность традиционному французскому consommation101.
С другой стороны, имеет место феномен, в значительной мере основывающийся на тех же хозяйственных и социальных изменениях, что и формирование символической ценности, однако принимающий совершенно иные формы. Речь идет о престижном, или статусном, потреблении и других видах симулированных потребностей. По нашему мнению, это явление более низкого порядка и степени сложности, чем становление символической ценности. Анализ симулированных потребностей основан в первую очередь на противопоставлении needs и wants, предполагающем, что первые отражают уже прошедшие социологизацию потребности, которые "заставляют нас рассматривать потребительское поведение как социальный феномен"102, в то время как вторые, хотя и могут становиться объектом социального прогнозирования, основаны на субъективных стремлениях личности к самовыражению в потреблении103. Можно утверждать, что они определяют важные черты социального состояния, часто называемого "обществом потребления" и знаменующего собой одно из проявлений экономического строя в условиях, когда импульсы к самореализации уже становятся серьезным фактором социального развития, но еще не проникают в сферу производства.
Когда рассматривается проблема симулированных потребностей, чаще всего говорят о феномене фетишизма потребительной стоимости, предполагающего возможность влияния социума на потребности, ибо, "если бы потребности имели единственную реально выраженную причину, было бы абсурдно говорить о фетишизме"104. Называя сущности, возникающие в результате такого влияния символическими ценностями105, Ж.Бодрийяр совершенно справедливо отмечает их относительную несравнимость друг с другом106. Подобно тому, как для экономистов проблематично количественное определение стоимостей в условиях распространения индивидуализированного производства и потребления, современные социологи обращают внимание на утрату возможности "исчисления стоимости подобных объектов в квантифицируемых единицах цены или общей полезности"107. Нельзя не отметить ни М.Фуко, связывающего одно из условий возникновения символической ценности с тем, что во все времена "богатство представляет собой систему знаков, которые созданы, преумножены и модифицированы человеком"108, ни Ж.Бодрийяра, прямо противопоставляющего символическую ценность не только потребительной, но и меновой стоимости109.
В соответствии с комплексным пониманием символической ценности как феномена, не только логически, но и исторически замещающего потребительную и меновую стоимость в качестве основного мотива производства, исследователи выделяют три этапа в истории развития стоимостных отношений по признаку доминирования той или иной субстанции на каждом из них; при этом отмечается возможность формирования основ четвертого, наиболее совершенного этапа. По мнению Ж.Бодрийяра, "после натуральной, товарной и структурной стадий стоимость проходит фрактальную (курсив мой - В.И.) стадию. На первой из них господствовали натуральные отношения, и представления о стоимости возникали на основе естественного восприятия мира. Вторая базировалась на всеобщем эквиваленте, и стоимостные оценки складывались в соответствии с логикой товара. Третья стадия управляется кодом, и стоимостные оценки здесь представляют собой набор моделей. На четвертой, фрактальной стадии стоимость не имеет совершенно никакой точки опоры (курсив мой - В.И.) и распространяется во всех направлениях, занимая все промежутки без какой бы то ни было основы... На фрактальной стадии не существует больше никакой эквивалентности - ни натуральной, ни всеобщей... мы не можем более вообще говорить о "стоимости"110.
Разделение потребительной стоимости и символической ценности достаточно широко признано среди социологов, однако не получило должной поддержки среди экономистов. Это вполне объяснимо: первые рассматривают мотивы и цели человека как во все большей мере определяющие и потребление, и производство, а вторые стремятся как и раньше объяснять складывающиеся на рынке уровни цен исходя из взаимодействия традиционных факторов и полагают, что любые их изменения могут скорее привести к модификации стоимостных отношений, чем к их полному преодолению111. Такой подход представляется нам безнадежно устаревшим.
Соглашаясь с теми, кто рассматривает символическую ценность как феномен, свидетельствующий о новом этапе развития производственной и социальной структур современного общества, мы хотели бы дать несколько иные определения явлений, свойственных последним десятилетиям эволюции стоимостных отношений.
Во-первых, в той степени, в какой не сводимая к абстрактному труду деятельность knowledge-worker'а создает неквантифицируемые издержки производства, индивидуализированное статусное потребление, в котором человек выражает себя как уникальная личность, формирует неквантифицируемую полезность потребляемых благ. Как никто не может воспроизвести (а не скопировать) созданное человеком новое знание, так никто не может признать предметом широкого потребления ту полезность, которую несет то или иное благо для конкретного потребителя. Данное свойство предметов статусного потребления углубляет процессы, связанные с экспансией знаний и информации как основного ресурса производства, и усугубляет количественную неисчислимость стоимостных характеристик продукта.
Во-вторых, современная структура мотивов человеческой деятельности такова, что некая определенная полезность имеет неизмеримо большую ценность для одного конкретного человека, чем для большинства других, а некоторые полезности вообще не подвержены объективации вне конкретного человека. Такие полезности не могут быть учтены в теории стоимости; их формирование происходит в условиях, когда человеческая деятельность уже не соизмеряется с активностью других людей не столько по формам и результатам, сколько по мотивам и предпосылкам.
Реалии современной экономической жизни делают необходимым отказ от традиционного противопоставления конкретного труда, создающего потребительную стоимость, абстрактному труду, создающему стоимость. Подобная дихотомия была актуальна тогда, когда двойственная природа труда, соединявшего в себе эти два процесса, казалась вполне очевидной. Сейчас же виды конкретного труда, не сводимого к "абстрактной затрате физических и умственных усилий", становятся столь многочисленны, что их экспансия начинает представлять собой уже не исключение из некоего правила, а явную закономерность. Специфика соизмерения издержек и полезностей на различных этапах развития стоимостного отношения может быть представлена следующим образом.
В классическом индустриальном обществе (первый этап), где любая деятельность мотивирована утилитарным образом, любой продукт может быть воспроизведен в неограниченном количестве, издержки на производство каждой дополнительной его единицы не отличаются радикальным образом от издержек по производству прежних единиц того же продукта, а субъекты рынка ориентированы на потребление унифицированных благ, не имея явно выраженных предпочтений и максимизируя полезность продукта при минимизации цены. Только в этой ситуации классическая теория стоимости отражает реальное положение дел. Любой вид труда сводим к абстрактному труду, а полезность производимого продукта отражает возможность использования его широким кругом лиц. Общественные издержки, соотносясь с общественной полезностью, конституируют стоимость в классическом смысле данного понятия и делают возможной ее квантификацию.
С началом преодоления закономерностей индустриального строя (второй этап), во-первых, потребности перестают быть столь унифицированными, как ранее; во-вторых, труд широкого круга работников не может быть сведен к простому труду и квантифицирован в единицах абстрактного труда и, в-третьих, создание дополнительного числа единиц того или иного блага зачастую означает его тиражирование, а не воспроизводство, в результате чего издержки могут радикально отличаться от издержек по созданию оригинального блага. В данной ситуации как издержки, так и полезности утрачивают свой универсальный общественный характер и становятся индивидуальными потребностями и издержками. В этом понятии мы пытаемся выразить как то, что ни потребности, ни издержки не обязательно должны сводится к общественным категориям, но еще могут быть представлены как их модификации. Стоимостные характеристики не получают здесь прежней четкой квантификации, но сохраняют свое значение как регуляторы производства. Такое положение соответствует тому периоду становления постиндустриального общества, для которого характерна трансформация потребительских предпочтений.
Третий этап отражает специфику современного периода становления постиндустриального общества, когда определяющее значение имеют снижение роли материальной мотивации и качественно новый характер результата деятельности. Сама деятельность не только становится несводимой к абстрактному труду количественно, но и в качественном отношении теряет всякое с ним сходство. Основным мотивом деятельности становится самосовершенствование, а ее непосредственным результатом - характеристики личности. Можно говорить уже не столько об индивидуальных издержках и полезности, сколько о субъективных издержках и субъективной полезности продукта. Объектом потребления действительно становится система знаков, и можно согласиться с социологами, обозначающими современный период как период доминирования символической ценности, завершающий экономическую эпоху.
Таким образом, анализ модификации категории полезности дает возможность по-новому осмыслить проблему стоимостных оценок. Еще раз подчеркнем единство протекания процессов деструкции стоимости как со стороны производственных факторов, так и со стороны развития системы потребностей; по мере того, как уменьшается количество видов конкретного труда, сводимого к абстрактным затратам рабочей силы, увеличивается количество полезностей, которые уже не конституируют потребительных стоимостей, воплощавших в себе универсальные общественные полезности времен индустриального строя.

3.1.3.2. Интеллектуальный капитал: субъективные оценки неосязаемых активов

Информация и знания, эти специфические по своей природе и формам участия в производственном процессе факторы, в рамках фирм принимают облик интеллектуального капитала. В отличие от привычных всем основных и оборотных активов, таких как земля, оборудование, сырье, деньги, интеллектуальный капитал почти невидим и неосязаем. "Это знание, которым владеют работники; это электронная сеть, позволяющая корпорации реагировать на изменение рыночной ситуации быстрее конкурентов; это партнерство компании и клиента, укрепляющее связи между ними и вновь и вновь привлекающее потребителя"112. Иными словами, интеллектуальный капитал представляет собой нечто вроде "коллективного мозга", аккумулирующего научные и обыденные знания работников, интеллектуальную собственность и накопленный опыт, общение и организационную структуру, информационные сети и имидж фирмы. Все элементы интеллектуального капитала могут быть рассмотрены как факторы, от которых в той или иной степени зависит создание богатства современного общества.
Очевидно, что составляющие интеллектуального капитала неоднородны. Несмотря на то, что все они порождены человеческим интеллектом, одни из них существуют в виде знаний, неотделимых от обладающих ими людей, а другие образуют своего рода объективные условия применения этих знаний для повышения конкурентоспособности фирмы. В связи с этим специалисты в области теории интеллектуального капитала выделяют в нем две крупные составные части: человеческий капитал (human capital), воплощенный в работниках компании в виде их опыта, знаний, навыков, способностей к нововведениям, а также в общей культуре, философии фирмы, ее внутренних ценностях, и структурный капитал (structural capital), включающий патенты, лицензии, торговые марки, организационную структуру, базы данных, электронные сети и прочие объективные факторы113. Если человеческий капитал, будучи в полном смысле неосязаемым фактором, неотделим и неотчуждаем от тех, кому он принадлежит, и не может быть скопирован или воспроизведен ни в одной другой организации, то структурный капитал в целом или его отдельные элементы, обретающие объективное существование, могут быть скопированы, воспроизведены или отчуждены в пользу иной фирмы или даже отдельной личности.
Подобное деление имеет принципиальное значение для определения источника ценности интеллектуального капитала как наиболее важного для современного общества ресурса. Поскольку обе его составляющие участвуют в производстве, то обе они и определяют ценность компании, что должно отражаться в бухгалтерских документах. Стоимость элементов структурного капитала легко обнаружить в балансе фирмы в виде ряда статей, как правило, обозначенных как "капитализированные затраты на научно-исследовательские и конструкторские разработки или цена, уплаченная за отдельные права интеллектуальной собственности в виде лицензии или патента"114. Приобретаемые права собственности, лицензии, патенты, базы данных и т.п. в полной мере становятся активами фирмы, отраженными в балансе как ее основные средства.
Определение ценности человеческого капитала не столь традиционно. Необходимо принять во внимание, что человеческим капиталом фирма не может распоряжаться по собственному усмотрению, так как он ей не принадлежит; "фундаментальная особенность человеческого капитала состоит в том, что люди могут быть наняты, но не приобретены в собственность"115. Это, казалось бы, простейшее утверждение приводит к парадоксальному выводу: человеческий капитал не может быть отнесен не только к собственным средствам фирмы, но и вообще не может быть рассмотрен как одна из статей ее активов; он может считаться лишь временно привлеченными средствами, принадлежащими к пассивам подобно долговым обязательствам и выпущенным акциям,116 и вследствие своей неосязаемости не может быть подвержен традиционным стоимостным оценкам.
Что же противостоит человеческому капиталу как части пассивов? "В соответствии с правилами счетоводства это долговое обязательство уравновешивает лишь добрая воля (goodwill)"117 - вера акционеров в успех компании, приверженность клиентов выбору продукции именно этой фирмы, то доверие, которое укрепляет связи между производителем и потребителем. "Добрая воля" есть не что иное как субъективные оценки неосязаемых активов фирмы покупателями ее товаров и агентами фондовых рынков. Они всецело зависят от индивидуальных предпочтений, отражающих как реальное повышение конкурентоспособности компании, так и навеянные рекламными акциями субъективные представления о нем. Так или иначе, "добрая воля" становится основным критерием, лежащим в основе рыночной цены компании, и подобно человеческому капиталу, не может быть определена путем калькуляции объективных стоимостных показателей.
Поиск инструментов и методик определения стоимости человеческого капитала вызывает "большой интерес и большой скептицизм"118, избежать которого тем сложнее, чем насущнее и невыполнимее выглядит задача инкорпорирования в традиционную бухгалтерию субъективных оценок. Разработчики теории интеллектуального капитала предлагают судить о них по ряду косвенных показателей, имеющих денежное измерение. Наличие у современных фирм неосязаемых активов и пассивов проясняет многократное превышение рыночной ценой компании, исчисленной как произведение цены одной акции на общее их число, балансовой стоимости ее осязаемых активов. Это превышение дает представление о величине "доброй воли"119.
Д.Петерсон и Т.Паркинсон из Северо-Западного Университета (США) предложили иной вариант определения стоимости невидимых активов через подсчет превышения прибыли компании, имеющей человеческий капитал, над прибылью компании, которая применяет те же осязаемые активы, но не использует неосязаемых факторов120. К примеру, при прочих равных условиях, прибыль фирмы, обладающей торговой маркой, создающей соответствующий имидж, выше, чем у ее конкурентов.
В качестве показателя использования интеллектуального капитала в целом предлагается "коэффициент Тобина", разработанный лауреатом Нобелевской премии Дж.Тобином, и отражающий отношение рыночной стоимости актива к его восстановительной стоимости. Для интеллектуального капитала этот коэффициент больше единицы. "Когда коэффициент Тобина очень высок, компания получает экстраординарные прибыли от использования этого вида активов, ..[что является] неплохим доказательством очевидных преимуществ интеллектуального капитала: вы и ваши конкуренты используете примерно одинаковые постоянные активы, но один из вас имеет нечто отличное - людей, системы, покупателей - и это приносит больше денег"121.
Однако все отмеченные методики и многие другие активно разрабатываемые в наши дни подходы к определению стоимости интеллектуального и, в частности, человеческого капитала не совершенны, ибо ориентированы на суждение о субъективных предпочтениях по динамике денежных показателей. Это несовершенство напоминает порочный круг, в который в прошлом веке впали представители австрийской школы в экономической теории, определявшие субъективную ценность благ через объективно сложившиеся на рынке цены. Если тот порочный круг был разорван теоретиками неоклассического направления путем синтеза теории предельной полезности и теории издержек, то для нахождения методов оценки интеллектуального капитала в балансе фирм потребуется обратный ход, нацеленный на поиск сочетания хорошо известных объективных стоимостных показателей и субъективных индивидуальных оценок.
Острота поставленной проблемы еще более очевидна при переходе от микроэкономического анализа к макроэкономическому, поскольку неадекватность показателей микроуровня ведет к искажению счетов национальной статистики и представлений о динамике экономического развития. Проблема оценки современных компаний в связи с анализом человеческого, или интеллектуального, капитала как фактора повышения их рыночной цены имеет и иную сторону, которая рассматривается гораздо реже. Речь идет об отклонении оценок той или иной компании от ее реальных активов исключительно из-за субъективных ожиданий участников рынка.
Примеры наиболее устойчивого повышения роли таких ожиданий дает американская экономика. С начала 70-х годов тенденция к опережающему росту рыночных оценок корпораций по сравнению с их реальными активами приобрела стабильный характер, на который не влияют даже циклические колебания экономики. Если накануне кризиса 1973-1975 годов среднее отношение рыночной стоимости к балансовой (market-to-book value ratio) для американских компаний составляло 0,82, то уже через двадцать лет оно выросло более чем в два раза, достигнув значения 1,69122.
Утверждение о том, что главным источником такого превышения выглядит приверженность компаний развитию совершенных технологий и укреплению своего интеллектуального потенциала, является несколько односторонним.
С одной стороны, легко заметить устойчивую зависимость, существующую между тем, насколько высокотехнологичной является основная деятельность корпорации, и тем, в какой степени ее рыночная оценка превосходит ее балансовую стоимость: если в деловых и социальных услугах, здравоохранении, радиовещании и издательском бизнесе, производстве электронной техники и обработке информации реальные активы компаний, как правило, не достигают и трети их рыночной цены, то в традиционных отраслях - металлообработке, автомобилестроении, различных направлениях добывающей промышленности - подобный показатель нередко составляет четыре пятых123.
С другой стороны, эти средние величины не отражают того очевидного обстоятельства, что главным источником разрыва служит индивидуальная деятельность руководства каждой из компаний, обеспечивающая ее акционерам высокую прибыль и повышающая рыночные ожидания относительно ее перспектив. Если рассмотреть основные отрасли американской экономики между 1982 и 1992 гг., можно увидеть, что среднегодовые доходы акционеров превышали 30% у таких корпораций, как CCS, Wal-Mart Stores, Great Lakes Chemicals, Cooper Tire & Rubber, UST, Berkshire Hathaway и Coca-Cola124; первые две представляли оптовую и розничную торговлю, тогда как все остальные - сектор материального производства.
Можно без всяких натяжек утверждать, что наибольшую цену имеют компании, которым удается создать у потенциального инвестора иллюзию того, что их рост и развитие, столь успешное в течение последних лет, имеет все основания не приостановиться в ближайшем будущем. Этому есть как минимум два доказательства. С одной стороны, становится весьма заметным значение отдельных важных успехов компании, отражающих сохранение или даже рост ее конкурентоспособности, для быстрого изменения рыночной оценки ее акций. Три года назад объявление фирмы Microsoft о выходе на рынок с программой Windows 95 обеспечило такой рост ее акций, который всего за 4 дня сделал рыночную стоимость компании больше чем стоимость Boeing'a125; в 1997 г. Boeing пропустил вперед и Compaq, акции которого в третьем квартале выросли на 88% ввиду начала серийного производства нового микропроцессора126. С другой стороны, практика показывает, что в каждом хозяйственном секторе наиболее высокие рыночные оценки демонстрируют компании, успехи которых сочетаются с их относительно недавним присутствием на соответствующем рынке. Если рассмотреть в качестве примера электронную промышленность и производство информационных продуктов, то весьма показательными представляются соотношения рыночной цены и балансовой стоимости корпораций, составляющие 0,45:1 для IBM, 1,35:1 для Hewlett-Packard, 2,8:1 для Intel, 9,5:1 для Microsoft, 10,2:1 для Reuters, 13:1 для Oracle и 60:1 для Netscape127. Между тем было бы ошибочным полагать, что результат IBM свидетельствует о низкой эффективности компании - инвестированные в нее в начале 50-х годов 10 тыс. долл. в начале 80-х оценивались более чем в 13 млн.128
Мы не зря говорим об иллюзии успешной деятельности компании. Не пытаясь принизить успехи наиболее высокооцениваемых корпораций, обратим внимание на то, что само понимание результатов деятельности руководства фирмы сегодня существенно иное, нежели несколько десятилетий назад. "Создание акционерной стоимости", которое иногда рассматривается в качестве главной задачи руководства фирмы, все чаще достигается за счет "программ создания стоимости", позволяющих увеличить рыночную капитализацию компании в результате мер, способствующих изменению ее имиджа. Последние получили название стоимостных драйверов (value drivers)129 и, по оценкам ряда авторов, способны обеспечить рост рыночной цены большинства компаний от 50 до 100% в течение 2-5 лет. В современных условиях инвестиции в ценные бумаги корпораций ориентированы прежде всего на ожидание роста подобных оценок, а не на получение прибыли от деятельности соответствующих фирм, как то представлялось в условиях индустриального общества. Именно поэтому акции Netscape, основанной в начале 1994 г. с фондами в 17 млн. долл и около 50 сотрудниками, только на протяжении 1995 г. подорожали с 28 до 130 долл., доведя рыночную оценку компании до 3 млрд. долл. - при том, что она не имела прибыли от своей деятельности.130
Аналогичные ожидания, возникшие в связи с объявлением Microsoft о начале продаж Windows 95, в значительной мере сопряжены с самой дорогой в истории компьютерного бизнеса рекламной кампанией, обошедшейся корпорации в 250 млн. долл.131
Разрыв между субъективными оценками стоимости компаний и реальными показателями ценности их активов еще заметнее в условиях слияния и поглощения корпораций. Достаточно вспомнить, что в 1995 г. противостояние IBM и Microsoft при покупке компании Lotus привело к росту цены последней до 3,5 млрд. долл. при том, что фонды корпорации были оценены в 230 млн.132 В течение последних десятилетий подобные ситуации становятся не исключением из правила, а самим правилом; как показывает британская статистика, реальная цена средней сделки по покупке компании в 1976 г. превышала предварительную оценку соответствующей корпорации в среднем на 1%, а в 1987 г. - уже почти в полтора раза133. Таким образом, современные процессы на финансовых рынках свидетельствуют о доминирующей роли субъективированных полезностей как факторов оценки компаний, все менее связанной с реальными процессами производства материальных и нематериальных благ. В условиях, когда основой оценки становится даже не текущая, а потенциальная субъективная полезность блага, цены определяются уже не совокупностью известных и наблюдаемых факторов, а чередой обстоятельств, которые невозможно ни прогнозировать, ни сколь-либо определенно охарактеризовать134. Соответственно и риски, воспринимавшиеся как очевидный негатив в условиях индустриального хозяйства, становятся сегодня не только неизбежным спутником, но и самим содержанием рыночной активности135.
Все эти обстоятельства фокусируются в беспрецедентном отрыве финансового и фондового рынков от реального хозяйственного развития, особенно заметном в последние десятилетия, когда "деньги, вместо того, чтобы быть мерилом стоимости, стали почти в каждой развитой стране (козырной картой( в политической, социальной и экономической игре"136. Так, с 1977 по 1987 г. рост промышленного производства в США не превысил 50%, в то же время рыночная стоимость акций, котирующихся на всех американских биржах, выросла почти в 5 раз137; коррекция, происшедшая в октябре 1987 г., составила, однако, не более 20%. На протяжении следующего десятилетия экономический рост был еще ниже, однако прежнее достижение на фондовом рынке было повторено: к августу 1997 г. индекс Доу-Джонса вырос в 4,75 раза, увеличившись вдвое только с начала 1996 г.. Если в 1992 г. "финансовые активы ведущих стран ОЭСР были равны 35 трлн. долл., что вдвое превышало объем производимой ими продукции, то к 2000 г. общая сумма финансовых активов достигнет 53 трлн. долл. в постоянных ценах, что доведет подобное превышение до 3 раз"138.
Эти тенденции не могут быть преодолены в обозримом будущем не столько потому, что исходящие от них опасности не получают адекватной оценки, сколько потому, что они вполне соответствуют принципиальному направлению подрыва традиционных стоимостных отношений. Субъективизация оценок на фондовых рынках становится сегодня самовоспроизводящимся процессом. С одной стороны, это обусловлено активностью трейдеров, нарастающей еще более быстрыми темпами, нежели темпы роста фондовых индексов. Так, между 1979 и 1987 гг. количество участников торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже и суммарный капитал брокеров выросли более чем в 10 раз139; объемы торгов растут еще более непропорционально: если в течение всего 1960 г. на бирже из рук в руки перешло 776 млн. акций, то накануне краха в октябре 1987 г. объем торговли достигал уже 900 млн. акций в неделю140, между тем 28 октября 1997 г., когда был зафиксирован рекордный объем сделок, 1,2 млрд. акций были проданы в течение одной торговой сессии141. Рост оборота торгов и специфика групп трейдеров порождают дополнительные факторы неопределенности; так, с точки зрения традиционной логики, совершенно необъяснимо снижение американских фондовых индексов в связи с крахом рынка в ЮВА, затрагивающим в первую очередь наиболее опасных конкурентов американских производителей. С другой стороны, разрушается связь движения цен акций с такими традиционными факторами, как прибыль корпораций и уровень процентных ставок. Движение фондовых индексов происходит сегодня скорее вопреки обычным закономерностям, чем в соответствии с ними: так, бум первой половины 90-х годов происходил в условиях, когда реальная прибыль держателей облигаций американского казначейства составляла 8,2% годовых142, достигая уровня, выше которого она поднималась лишь накануне краха 1929 г.; период с конца июля 1996 г. по конец июля 1997 г. стал не менее уникальным, будучи отмечен ростом всех основных американских фондовых индексов - DJIA, DJ US Market, S&P 500, NYSE Composite, NASDAQ Composite и Value Line - в пределах от 31,2 до 37,8%143 одновременно с повышением курса доллара по отношению к основным мировым валютам, что не могло не ухудшать позиций американских производителей. Если в 70-е гг. дивиденды приносили держателям акций в среднем от 7 до 11% годового дохода, то сегодня даже по наиболее ликвидным бумагам - не более 2%, что делает ожидания дальнейшего спекулятивного роста единственным стимулом к их приобретению.
Обратим внимание на другую важную проблему. Если в ходе экономических кризисов до 1973 г. была налицо высокая корреляция между движениями на фондовом рынке и реакцией производственного сектора, то сейчас она явно снижается. В 1986-1989 гг. ВНП США обнаруживал устойчивую тенденцию к росту, повышаясь в среднем на 3,3% в год (в частности, на 3,1% в 1987 г.)144, при том, что падение фондового индекса в октябре 1987 г. было почти таким же, как при крахе, положившем начало кризису и стагнации конца 20-х - начала 30-х годов, в течение которого страна пережила падение ВНП на 24%. Анализируя ситуацию конца 1987 г., Ж.Бодрияйр писал: "стало кристально ясно расхождение между нашими представлениями о том, какой должна быть экономика, и тем, какова она есть. Именно это огромное несоответствие и защищает нас от реальной катастрофы производственной системы"145.
Этот тезис имеет и обратную сторону. Биржевые катаклизмы все меньше влияют на реальную хозяйственную динамику, а последняя уже не должна рассматриваться как достаточное условие предотвращения таких катаклизмов. Высокая конкурентоспособность американской промышленности и обнадеживающие макроэкономические показатели не предотвратили почти 10%-й коррекции фондовых индексов в 1997 г. (которая повторилась в 1998 г.) Тенденция такова, что сектор, связанный с движением этих иллюзорных показателей, становится важнейшим местом приложения сил и источником существования для всевозрастающего числа людей, и крах финансовой сферы, даже не влекущий соответствующего спада производства, может привести к не меньшим социальным потрясениям, чем кризис промышленности. Сегодняшняя субъективистская экономика теряет прежнюю связь с реальным хозяйством, сама становясь данностью, определяющей материальный прогресс общества. Происходит сложное переплетение различных по своей природе оценок. Как отдельные материальные или нематериальные блага, так и способности человека, представленные в виде "интеллектуального капитала", а в последнее время и социальные институты, оцениваются в привычной денежной форме, не обладая стоимостью, которая всегда считалась содержанием таковой. Данные тенденции отражают объективный процесс становления постэкономического общества.

3.1.4. Подрыв рынка?
Развитие рыночного хозяйства происходило на протяжении всей эпохи существования экономического общества. Будучи естественным следствием разделения труда, обмен его продуктами стал первой формой равноправных отношений в рамках классовых обществ, оказался сферой, в которой экономические интересы индивидов получили простор для своей реализации. По мере того, как товарные трансакции принимали все более регулярный характер и становились неотъемлемым элементом хозяйственных связей, частные материальные интересы оказывались все сильнее связаны с результатами подобного обмена. В итоге рыночная система по достижении ею зрелого уровня оказалась полностью подчинена целям отдельных индивидов и управляема индивидуальными стремлениями и мотивами. Поэтому она способна удовлетворять интересы групп людей и отдельных общин только в тех пределах, в каких это представляется необходимым для более эффективного достижения целей отдельных рыночных субъектов; изменение этих внутренних ее черт невозможно, так как "рынок по определению ориентирован на индивидуального потребителя и управляется им"146.
Все развитие экономической эпохи может быть поэтому рассмотрено как становление рыночной системы, достижение ею своего зрелого состояния и ее неизбежный упадок147. На восходящем этапе товарное хозяйство выступало как пусть не самый заметный, но самый важный источник эволюции производства, как обладающее свойствами саморазвития и самодостаточности отношение, которое медленно, но верно разрушало господствовавшую неэкономическую систему. Как говорит О.Тоффлер, "так же как самые ранние формы разделения труда дали первый толчок прежде всего развитию торговли, так и само существование рынка способствовало дальнейшему разделению труда и привело к резкому повышению производительности, положив начало саморазвивающемуся процессу"148.
Главной вехой на пути развития товарного производства на этом первом этапе стало вовлечение в него подавляющего большинства членов общества. Развиваясь от ярмарочной торговли Востока к структурному товарному хозяйству зрелой античности и далее к системному товарному производству европейского средневековья, товарные отношения все более и более явно становились основным стимулом прогресса производства. Все более жестко они связывали экономический интерес максимизации потребления с производством продуктов, признаваемых общественной потребительной стоимостью.
На этапе становления зрелой формы экономической эпохи произошло резкое расширение круга вовлеченных в товарные отношения благ: распространившись сначала на средства и орудия производства, затем - в эпоху, предшествующую политическому краху феодальных режимов, - на землю; эти отношения затем поглотили и саму способность к трудовой деятельности - рабочую силу. С этого момента возникло рыночное хозяйство как высшая форма товарного производства. Первоначальные цели товарного обмена были замещены стремлением к максимизации стоимости как всеобщего эквивалента; в частности, трудящиеся стали отождествлять свой хозяйственный интерес именно с присвоением большей стоимости. Интерес предпринимателя оформился еще раньше; таким образом, две основные социальные группы стали действовать в рамках рыночного поведения. Вследствие этого рыночные принципы быстро распространились на те сферы деятельности, где ранее господствовали товарные отношения; капиталистическая организация сельскохозяйственного производства завершила становление рыночной системы.
Однако функционирование экономических принципов в их наиболее завершенных формах подготовило и условия для упадка данной системы. Критической точкой в развитии рыночного хозяйства стала середина нынешнего столетия, когда "все... формы рыночной экспансии достигли своих крайних пределов"149, а технический прогресс принял формы, предполагающие невозможность той унификации того массового воспроизводства, на которых основывалась рыночная структура. Одновременно у человека, достигшего высокой степени материального благосостояния и интеллектуального развития, изменилась система мотивов и ценностей, всего за несколько десятилетий они переориентировались с целей умножения вещного богатства на цели самореализации в деятельности. В новых условиях рынок, отождествляемый с индивидуальной свободой, прославляемый как "совершенно новое средство гармонизации общества"150, превращается в радикальный способ сдерживания возможностей самореализации индивида.
К 60-70-ым гг. распространились критические оценки рыночной системы. При этом альтернативой рынку рассматривались не различные формы планового или государственного хозяйства, а формы организации, дополняющие рыночные отношения новыми принципами и методами регулирования производства. Так, О.Тоффлер, говоря о трансрыночной цивилизации (trans-market civilization), отмечает, что человечество при любом уровне своего развития будет зависеть от развитости инфраструктуры обменных операций. Поэтому он не призывает к свертыванию отношений обмена, а акцентирует внимание на том, что информационная экономика позволит устранить его стихийный характер и использовать человеческие и информационные ресурсы, направляемые сейчас на поддержание обменных сетей, на иные цели, непосредственно связанные с развитием как человека, так и общественного целого151. Подобные трактовки основаны на углубляющемся понимании того, что "наличие рынка является необходимым, но далеко не достаточным условием функционирования общества"152. После краха коммунистических режимов такое понимание существенно укрепилось. Стало очевидно, что экономика социалистических стран, основанная на консервации производственных структур и реформировании распределительных отношений, не может конкурировать с экономикой обществ, основанных на ускоряющемся технологическом прогрессе.
Однако даже констатируя преодоление рыночных отношений, далеко не все воспринимают этот процесс как составную часть формирования постэкономического общества. Как правило, новый его характер и новые системы ценностей, управляющих поведением человека, рассматриваются в качестве факторов, дополняющих, а не замещающих традиционные экономические мотивы и материальные стремления153 субъектов производства. Рассуждения о том, что становление новых ценностей радикально меняет структуру хозяйственных систем и придает их развитию направленность, отличную от той, которую неcло в себе индустриальное общество154, воплощаются в первую очередь в дихотомии индустриальной и постиндустриальной эпох, в противопоставлении материальной и информационной систем хозяйства, но не более того. Даже известное положение Д.Белла о связи наиболее радикальных изменений в сегодняшнем обществе с возникновением неэкономических ценностей155 не переросло в целостную теорию постэкономической трансформации.
Еще несколько замечаний, относящихся к определению сути современной трансформации. Развитие товарного хозяйства следует, на наш взгляд, рассматривать в категориях видоизменяющегося взаимодействия системообразующих факторов и внешней среды. Такой подход позволит уловить характер его эволюции и существенные черты развития в перспективе. В соответствии с таким подходом вся история товарного производства делится на два этапа - прогрессивный и регрессивный.
На первом товарные отношения выполняли роль системообразующего элемента, развивавшегося в рамках чуждой социальной среды. Утверждение производителей в качестве самостоятельных субъектов производства, все возрастающая степень свободы их действий в условиях, когда хозяйственная структура основывалась на неприкрытом насилии, вело к достижению экономическим типом общества зрелых и завершенных форм. Апофеозом стало формирование системы всеобщего товарного производства и утверждение принципов рыночного хозяйства в общественном масштабе.
С того момента, как последнее сформировалось в качестве доминирующего социального института, ситуация резко изменилась. Пронизав все общественное целое, товарное хозяйство само стало средой, в которой начали свое развитие новые системообразующие элементы. Рыночная структура оказалась таким комплексом отношений, который мог прогрессивно развиваться и распространять свои принципы только до того момента, когда они приобрели характер всеобщих. С утверждением неэкономических, нематериалистических ценностей сфера господства товарных отношений сужается, а их универсальность заметно снижается.
Данный процесс требует иного измерения социальной эволюции, основанном на выделении трех эпох общественного развития. Эти эпохи - архаическая, экономическая и коммунистическая общественные формации у основоположников марксизма; периоды борьбы с природой, взаимодействия с преобразованной природой и игры между людьми у постиндустриалистов; наконец, предлагаемые нами доэкономическая, экономическая и постэкономическая стадии - знаменуют собой этапы, определяемые в конечном счете характером, причинами и степенью человеческой несвободы.
На первом, называемом архаической или доэкономической эпохой, главным фактором, ограничивающим человека в действиях и стремлениях, была зависимость от природы. Борьба с природой была условием самого существования; примитивные формы социальной общности не знали масштабных внутренних конфликтов, ибо каждый из них мог легко привести к уничтожению всего сообщества внешними силами и обстоятельствами.

3 - См.: Waters M. Globalization. L. - N.Y., 1995. Р. 156.> <BR
7 - См.: Carnoy M. Multinationals in a Changing World Economy: Whither the Nation-State? // Carnoy M., Castells M.., Cohen S.S., Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993. P. 49.> <BR
23 - См.: Cleveland С.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Economics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.> 
153 - См.: Robertson J. Future Wealth. A New Economics for the 21st Century. L. - N.Y., 1990. P. 25.
154 - См.: Smart B. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L. - N.Y., 1992. P. 37.>
155 - См.: Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1973. P. 43.>
3.2. Преодоление частной собственности
На протяжении всей экономической эпохи существовала категория, которая воплощала зависимость человека от других людей и общества, фиксировала обособленность производителей как условие товарного хозяйства - собственность. Роль частной собственности в истории человечества не поддается однозначному определению. С каждым этапом не только нарастали вызываемые ею бедствия, в описании которых столь преуспели социалисты, но и все более полно реализовывался ее конструктивный потенциал. Хозяйственный прогресс последних столетий был достигнут в условиях использования преимуществ системы, основанной на частной собственности, а крах эксперимента, предпринятого в странах бывшего восточного блока, связан в первую очередь с волюнтаристской попыткой создания системы, основанной на "общественной" собственности на средства производства.
Однако исторический контекст, в котором потерпела неудачу эта попытка, не свидетельствует о торжестве системы частной собственности. Как упадок коммунистических хозяйственных систем в конце 80-х годов, так и пересмотр патерналистских ценностей в Азии в конце 90-х, не следует однозначно рассматривать в качестве примеров доминирования частной собственности над общественной или коллективистской. Логика социального прогресса подсказывает, что утверждение о расцвете отношений частной собственности в условиях заката экономического строя как такового является образцом вопиющего несоответствия распространенных оценок общественного развития его реальным чертам и характеристикам. На примере оценок отношений собственности можно видеть, в какой степени традиционные подходы препятствуют становлению новой системы знаний о современной цивилизации.

3.2.1. Основные понятия: попытка переосмысления

Мнение о термине "частная собственность" как о некоем неделимом целом столь же ошибочно, сколь и распространено. На наш взгляд, понятие частной собственности соединяет в себе два весьма важных элемента. С одной стороны, в термине "собственность" заключен формально-юридический аспект, непосредственно восходящий к принятому в римском праве понятию "dominium" и определяемый в ранних источниках по современной европейской юриспруденции именно через это последнее; в данном контексте речь идет именно о неограниченном владении (sole and despotic dominion) тем или иным объектом или вещью156. С другой стороны, имеет место аспект, подчеркивающий характер этого владения, и здесь следует со всей четкостью указать, что понятия, эквивалентные в английском языке private, во французском - privee, в немецком - privat, появились во всех этих языках только начиная с середины XVI в., причем без всякой связи с термином "собственность", а всего лишь для обозначения непричастности человека к элементам властных, государственных и отчасти сословных структур, к public office или affaires publiques157. Понимание того, что частная собственность возникла как противостояние довлеющему фактору государственной власти, по сути как фактор экономического порядка, подрывающий неэкономическую реальность, исключительно важно; не менее важно и осознание того, что property не тождественно wealth, что богатство нации может расти в условиях, когда частная собственность составляющих ее граждан не обнаруживает подобной тенденции, и "многие богатые (wealthy) общества остаются в то же самое время propertyless"158, так как формирующие их богатство ценности не могут быть присвоены частным образом.
Эти обстоятельства вызвали многочисленные затруднения, с которыми позднее столкнулась теория. Будучи соотнесена со сферой социальной деятельности, частная собственность рассматривалась многими исследователями не только как противостоящая этой общественной сущности, но и возникшая из нее. Данный подход определил методологию изучения этого явления на долгие столетия. Еще в эпоху Просвещения в трудах исследователей от Ад.Фергюсона и Ад.Смита до Ж.-А. де Кондорсэ и И.-Г.Гердера, сформировалось понимание начальных этапов человеческой истории как периода распространенности общинной собственности, которая позднее была разрушена и вытеснена частной. Многие гуманисты - от св. Августина и св. Фомы до Т.Мора и Т.Кампанеллы, В.Вейтлинга и О.Бланки, - рассматривавшие хозяйство будущего как отмеченное прежде всего коллективной деятельностью и элементами равенства и братства, не могли не вносить в свои концепции элементы идеи общественной собственности как черты общества справедливости. Мы не побоимся даже утверждать, что в гносеологическом аспекте представление о возможности формирования системы общественной собственности было порождено концепцией общинной собственности, предшествовавшей экономическому обществу - концепцией, которая на самом деле была лишь гипотетическим допущением, не основанным на реальных фактах.
Основоположники марксизма усвоили как идею о формировании справедливого общества, так и представления о процессе становления социума, создав синтетическую и внешне весьма непротиворечивую конструкцию. Согласно их теории, потребности развития производительных сил вызвали деструкцию примитивных форм общинной собственности; в иной исторической ситуации эти же силы устраняют частную собственность и заменяют ее общественной, соответствующей тем социализированным формам, которые приобретает масштабное индустриальное производство. Констатация факта существования в прошлом общинной собственности, имевшаяся в трудах многих европейских философов, стала инструментом доказательства возможности и неизбежности последующего отрицания частной собственности общественной, каковым она никогда ранее не являлась. Между тем катастрофические последствия применения марксистской модели на практике свидетельствуют не только о ее неудачном воплощении, но и о порочности основных постулатов. Полагая, что правильнее не переносить на будущее далеко не очевидные тенденции прошлого, а осмысливать предшествующее историческое развитие, исходя из вполне проявившихся тенденций, мы попытаемся представить модель, которая, на наш взгляд, более соответствует процессам, развертывающимся в современных высокоразвитых обществах Запада и позволяет говорить о реальных путях преодоления частной собственности.
Основные термины, которыми традиционно оперируют исследователи, - общинная, частная и общественная собственность. В советской литературе, особенно в послевоенные годы, отмечалось существование и так называемой личной собственности, распространяемой на ограниченный круг предметов потребления. Этот взгляд подвергся критике ряда западных авторов, которые называли различение между частной (private) и личной (personal) собственностью элементами чисто советской теоретической модели159. Мы, однако, полагаем, что при устранении идеологического контекста термины private и personal применительно к собственности могут стать действенными инструментами политэкономического анализа, а их использование открывает возможность предложить существенно отличную от традиционной схему развития отношений собственности.
Обратимся к определению понятий. Идея общинной собственности, характеризующей примитивные общества, едва ли корректна. Во-первых, там не были разделены присвоение и потребление, что безусловно необходимо для возникновения отношений собственности. Большинство продуктов потреблялось непосредственно в момент их присвоения; отсутствовали значимые запасы потребительских благ, а накопление орудий труда представлялось бессмысленным. Во-вторых, охота, пастушество и земледелие, предполагая коллективную деятельность, не формировали общинной собственности на орудия труда и землю; средства труда применялись индивидуально, леса, пастбища и водоемы также не становились собственностью племени. И, наконец, собственность на любой объект предполагает не только понимание того, что "это мое", то есть собственное; она означает также, что "это не его", не чужое. В рамках же замкнутой общности, где по отношению к ней нет подобного контрагента, не существует и общинной собственности. Как отмечали древние, ex determinatio est negatio, но в данном случае этот универсальный логический принцип не находит применения.
Напротив, формирование собственности происходило не в качестве выделения "частной" из "общинной", а как появление собственности личной в противовес коллективной160. Последнее не означает, что личная собственность возникла как отрицание коллективной; эти две формы появились одновременно, ибо они обусловливают друг друга как "нечто" и "его иное". Когда один из субъектов начинает воспринимать часть производимых благ или орудий труда как свои, он противопоставляет им все прочие как принадлежащие не ему, то есть остальным
членам коллектива. В этом смысле собственность возникает как личная, а коллективное владение становится средой ее развития. Этот момент исключительно важен.
Личная собственность характеризуется соединенностью работника и условий его труда. Работник владеет орудиями производства, а земля используется коллективно собственностью и вообще не рассматривается как собственность. Личная собственность выступает атрибутом всей той исторической эпохи, которая рассматривается К.Марксом как восходящий этап развития экономической общественной формации, но вместе с тем на ней не запечатлены основные закономерности экономического строя.
Личная собственность прошла в своем развитии два важных этапа. На первом, который наиболее четко прослеживается в развитии средиземноморского региона, она вытесняла коллективную собственность, постепенно превращаясь в доминирующую форму. Сокращение ager publicus, формирование императорских доменов, создание системы государственного рабства и другие процессы свидетельствуют именно об этом. Второй этап характеризуется обратным движением; неэффективность жесткого принуждения и развитие товарных отношений привели к повышению степени свободы производителей и проникновению экономических отношений в организацию самого процесса производства. Это ознаменовало достижение исторического предела развития отношений личной собственности и начало формирования собственности частной, ставшей в течение XIII - XVII веков основной формой собственности во всех странах европейского континента. Экономический строй достиг своей зрелости.
Частная собственность характеризуется отделенностью работника от условий его труда; тем самым она делает участие в общественном хозяйстве единственным средством удовлетворения материальных интересов субъекта производства. Она выступает атрибутом этапа зрелости экономического общества; именно в ней запечатлены его основные закономерности, именно она отражает проникновение экономического типа отношений не только в сферу обмена, но и в сферу производства. В отличие от форм личной собственности, множественность которых соответствовала разнообразию путей становления завершенной экономической системы, частная собственность не столь разнообразна. Феноменально, но разделение работников со средствами производства, которое, казалось бы, должно было стать основой самых жестоких форм подавления, открыло дорогу к ранее неизвестному уровню политической, а позднее и социальной свободы.
Частная собственность возникла там и тогда, где и когда индивидуальная производственная деятельность субъекта хозяйствования не только стала доказывать свою общественную значимость посредством свободных товарных трансакций, но и начала ориентироваться на присвоение всеобщего стоимостного эквивалента. Весьма характерно заявление Ю.Хабермаса, который, рассматривая противопоставление сфер социальной, частной и личной жизни как social, private и intimate life, утверждает, что "рыночную сферу мы называем частной (private)"; более того, он подчеркивает существенный элемент тождества частной деятельности и экономической (economic activity)161, что, учитывая применение им в его оригинальных текстах немецкой терминологии, лишь усиливает понимание ограниченности частной собственности экономической эпохой.
Поясняя это положение, отметим, что собственность античного аристократа на земли его латифундии, размещенные на ней постройки, на земледельческие орудия, рабов, составлявших familia rustica и familia urbana, городской дом, средства сообщения и так далее, оставалась по своей экономической природе и хозяйственному значению личной собственностью, если продукты, производимые в подобном хозяйстве, потреблялись в его же границах и не взаимодействовали с иными компонентами общественного богатства. Более того, собственность мелкого ремесленника или крестьянина, выходившего со своей продукцией на рынок для обмена ее на недостающие в собственном хозяйстве блага, также не может быть названа частной собственностью в том смысле, который мы в нее вкладываем. Напротив, собственность владельца виллы, ориентированной на высокоэффективное производство продуктов, реализовывавшихся на рынке ради получения денежного дохода, представляется частной собственностью, так как она обусловливает возникновение между ее владельцем и его контрагентами отношений, свойственных независимым друг от друга свободным субъектам рыночного хозяйства.
В ходе дальнейшего развития экономического общества процесс формирования частной собственности развертывался как на базе развивающейся и накапливающейся личной собственности отдельных независимых производителей, так и на основе вовлечения в рыночный оборот личной собственности представителей доминирующего класса. В результате утрачена обособленность личной и частной собственности, понятие "частная собственность" стало применяться к любой собственности, вне зависимости от ее назначения и направления использования, что является фундаментальным недостатком современных социальных теорий.
Своеобразный синтез личной и частной собственности происходил в условиях феодального общества, когда товарные отношения глубоко проникли во все общественные страты. С одной стороны, по мере распространения денежной ренты и оживления ремесленного производства личная собственность земледельцев и ремесленников превращалась в частную, применявшуюся для создания продукта, поставлявшегося на рынок и обменивавшегося на всеобщий эквивалент, используемый для выплат феодальных повинностей, оплаты труда учеников и подмастерьев, а также для закупки продуктов иных производителей. С другой стороны, личная собственность аристократии и, в первую очередь на землю и другие невоспроизводимые средства производства, стала коммерциализироваться и также превращаться в частную. В дальнейшем эти два вида собственности быстро переплелись - представители третьего сословия начали приобретать землю и осваивать ее капиталистическое использование, а дворяне - не менее активно вкладывать средства в торговлю и промышленность. Таким образом, в период кризиса феодального строя понятия личной и частной собственности оказались фактически неразделимыми. Максимально возможная доля личной собственности представителей третьего сословия и аристократии превратилась в частную собственность162; целью такого превращения было обеспечение возможностей ее самовозрастания. Завершение этого процесса совпало с обретением товарными отношениями всеобщей формы и формированием рыночного хозяйства как целостной системы.
Между тем даже в рамках зрелого экономического общества могут быть прослежены элементы различий между личной и частной собственностью. Личная собственность индивидов представляет собой ту часть их богатства, которая не предполагает того или иного социального положения их как хозяйствующих субъектов; в определенном смысле справедливо утверждение, что личная собственность обусловливает свободу человека от общества, возможность не поддаваться диктату управляющих последним экономических закономерностей. Напротив, частная собственность непосредственно отражает зависимость человека от экономической системы, поскольку она существует только как элемент рыночного хозяйства.
Распространение частной собственности и обеспеченная таковым всемерная активизация позитивного потенциала, скрытого в стремлениях людей удовлетворить свои материальные интересы, вызвали экономический подъем, за несколько сот лет превративший Европу в сообщество процветающих индустриальных государств. При этом коллективная собственность не была устранена экспансией ни личной, ни частной; она продолжала существовать, принимая различные формы - от совместной собственности купцов и предпринимателей до собственности государства, и эти ее виды также в той или иной мере удовлетворяют общественные потребности.
Коллективное владение было средой, в которой только и могли развиваться как личная, так и частная собственность. Сегодняшние же тенденции тем более не дают оснований говорить о его преодолении.
Если считать, что общественный прогресс определяется законом отрицания отрицания и что на новом его этапе возможно воспроизведение в ином качестве ранее имевших место отношений, то с учетом изложенного картина будущего имеет следующие контуры. С одной стороны, повторяемость некоторых черт прошлого общества выразится в том, что роль частной собственности снизится, а затем эта форма фактически исчезнет; в данных условиях основные коллизии перехода от экономической к постэкономической эпохе развернутся во взаимодействии личной и коллективной собственности. С другой, общественное развитие будет задаваться не материальными интересами индивидов, а надутилитарно мотивированными стремлениями; основным направлением прогресса станет не формирование "общественного" типа собственности, а ее отрицание как таковой.
Данное изменение имеет фундаментальное значение для понимания перспектив развития и направления эволюции экономического строя. Преодоление частной собственности будет происходить по мере утраты обществом своего экономического характера и в значительной мере даже определять этот процесс. Однако важно отметить, что так же, как рыночное производство не может быть заменено плановым, так и частная собственность не может быть вытеснена общественной; как изменения в механизмах распределения производимого продукта являются тупиковым направлением социальных реформ, поскольку не ведут к совершенствованию производственной системы, так и перераспределение собственности, остающейся по своей природе частной, не может быть условием становления закономерностей постэкономического общества. Так же, как рыночное хозяйство на этапе нисходящего развития экономической эпохи заменяется обновленными формами товарного производства, так и частная собственность может быть преодолена только на пути формирования новой системы, основанной на доминировании личной собственности как фактора, не обусловленного рыночным хозяйством и не обусловливающего его.
Современная модификация отношений собственности заключается, на наш взгляд, не в вызове, бросаемом частной собственности пресловутыми "обобществлением" или "социализацией" производства, а в обострении дихотомии частной и личной собственности, перспективой которой представляется становление системы, основанной на доминировании личной собственности на фоне широкого распространения благ, определение собственности на которые фактически невозможно, как невозможно и их присвоение отдельными лицами или группами. Трансформации, ведущие к становлению новой системы, имеют своим основным движителем фундаментальные технологические изменения последних десятилетий и вытекающую из них модернизацию человеческой психологии и норм поведения.

3.2.2. Частная собственность против частной собственности

В постиндустриальных обществах отмечают три процесса, которые обычно представляются элементами подрыва и преодоления традиционно понимаемой частной собственности. Во-первых, говорят о "размывании" монополии класса капиталистов на владение средствами производства, имея в виду, что представители среднего класса вкладывают свои средства в акции и другие ценные бумаги производственных и сервисных компаний. Во-вторых, работники приобретают паи и акции собственных предприятий; кроме того, зачастую им в организованном порядке передается часть фондов корпорации с целью формирования более сплоченной команды и преодоления противостояния собственника и работников. Наконец, растет число компаний, полностью контролируемых занятыми на них работниками.
На деле ни один из этих процессов не может, на наш взгляд, интерпретироваться как реальный вызов существующим принципам собственности. Развертываясь в недрах рыночной системы, они ведут к перераспределению прав собственности, но не меняют цели ее использования, мотивации обладающих ею индивидов, их социальное поведение и, следовательно, представляют собой элементы модернизации системы частной собственности, а не попытку выхода за ее пределы. Нельзя не согласиться с Р.Хейлбронером, что экономика, основанная на широком распределении собственности среди различных слоев общества (participatory economics) вряд ли станет определять лицо хозяйственных систем XXI века163.
Первый из названных процессов -диффузия прав собственности между максимально большим количеством собственников. Он принял в последние десятилетия весьма значительные масштабы и рассматривается многими как серьезный вызов капиталистическому хозяйству. Данный процесс, с одной стороны, призван несколько сгладить конфликты между работодателями и трудящимися, создавая видимость партнерства между ними как совладельцами предприятия; дать рабочим дополнительные стимулы к высокопрофессиональной и интенсивной деятельности; повысить чувство социальной защищенности. С другой, достигается чисто экономическая цель: демонстрация работникам возможности увеличения доходов за счет получения дивидендов по акциям и роста их курсовой стоимости стимулирует инвестиции мелких собственников в производство.
Примеры распространения прав собственности среди трудящихся дают Великобритания и Франция. Так, если в 1983 г. в Великобритании акциями владели не более 2 млн. чел. (5% взрослого населения), то к 1988 г. их число увеличилось до 9,4 млн., или 23% населения164. Данный процесс был стимулирован государством, предлагавшим компании частным инвесторам на определенных условиях, одним из которых была передача части пакета ценных бумаг коллективу. Правда, она не могла быть значительной - это снизило бы заинтересованность потенциального покупателя предприятия; в результате в руках занятых сосредоточилось не более 10% акций их компаний, а разброс цифр составлял от 6,5 до 31,9%165. Понятно, что это не обеспечивало мелким акционерам иных прав, кроме прав на дивиденды и продажу своих акций; их участие в принятии решений по-прежнему оставалось невозможным. Подобное перераспределение служило лишь некой формой смягчения социальных проблем, связанных с разгосударствлением определенных отраслей. В течение 3-4 лет после приватизации большинство работников продали свои акции либо самой компании, либо на открытом рынке, и удельный вес мелких собственников в совокупном акционерном капитале сократился на 40-70%. Сходная схема (с поправками на экономическую безграмотность и низкий уровень жизни населения) была повторена в странах бывшего СССР и Восточной Европы в ходе приватизации первой половины 90-х годов. Сосредоточение акционерного капитала у крупных инвесторов произошло здесь еще быстрее, а экономический эффект для работников - первоначальных держателей акций оказался гораздо ниже.
Сегодня владение небольшими пакетами ценных бумаг рассматривается представителями инвесторов скорее не как возможность реализовать свои функции собственника, а как вариант вложения свободных денежных средств, то есть по существу как сбережение, а не инвестирование. Этим объясняется тот факт, что большинство работников не стремятся самостоятельно приобретать акции, понимая, что их действия на рынке не могут быть в должной мере профессиональными. В результате, наиболее распространенным способом инвестиций становится участие в капитале финансовых компаний, приобретение паев и акций различного рода взаимных и пенсионных фондов. Масштабы этого весьма внушительны. Хотя лишь от 1 до 5% граждан современных развитых стран обладают капиталом, дающим возможность жить только за счет доходов, получаемых от инвестиций166; все больше частных лиц используют свои сбережения как источник дохода, помещая их в коммерческие банки и приобретая ценные бумаги корпораций. При этом заметен отход от прежних подходов, основанных на владении конкретными ценными бумагами как реальными знаками собственности, в пользу обезличенного размещения средств через взаимные фонды и страховые компании.
Так, если в начале 60-х годов домашним хозяйствам, то есть индивидуальным собственникам, принадлежало более 87% всех акций американских компаний, а доля фондов, находившихся под контролем как частных компаний, так и государства, составляла лишь немногим более 7%167, то затем положение радикально изменилось. В начале 80-х годов это соотношение установилось на уровне 66% против 28%, а в 1992 г. частные инвесторы владели лишь 50% акций, тогда как различные фонды - 44%. В Великобритании данный процесс шел еще более активно: если в 1982 г. частные инвесторы контролировали 28% акций, а взаимные и пенсионные фонды - 52%, то в 1992 г. эти показатели составили 19% и 55% соответственно. Рост числа подобных фондов и их активов в последние годы следует признать стремительным.
Если в 1984 г. в США число взаимных фондов составляло 1241, то в 1994 г. оно достигло 4,5 тыс., а управляемые ими активы возросли за тот же период с 400 млрд. до 2 трлн. долл.168; во второй половине 80-х годов половина частных лиц, имевших в своей собственности акции, оперировали ими через посредство взаимных фондов. Развитие пенсионных фондов было не менее впечатляющим: их активы выросли с 548 млрд. долл. в 1970 г. до 1,7 трлн. в 1989 г., а в последние годы приблизились к цифре в 2 трлн. долл.169 Результатом стал быстрый рост финансового влияния данной категории инвесторов: начиная с середины 80-х годов они обеспечивали более 1/2 всех трансакций, осуществляемых на Нью-Йоркской Фондовой Бирже170; сегодня им принадлежит от 1/3 до 2/5 всех активов американских промышленных корпораций171.
Личные состояния самых известных предпринимателей не могут сегодня сравниться с теми совокупными денежными потоками, которые направляют в инвестиции граждане развитых стран172. Сегодня в США "более 100 млн. частных лиц владеют таким количеством акций, опционов, паев взаимных фондов и государственных обязательств, что по объему совокупной собственности они превзошли традиционных институциональных инвесторов"173, а компании, управляющие этими активами, становятся "крупными корпорациями, основу штата которых составляют профессионалы в области эффективного управления диверсифицированными портфелями ценных бумаг"174. Подобные же процессы развертываются и в других развитых странах, хотя и в менее впечатляющих масштабах. Так, в Японии между 1982 и 1992 гг. пропорции распределения инвестиций в акции со стороны индивидуальных инвесторов и взаимных фондов изменились с 25% против 11% до 17% против 11%; по ФРГ цифры составили 28% к 4% и 19% к 7%175.
Наблюдая происходящее перераспределение прав собственности и рост влияния синдицированных инвесторов, многие сегодня склонны трактовать этот процесс как становление качественно новой фазы развития капитализма или даже выход за пределы самого капиталистического способа производства. Так, П.Дракер считает, что "при (капитализме пенсионных фондов( рабочие сами оплачивают свой труд, откладывая на более поздний срок получение части своей заработной платы и становятся главными бенефициарами доходов с капитала"176 и указывает, что ныне "работники через свои пенсионные и взаимные фонды сами становятся капиталистами"177. Такой подход, однако, представляется нам не вполне адекватным.
Взаимные фонды не представляют собой качественно нового явления. Речь идет в первую очередь о стремлении работников повысить свои доходы и обеспечить надежное вложение денежных средств. В той же мере, в какой индивидуальные инвесторы, приобретая небольшое количество акций крупных корпораций, не могли оказывать существенного влияния на политику компании, они не имеют значительных возможностей реализации своих прав собственников соответствующих фондов и сегодня, лишь наблюдая за деятельностью крупных компаний и своих финансовых менеджеров. При этом контроль за политикой самих промышленных компаний оказывается для массового инвестора еще менее доступным, чем ранее, так как между ними встает могущественный контрагент с собственными экономическими интересами. Развитие взаимных фондов представляется в большей мере инструментом "контроля над поступлением сбережений"178, чем средством, позволяющим мелким инвесторам стать полноправными собственниками средств производства как таковых.
Подобный процесс "диссимиляции" собственности не меняет традиционных отношений по меньшей мере по двум причинам. Во-первых, новые институциональные инвесторы действуют в полной мере как частные собственники крупнейших компаний, оказывая влияние на их политику и стратегию, обеспечивая развитие корпорации и привлекая необходимые для этого ресурсы. Во-вторых, представители среднего класса, вкладывая средства во взаимные фонды и финансовые компании, как правило, даже не знают направлений их дальнейшего инвестирования179. В этом отношении подобные организации являются лишь средствами сбережения накоплений, какими ранее были банки; частные лица по-прежнему не распоряжаются акциями и фондами промышленных компаний, лишь способствуя своими средствами дальнейшей экспансии их производства и прибылей.
Другой процесс, также иногда рассматриваемый в качестве формы преодоления традиционных форм собственности, радикальнее первого, и, несмотря на некоторое внешнее сходство с ним, существенно отличается от него по внутреннему содержанию. В данном случае речь идет о контролируемом распределении части акций компании среди ее работников. Это осуществляется различными путями: часть заработной платы или премии может выплачиваться акциями, рабочим дается право приобретать ценные бумаги компании по льготным ценам и так далее180. Различные варианты подобных схем реализуются в США, Канаде, Японии, в ряде стран Западной и Восточной Европы181. Однако реальные собственники корпораций стремятся существенно ограничить права работников в использовании акций: обычно они оказываются лишены возможности продавать их на открытом рынке и могут лишь использовать финансовые результаты владения акциями (накопление дивидендов для покупки дополнительных акций, получение денежного эквивалента акций при выходе на пенсию и так далее). Случаи, когда трудящиеся обретают реальный контроль над своей компанией, достаточно редки и, как правило, связаны с резким ухудшением финансового положения предприятия.
В 70-е и 80-е годы в США участие работников в собственности компаний было положено в основу программы участия служащих в прибыли - ESOP (Employee Stock Ownership Plan). Некоторые ее элементы прижились и в других странах. Эта система обеспечила определенные положительные результаты, но она вряд ли представляет собой магистральное направление развития отношений собственности. Как правило, ее применяют при критическом положении предприятия, когда работники имеют основания рассматривать цели выживания компании как свои собственные. Подобные процессы лежали в основе возрождения канадской горнорудной компании Инко, в которой акционерами являлись к 1992 г. более 80% из около 18 тыс. занятых в 20 странах182.
За первые 15 лет проведения в жизнь программы ESOP были достигнуты серьезные, но не меняющие общих экономических реалий, результаты. Так, если в 1975 г. схемы ESOP были применены в 1601 фирме с 248 тыс. занятых, то в 1989 г. - в 10,2 тыс. фирмах с более чем 11,5 млн. занятых. Работникам были переданы значительные пакеты ценных бумаг соответствующих предприятий, на руках каждого участника программы к середине 80-х годов акций и паев оказалось в среднем на 7 тыс. долл. В общем же по США осуществление данной программы обеспечило обретение трудящимися ценных бумаг их предприятий на сумму около 60 млрд. долл.183, что, однако, не превышает 2% от стоимости активов промышленных и сервисных компаний, контролируемых взаимными фондами. Между тем ESOP не оказывает радикального воздействия на процессы перераспределения собственности: охватывая в начале 90-х годов около 12% рабочей силы США184, эта система обеспечивала непропорционально малую долю акций и паев, находящихся в собственности мелких инвесторов. Поэтому в последние годы исследователи рассматривают ее лишь как один из вариантов решения проблем терпящих хозяйственные сложности предприятий, но не как парадигму управления здоровыми и процветающими компаниями185. Фактически неизвестны случаи ее применения в наукоемких производствах или компаниях, где работники интеллектуального труда составляют заметную часть занятых.
Вряд ли можно рассматривать ESOP и как метод усиления контроля работников над капиталом корпорации. Весьма часто рост акционерного капитала, принадлежащего занятым, выступает как альтернатива увеличению заработной платы, и, таким образом, не только доход работника ставится в зависимость от результатов работы фирмы, но даже личная собственность служащих начинает зависеть от благополучия компании. Между тем работники по-прежнему не могут в полной мере влиять на политику корпорации, и, что еще более очевидно, не могут быть гарантированы от изменений хозяйственной конъюнктуры. Учитывая, что большинство компаний существует не более 30 лет, и в течение этого периода переживает несколько серьезных кризисов и трансформаций, легко предположить, что чисто материальные убытки и потери в будущем, скорее всего, перевесят тот "моральный эффект", который обретается трудящимися уже сегодня186. Кроме того, "привязка" работника к своему предприятию снижает социальную мобильность, исключительно важную для развития институтов нового общества и создает модель корпоративистской системы, ущербность которой продемонстрирована нынешним азиатским кризисом.
Все эти факторы вызывают растущую и вполне справедливую критику системы в самих США187 и объясняют более чем прохладное отношение к ней в других странах - так, в ФРГ к началу 90-х годов не более 1,5% занятых владели долей в акционерном капитале своих компаний, и доля эта, как правило, была весьма ограниченной188.
Третьим процессом, на который обычно указывают, говоря о преодолении частной собственности, является формирование полного владения работниками своими компаниями. Иногда этот процесс трактуется как воплощение радикального механизма преодоления капиталистического типа собственности, однако его можно применить лишь в очень ограниченных масштабах и, в первую очередь, на мелких предприятиях, в сфере услуг, сельском хозяйстве и так далее. Примеры функционирования таких организаций выполняют в большей степени пропагандистскую роль, нежели привлекают значительное число последователей.
Создание фирм с полным контролем работников над их капиталом более характерно для Европы, чем США, однако и здесь, и там наиболее распространены так называемые "рабочие кооперативы", представляющие собой наиболее явный пример воплощения социалистических иллюзий и способные решать лишь весьма локальные хозяйственные задачи. Подобная форма получила заметное распространение в кризисные 70-80-ые годы. В Великобритании число производственных кооперативов и коллективных предприятий выросло с 36 до 1,6 тыс. в период между 1976 и 1988 гг.; во Франции за тот же период их количество увеличилось с 537 до 3 тыс.; в Италии данные показатели составляли в 1973 и 1981 г. соответственно 6,5 и 20 тыс. Между тем развитие этого движения резко затормозилось в конце 80-х, и в течение последнего десятилетия наблюдается повсеместное сокращение числа коллективных хозяйств. Аналогичная ситуация складывается и в США. Из 10 тыс. фирм, которые в 1989 г. официально признавались компаниями в собственности занятых, большая часть капитала принадлежала работникам только на 1,5 тыс. предприятиях, а полностью они владели лишь пятьюстами. Но и в последнем случае значительная часть прав собственности была передана менеджерам. По проведенным Ф.Адамсом и Г.Хансеном расчетам, в 1991 г. в США реальный контроль работников распространялся всего на 304 кооператива и акционерные компании, в которых трудились нескольким более 100 тыс. чел.189, что составляет менее 0,09% от общего числа занятых в американской экономике.
Единственным примером относительно успешно функционирующего крупного кооперативного объединения является часто упоминаемая авторами социалистического толка Мондрагонская кооперативная корпорация (МСС). Возникнув в середине 40-х годов как своего рода технический колледж, компания за свою более чем полувековую историю существенно диверсифицировалась и в конце 80-х гг. включала в себя 166 кооперативов, из которых 86 были промышленными, а 46 - образовательными. В 1988 г. в МСС различными формами обучения (от начальной школы до уровня колледжей и университета, включая курсы подготовки и переподготовки кадров) было охвачено 48 тыс. чел. при численности работников в самой корпорации на тот момент около 18 тыс. чел.190. В 1987 г. только одна из групп входящих в МСС кооперативов - "Фагор 2010" - потратила более 2,7 млн. долл. на профессиональное обучение работников и иные социально-образовательные программы. МСС обнаруживает относительно высокую эффективность прежде всего за счет своего монопольного положения на достаточно узком рынке; в то же время большинство кооперативов, и здесь нельзя не согласиться с Б.Франкелем, "вместо того, чтобы быть островками социализма, выживают только за счет более низкой заработной платы и большей продолжительности рабочего дня и других подобных мер, предпринимаемых под воздействием рыночных тенденций, становясь тем самым скорее бастионами самоэксплуатации, нежели предприятиями, в которых реально распространены солидарность и взаимопомощь"191.
Подводя итоги, можно сказать, что ни одна из форм прямого участия работников в собственности своих предприятий (от передачи им части акций в рамках приватизационных программ до системы ESOP и функционирования мелких кооперативов) не дает оснований говорить о преодолении частной собственности в нашем понимании данного термина.
Во-первых, все формы непосредственного участия работников в капитале предприятий вызваны к жизни не успешным развитием соответствующих производств, а, напротив, их убыточностью. Подобные предприятия действуют лишь в наиболее отсталых секторах экономики, работники которых составляют далеко не самую квалифицированную часть современного производственного персонала и не могут, даже контролируя основные фонды своего предприятия, обеспечить его значительные успехи. Во-вторых, подобные системы ни в одной стране не дали обществу качественно новых продуктов или технологий, не обеспечили сколь-либо радикального прорыва на рынки. Их динамика тесно коррелирует с циклическими кризисами: чем серьезнее экономические затруднения, тем больше возникает подобных паллиативных форм, тем более активно используется передача работникам прав собственности на фактически безнадежные предприятия.
Наконец, ни одна из подобных форм не составила сколь-либо значимой доли в производстве общественного богатства или в структуре занятости, чтобы ее можно было считать существенным фактором, потенциал которого может в полной мере раскрыться в ближайшие годы.
Особняком в этом ряду стоит феномен роста частных инвестиций в фонды и акции компаний, который серьезно меняет многие принципы современного менеджмента, но тем не менее не меняет природы частной собственности. Основной деятельностью как работников кооперативных предприятий, так и мелких инвесторов по-прежнему остается труд, мотивированный получением дохода, направляемого на удовлетворение своих материальных потребностей. Наиболее же принципиальный момент заключается в том, что работник, даже владея пакетом ценных бумаг, не может стать равноправным партнером компании и вступить с ней в диалог, принятый в рамках товарного производства. Будучи способным предложить компании только свой труд, он остается наемным работником, чье общественное положение определяется лишь его собственностью на рабочую силу.
Между тем технологические изменения, происходящие в последние десятилетия, делают возможным гораздо более радикальный вызов частной собственности, когда ей противостоит собственность личная, порожденная прогрессом производительных сил. Речь идет уже не о новом этапе модернизации привычной хозяйственной системы, а о выходе за пределы экономического механизма взаимоотношений хозяйствующих субъектов.

3.2.3. Личная собственность против частной собственности: радикальный вызов

Итак, ни одна из известных трансформаций частной собственности не приводит к существенным изменениям в имущественном и социальном статусе большинства населения и не обусловливает радикальных перемен в системе организации производства. По словам Н.Стера, "институт собственности как таковой претерпевает существенные изменения в современном обществе. Имущественные права традиционно были основой и символом роста индивидуализма. Более того, они определяли взаимоотношения между индивидами.
Сегодня... они постепенно становятся "невидимыми". В отличие от традиционного богатства, они не создают их носителям привилегированного положения в обществе в привычном его понимании. Многие из имущественных прав не могут быть проданы, подарены или получены в наследство. Происходит дальнейшее изменение в характере собственности и прав ее владельца, связанное с пересмотром норм распоряжения собственностью. Если прежде владелец собственности мог распоряжаться ею по своему усмотрению, то сейчас его права все более ограничиваются различными нормами, продиктованными высшими общественными целями"192. Сегодня можно убедиться в справедливости слов Д.Белла, утверждавшего, что в условиях информационной экономики "собственность становится не более чем правовой фикцией"193. Чем более очевидным оказывается это обстоятельство, тем более актуальным представляется вопрос, чем обусловлено столь радикальное изменение.
Мы полагаем, что в условиях информационной революции, в эру интеллектуального капитала, главным фактором диссимиляции традиционной частной собственности, выступает качественно новая личная собственность. На протяжении многих столетий эта форма собственности не играла в хозяйственной практике заметной роли. Теперь же появились принципиальные основания для ее активного развития и распространения, а именно: возрастающая роль знания как непосредственного производственного ресурса и доступность средств накопления, передачи и обработки информации любому работнику интеллектуального труда современного общества. Сегодня личная собственность на средства производства используется не для производства примитивных благ, а для создания информационных продуктов, технологий, программного обеспечения и нового теоретического знания в условиях развитой информационной и технологической среды.
Именно изменившийся статус работника интеллектуального труда является причиной трансформации современных отношений собственности. На первый взгляд, и это признается всеми специалистами по современному менеджменту, представители этой новой категории трудящихся отличаются от остальных занятых прежде всего иными принципами организации деятельности, ее отчасти нематериалистическими мотивами, новым отношением, которого они требуют к себе со стороны работодателя, и более высокой оплатой труда. Широко известно положение, согласно которому работники интеллектуального труда представляют собой лишь определенную модификацию традиционно используемой в капиталистическом производстве рабочей силы; ее стоимость возрастает в соответствии с затратами на обучение и квалификацию. Этот тезис красной нитью проходит через экономическую теорию - от К.Маркса до П.Дракера, считающего образование видом инвестиции в самого себя, позволяющей работнику реализовать свой труд за большую цену194. Лишь немногие исследователи отмечают, что подобные инвестиции не только предполагают прямую экономическую выгоду, но и основаны на мотивации, радикально отличающейся от традиционной логики капитализма195.
С нашей точки зрения, причины коренного изменения характеристик современного работника могут быть объяснены только как следствия информационной революции, качественно изменившей технологический базис общественного производства. Наглядное представление об этом дает прогресс современной информационной техники. Только за последние 15 лет, с 1980 по 1995 год, объем памяти компьютерного жесткого диска вырос более чем в 250 раз196, микропроцессоры становятся совершеннее с каждым годом, а удвоение мощности микросхем происходит в среднем каждые 18 месяцев197. Ни в одной другой сфере хозяйства в последние годы не достигнуто подобного прогресса. Происходит активное совершенствование производства в смежных отраслях - системе передачи и копирования информации, линиях связи, локальных и глобальных сетях. Параллельно с фактическим улучшением технических параметров информационной отрасли происходит не менее впечатляющее удешевление ее продуктов. Если бы автомобильная промышленность в последние 30 лет снижала издержки так же быстро, как компьютерная, то новейшая модель "Лексуса" должна была бы стоить не более 2 долл.198, а "Роллс-Ройс" мог бы претендовать на цену в 2,5 долл. только при расходе 1 галлона горючего на 2 млн. км пробега199.
Новые технологии резко снижают как издержки производства, так и стоимость самих информационных продуктов и условий их создания. Сегодня копирование 1 мегабайта данных из системы Internet обходится в среднем в 250 раз дешевле, чем воспроизведение аналогичного объема информации фотокопировальными устройствами200. К концу 1995 г. в США 24 млн. чел. были официально зарегистрированы как пользователи Internet, a доступ к ней имели более чем 36 млн. американцев201; около 1/3 американских семей имеют домашний компьютер, половина из которых подключена к модемной связи202. Это количество составляет пока не более 7% общего числа применяемых в стране ЭВМ и, по прогнозам, вырастет почти в 3 раза к 2000 г., что обеспечит домохозяйствам 15% компьютерного рынка203.
Информационная революция сформировала предпосылки для того, чтобы средства, необходимые для создания, распространения и воспроизводства информационных продуктов, стали доступны каждому работнику интеллектуального труда. Именно переход от машины (machine), требовавшей человеческих усилий для обслуживания и функционирования, к орудиям (tools), способствующим росту возможностей человека, которыми выступают высокотехнологичные системы204, радикально изменил характер производственных отношений. Значительная часть работников ныне реально владеет средствами производства, причем совсем не в том смысле, в каком обычно говорится об этом в научной литературе. Нас не может убедить мнение П.Дракера, который полагает, что "работники интеллектуального труда и работающие по найму представители среднего класса владеют средствами производства через пенсионные фонды, инвестиционные компании и т. д."205; выше мы показали, что подобная система не меняет существенным образом ни положения работников, ни их стимулов, ни общественного статуса. П.Дракер сам признает это, говоря о пенсионных и иных фондах, что "эти фонды являются истинными капиталистами в современном обществе", а работник, который только что был назван новым буржуа, оказывается "зависимым от своей работы". Автор многого недоговаривает и когда признает за работником умственного труда право собственности лишь на способность создавать интеллектуальный продукт подобно тому как за трудящимся индустриального периода признавалось лишь право собственности на рабочую силу, создающую стоимость и прибавочную стоимость.
Между тем действительность оказывается в значительной мере иной. Сущность современного работника интеллектуального труда определяется не только тем, что он обладает способностью генерировать новое знание. Основной его чертой представляется уникальность, ибо, как мы подчеркивали, информация доступна далеко не всем, и круг людей, способных преобразовывать получаемые сведения в информационные продукты и новое знание, не беспределен. Даже если считать затраты на образование работника определенным видом инвестиции, то подлинным результатом подобного капиталовложения является не возрастающая заработная плата, а нечто совершенно иное, реально материализующееся не в способностях работника, не поддающихся количественной оценке, а в характеристиках создаваемых им благ.
Более того, сегодняшний трудящийся, и это кардинально отличает его от наемного работника капиталистической эпохи, вполне может позволить себе владеть всеми необходимыми ему средствами производства - компьютером, доступом к информационным сетям и системам, средствами копирования и передачи информации. Информационная революция в значительной степени лишает господствующий класс традиционной монополии на средства производства, на которой базировалось его экономическое могущество. Монополия разрушается прежде всего в отраслях, где технологический прогресс наиболее стремителен и от доступности продуктов которых зависит конкурентоспособность прочих отраслей.
Важнейшим обстоятельством является изменение отношения работника интеллектуального труда не только к средствам производства, но и к продукту своей деятельности. В капиталистическом обществе наемный работник обладал формальной монополией лишь на свою рабочую силу; но в условиях отсутствия дефицита на рынке труда класс буржуа не ощущал этой монополии. До развертывания информационной революции работники интеллектуального труда также продавали предпринимателю свою способность к труду, что ставило их в один ряд с остальными представителями рабочего класса.
Сегодня же, получая доступ к средствам производства как к своим собственным, они выходят за рамки пролетариата. Товаром, который они предлагают предпринимателю, становится теперь не рабочая сила, а готовый продукт, созданный с использованием собственных средств производства - информационная технология, изобретение и так далее. Соединение такого работника со средствами производства делает его и владельцем этих средств производства как личной собственности, и товаропроизводителем, стоящим вне традиционных рыночных закономерностей и обменивающим свой продукт на другие товары с учетом индивидуальной полезности противостоящих его продукту благ и общественной полезности созданного им самим продукта. Подобная трансформация представляет собой, на наш взгляд, самый существенный вызов традиционной экономике. Стремления работника интеллектуального труда к самостоятельности и автономности, проявлявшиеся еще в рамках относительно массовых и скоординированных производственных процессов, сегодня имеют все шансы реализоваться в невиданных ранее масштабах, и в этом случае общественное производство окажется разделенным на два лагеря - капиталистический и нерыночный - с такой резкостью, по сравнению с которой деление хозяйства на секторы, от первичного до пятеричного, покажется чистой условностью, не заслуживающей серьезного внимания.
Понимание значимости происходящих перемен наблюдается с конца 70-х годов. После выхода в свет пионерской работы Г.Беккера о "человеческом капитале"206 появилось множество работ, констатирующих особую значимость интеллектуального капитала, определяемого как воплощенное в человеке субординированное полезное знание207. Характерно, что на данном уровне исследования осознание того, что подобный капитал не может быть никакой иной собственностью, кроме как личной208, становится все более однозначным. Распространение утверждения о том, что интеллектуальная собственность и интеллектуальный капитал не менее важны для постиндустриальной эпохи, нежели частная собственность и денежный капитал для буржуазного общества209, а личная собственность является более мощным побудительным мотивом, нежели любой иной вид собственности210, привело к активизации исследований. В начале 90-х годов социологи стали отмечать, что "контроль над средствами производства жестко ограничен степенью, в которой они являются информационными, а не физическими по своему характеру. Там, где роль интеллекта очень высока, контроль над орудиями труда оказывается рассредоточенным среди работников"211. В результате "уникальной особенностью общества, которое ориентировано на информационные ценности, становится тенденция к объединению труда со средствами производства... Чем пользуются те, кто приумножает информационные ценности? - спрашивает Т.Сакайя и отвечает: Конструктору нужны стол, карандаш, угольники и другие инструменты для графического воплощения своих идей. Фотографам и корреспондентам необходимы камеры. Большинству программистов достаточно для работы лишь небольших компьютеров. Все эти инструменты... по карману любому человеку...", в результате "в современном обществе тенденция к отделению капитала от работника сменяется противоположной - к их слиянию"212.
Таким образом, на смену частной собственности на средства производства приходит личная собственность, пока лишь в масштабах, соответствующих распространенности интеллектуального труда в общественном хозяйстве. Значительная по численности, а еще более по своему влиянию группа работников покидает ряды традиционного пролетариата и становится воплощением новой хозяйственной тенденции, предлагая для обмена не свою высококвалифированную рабочую силу, а уникальный продукт, отмеченный высокой степенью общественной полезности. Такие работники получают возможность действовать на основе неэкономических мотивов, совершенствуя и развивая свои творческие способности213. Несмотря на то что производство подобного продукта зачастую представляет собой промежуточную ступень на пути создания работниками интеллектуального труда собственных компаний и корпораций, начинающих действовать в рамках рыночного типа поведения, можно с уверенностью констатировать, что сегодня обладание частной собственностью на основные фонды и другие вещественные элементы общественного богатства не обеспечивает их владельцу такой же хозяйственной власти, как в буржуазном обществе. Важнейшим элементом преодоления основ капиталистического строя является формирующийся способ соединения работников и средств производства; и он возникает прежде всего в тех отраслях, от которых общественное производство зависит сильнее всего.
Столь глобальная перемена не могла не привести к серьезным изменениям в поведении владельцев и менеджеров промышленных компаний. П.Дракер пишет: "Инженерно-технические работники, специалисты и менеджеры предприятий обнаружили, что у них есть свой "капитал" - знания, что они владеют средствами производства. У кого-то другого - у организации - были орудия производства. Владельцы средств и орудий производства были нужны друг другу. По отдельности они не могут ничего производить. Иными словами, ни одна из сторон не является ни "зависимой", ни "независимой". Они взаимозависимы"214. Не вдаваясь в полемику по поводу разделения средств и орудий производства, согласимся с главной идеей автора: на нынешнем этапе наиболее серьезной собственностью менеджеров и владельцев компаний оказывается созданная и взращенная ими организация, причем под этим термином скрывается исключительно многообразное и сложное явление, включающее в себя не только внутренние производственные технологии, но также управление персоналом и концепцию поведения предприятия во внешней высококонкурентной среде.
Происходящие перемены вызвали к жизни дискуссию, что же именно является объектом собственности современных интеллектуальных работников. Сегодня можно констатировать наличие по меньшей мере трех точек зрения. В первом случае речь идет о том, что главным объектом собственности выступает готовый продукт креативной деятельности - знания или информация; при этом подчеркивается, что в современных условиях собственность на нематериальные активы подобного рода не подвергается сомнению215.
Во втором указывается на "смещение акцента на организационный процесс", которое закладывает основу для "цепной реакции, оказывающей воздействие на всех, от рядовых работников до директоров компаний... [в результате чего возникает] ...собственность на ход производства (process-ownership)"216. В третьем отмечают, что объектом собственности становится сама деятельность; подчеркивая, что сегодня можно говорить о труде (job) как о собственности (as a property right)217, о собственности на процесс деятельности как об ownership of the work218, современные авторы возвращаются к забытому, и, казалось бы, опровергнутому марксизмом тезису о возможности продажи труда - тезисе, наполняющемуся ныне новым, ранее неизвестным содержанием.
Итак, изменения, связанные с развитием информационных технологий и изменением психологии и мироощущения работников, приводят к явной теоретической неопределенности в отношении как обозначения современного общества, так и описания трансформаций в отношениях собственности. С одной стороны, исследователи пытаются сделать акцент на роли знаний и информации в структуре производства и отношениях, возникающих между отдельными работниками. В первом случае все чаще говорится об "обществе знаний" (knowledge society). Во втором случае все больше авторов приходит к пониманию формирующегося строя как некоей ассоциации относительно независимых работников, вовлеченных в различные, но в равной мере важные, отрасли производства (individualized society of employees219). При этом отмечается партнерский характер отношений работников и нанимателей220, невозможность управления работниками с применением традиционных методов221, расширение возможностей для индивидуальной занятости222 и рост количества рабочих мест, предоставляющих возможности временной работы или использования гибкого ее графика223.
С другой стороны, заметна растерянность при оценках направлений модернизации отношений собственности. Наиболее часто высказываются мнения именно о распространении личной (personal) собственности; истоками таковой признается естественная принадлежность человеку его личных качеств и продуктов его деятельности224, а результатом называется преодоление свойственного рыночной эпохе отчуждения человека от общества225. Некоторые исследователи пытаются предложить экзотические понятия, которые, однако, в той или иной степени направлены на констатацию приоритетов личных качеств человека над иными факторами в определении собственности; говорится о "внутренней собственности" (intra-ownership или intra-property)226, о некоей не-собственности (nоn-ownership)227, о том, что собственность вообще утрачивает какое-либо значение перед лицом знаний и информации228, права владения которыми могут быть лишь весьма ограниченными и условными229.
Таким образом, информационная революция выступает стержнем модернизации отношений собственности. Значительная часть работников интеллектуального труда становится собственниками средств (means) производства, позволяющих им предлагать компаниям не свой труд, а его результат, не рабочую силу, а потребительную стоимость, воплощенную в информационном продукте или новой производственной технологии. В то же время и руководители производства, в редких случаях являющиеся формальными собственниками соответствующего предприятия или компании, становятся владельцами самого производственного процесса в той его части, в которой он может ими контролироваться, а также собственниками технологий и принципов выживания компании в жестоких рыночных схватках. Противостояние между капиталистом и наемным работником как владельцами средств производства и рабочей силы, характеризующее индустриальное общество, заменяется взаимодействием между самостоятельными и способными развивать собственное производство работниками интеллектуального труда и менеджерами крупных промышленных и сервисных компаний как обладателями разных, но одинаково необходимых для осуществления хозяйственного процесса условий.
При этом и собственность современных работников на знания и орудия труда, и собственность менеджеров на инфраструктуру производства, не являются частной собственностью в традиционном значении данного термина. По сути дела, и те, и другие способны сегодня в рамках товарного обмена предлагать своим контрагентам не столько собственно деятельность или способность к ней, сколько интеллектуальный продукт, выступающий результатом индивидуального производства. Мы полагаем, что эти два вида собственности представляют собой еще окончательно не реализовавшиеся формы личного владения условиями и средствами производства, которые в конечном счете подрывают традиционные способы хозяйствования. Именно на их основе формируются отношения, при господстве которых общественная полезность производимых благ станет главным регулятором обмена.
Ясно, что институт частной собственности, порожденный рыночными принципами хозяйствования, не может быть устранен до тех пор, пока эти принципы в значительной мере обусловливают механизмы обмена. Преодоление же рыночного характера товарных трансакций, их стоимостной природы, возможно только в условиях явного доминирования неэкономических мотивов и стимулов над поведением индивидов. Очевидно, что сегодня процесс такой трансформации ни в коем случае нельзя назвать завершенным. Однако важно не это. Модифицированные многочисленными обстоятельствами, отношения собственности в условиях становления информационного общества утратили то доминирующее значение, которым они обладали в рамках общества индустриального. Можно утверждать, что сохранение данного отношения уже не представляется значимым препятствием для развертывания интересующей нас постэкономической трансформации.
Действительно, частная собственность в ее "дезинтегрированных" формах выступает скорее как символ владения средствами производства и условие получения определенных доходов, чем воплощение возможности действовать в качестве субъекта, обладающего реальной хозяйственной властью. Мелкие собственники не в состоянии реализовать большинство из тех прав, которые частная собственность предполагала в рамках экономического типа общества, они лишь способствуют упрочению позиций владельцев сложных технологических и финансовых процессов. Может возникнуть впечатление, что реальная собственность сосредотачивается в руках ее новых распорядителей - от менеджеров крупных компаний до руководящего персонала пенсионных фондов, страховых фирм и прочих финансовых институтов, - становящихся основными акционерами промышленных корпораций. Но и эта "собственность" в эпоху информационной революции оказывается в значительной мере условной. Как пишет Ч.Хэнди, "кто владеет капиталом в век интеллектуального капитала? Отнюдь не акционеры; они и не могут владеть им. Ядро компании составляют работники, обладающие интеллектуальным капиталом, а владеть другими людьми невозможно - они всегда могут просто уйти от своих хозяев"230. Мы вновь приходим к выводу, что собственники процессов и технологий оказываются реальными хозяевами производства, в котором наиболее сложная задача заключается в его внутренней организации.
Вместе с тем наиболее крупные состояния принадлежат сегодня людям, являющимся, как правило, непосредственными создателями организаций, принесших им эти баснословные доходы. Это относится не только к владельцам преуспевающих информационных консорциумов: Т.Уолтон, самый богатый американец, чьи капиталы созданы вне информационного сектора, владеет контрольным пакетом акций торговой компании "Уол-Март". Подобную собственность можно в определенном смысле считать основанной на личном участии, рассматривая ее как воплощение и развитие собственности на знания и на технологии производственного процесса. Значительная доля такой собственности не материализуется в денежном богатстве, не направляется на потребление собственника, а фактически навсегда воплощается в самой компании. Вряд ли Б.Гейтс, состояние которого определяется прежде всего курсовой стоимостью акций "Майкрософт", захочет когда-либо избавиться от них и предаться отдыху. Современная крупная собственность отражает успех компаний, созданных их владельцами, и можно утверждать, что она будет и впредь служить целям их самоутверждения посредством развития производства и успешной борьбы с конкурирующими производителями.
Именно поэтому ныне среди основных факторов обеспечения экспансии крупнейших корпораций доминируют внутренние источники накопления. Как отмечал Д.Белл, "сегодня лишь небольшая часть корпоративного капитала обеспечивается продажей акций. Источником более существенной ее части являются результаты текущей деятельности компании. За последнее десятилетие более 60% вложений в основные фонды, осуществленных 1000 крупнейших промышленных компаний США, было профинансировано из внутренних источников"231. Подобные компании, которые мы называем креативными232, имеют своей задачей не только координацию целей корпорации и общества, о чем говорят известные предприниматели, а самовыражение и самоутверждение их создателей. Фактор ответственности и самореализации имеет для их владельцев гораздо более важное значение, нежели фактор собственности. "Проблемы, которые предстоит решить, являются не проблемами собственности или политической власти, а проблемами социальной организации, соответствующей современным технологиям"233. Экономическая мотивация более не выступает основным фактором прогресса производства, а частная собственность - единственным условием его эффективного функционирования.
Итак, под воздействием явлений, трактуемых нами как становление качественно нового вида личной собственности, происходит формирование, с одной стороны, групп независимых работников интеллектуального труда и менеджеров, выступающих собственниками условий производства, а, с другой - владельцев новых компаний, созданных их талантом и знаниями.
Экспансия личной собственности проявляется все более отчетливо, принимая всеобщий характер и не ограничиваясь информационным сектором. Если в начале 80-х годов созданная О.Тоффлером концепция "электронного коттеджа" еще прочно связывала индивидуальное производство с его интеллектуальными чертами и информационным характером производимого продукта, то Дж.Нэсбит, говоря сегодня о том, что "революция в телекоммуникациях создает огромную, глобальную экономику с единым рынком, в то же время делая ее компоненты более мелкими по размеру и более мощными"234, имеет в виду иное. Предсказанное им в начале 90-х создание в США к 1995 г. около 20,7 млн. семейных предприятий на дому235 оказалось превзойденным. Согласно статистики, в 1996 г. 30 млн. чел. были индивидуально заняты в своих собственных фирмах236. Данная тенденция не означает при этом движения к индивидуализму и самоизоляции; напротив, человек в таких условиях вынужден общаться с гораздо большим числом контрагентов, нежели прежде, усваивать и перерабатывать гораздо большее количество информации. Она означает быстрое расширение круга людей, живущих и работающих самостоятельно, относящихся к своим согражданам как к равным партнерам; людей, осваивающих новый тип поведения, в значительной мере не определяемый традиционными экономическими ценностями и не предполагающий господства частной собственности на средства производства как условия хозяйственной деятельности, а стоимости - как его главной цели.
Между тем противостояние частной и личной собственности, не сводится лишь к формированию общественных групп и классов, представители которых являются владельцами используемых ими средств производства, собственниками процессов и индивидуальными производителями информационных или материальных благ. Данная дихотомия не может развиваться без соответствующей реакции общественных институтов, правительств и государственной власти. В этом смысле представляют интерес производство общественных благ и функционирование государства как хозяйственного субъекта. Государственную собственность все больше можно рассматривать как специфическую гипертрофированную форму личной собственности, а госсектор - как сферу быстрого развития неэкономических принципов хозяйствования.

3.2.4. Государственная собственность: между частной и личной собственностью

Государственная собственность занимает совершенно особое место в хозяйственной структуре современного общества. Все отмеченные нами факторы изменения традиционных отношений собственности проявляются в ней особенно выпукло. Противостоя корпоративной и личной собственности граждан, она имеет экономические источники и развивается в системе координат экономического общества, на основании чего можно весьма уверенно говорить о ней как о частной собственности. В ней воплотилась та "распыленность", которая присуща современной собственности; не существует иного хозяйствующего субъекта, собственность которого была бы формально распределена среди такого множества совладельцев, и невозможно найти ни одной компании, в которой управление собственностью было бы столь отдалено от ее формальных носителей. Ни в одной отрасли хозяйства люди, обозначенные нами как собственники процессов, не имеют власти, выходящей за рамки определения хозяйственных стратегии и становящейся порой властью над жизнью самих собственников; в данном случае владение процессами достигает своего наиболее полного воплощения. Обладание этой собственностью не означает возможности ее реального присвоения и весьма напоминает современную частную собственность, которой владеют основатели и управляющие крупнейших информационных корпораций. Наконец, государственная собственность призвана служить интересам всех членов общества; в данном отношении она не выступает инструментом господства человека над человеком в условиях рыночной среды; этим она близка к личной собственности именно в том смысле, как мы ее определили. Таким образом, этот вид собственности носит явно переходный характер; скорее всего, он не сможет долго сохранять свои нынешние формы в условиях изменяющегося общества, идущего по пути постэкономической трансформации.
Государственная собственность существовала на протяжении всей истории антагонистических обществ. Зачастую она использовалась для достижения политических целей господствующего класса, однако ее наличие в то же время обусловливалось нуждами, удовлетворить которые отдельные люди не в состоянии. Поэтому "государственные хозяйственные структуры (в отличие от рынка, который обслуживает разнообразные частные интересы) всегда существовали для удовлетворения общественных нужд и предоставления товаров и услуг, которые не могут быть приобретены индивидуально"237. При этом государство всегда выступало в роли хозяйствующего субъекта, поскольку отражало интересы определенных социальных групп и классов, интересы, которые в условиях становления и развития индустриального общества имели экономическую природу и содержание. На всех этапах развития хозяйственных структур государству принадлежала одна из главных ролей. Государственное потребление, выключенное из естественного товарного оборота, неимоверные расходы, которые оно позволяло себе ценой расстройства денежного обращения, стали важнейшими причинами деструкции хозяйственной системы Римской империи.
В зависимости от обстоятельств функции государства оказывались различными, и государственная собственность служила решению разнообразных задач, важнейшей из которых, однако, оставалось поддержание общественной стабильности посредством элиминирования наиболее острых конфликтов и их причин. Как отмечал Д.Норт, "главным продуктом государства являются задаваемые и поддерживаемые "правила игры"238, становящейся залогом стабильности социального целого. С формированием основ индустриального общества главным средством достижения подобных целей стало активное вмешательство государства в хозяйственную жизнь.
Самым жестоким испытанием для капиталистического государства как хозяйствующего субъекта стал катастрофический кризис, разразившийся в конце 20-х - начале 30-х годов. Не имея проверенных форм противодействия разрушительным явлениям, государство использовало все имевшиеся возможности: финансировались общественные работы, обеспечивалась материальная поддержка граждан, решительно реструктурировалось хозяйство, проводилась активная денежная и кредитная политика. Во время Второй мировой войны возникла новая тенденция: основным направлением инвестиций и важнейшим субъектом поддержки (включая государственные инвестиции) стали высокотехнологичные отрасли, наука и образование. Именно на этом решающем направлении государственная собственность проявила себя как субститут частной, открыв простор для решения хозяйственных проблем такой сложности, которые недоступны индивидуальным и даже корпоративным инвесторам.
В 60-70-ые годы возникли компании, способные развиваться за счет внутреннего потенциала. В это же время основы политической стабильности были поколеблены мощными социальными движениями как внутри, так и вне наиболее развитых постиндустриальных стран, поэтому особое внимание государства оказалось приковано к развитию социальной сферы, смягчению классовых противоречий, решению проблем с безработицей и миграцией, обеспечением доступа к здравоохранению и другим социальным программам. Таким образом, государственная собственность проникала во все большее число сфер, которые ранее были для нее фактически закрытыми239. В настоящее время она выступает в двух основных формах, служащих одним целям, но различных по составляющим их элементам.
Во-первых, большая ее часть представляет собой совокупность ресурсов, которыми государство владеет на основе существующей в обществе законодательной базы, именно как система институтов власти и управления. Оно перераспределяет финансовые потоки с помощью налогов, использует труд граждан в рамках определенных законами повинностей, контролирует принадлежащие ему естественные ресурсы. Все эти элементы богатства составляют основу той силы, которую государство может мобилизовать в случае возникновения угрозы нации или отдельным гражданам - военной, политической или чисто экономической. При этом оно имеет возможность расходовать данные ресурсы и на текущие нужды: проводить мероприятия по укреплению национальной валюты, оживлению производства и экспорта, предоставлять гранты и субсидии, оказывать помощь дружественным странам, финансировать научные разработки и обеспечивать реализацию социальных программ. Обладая гигантскими ресурсами, государство выступает как крупнейшим потребителем, так и самым крупным институциональным инвестором.
Во-вторых, непосредственно на правах собственника государство владеет огромным имуществом, в том числе предприятиями и компаниями, представляющими стратегические отрасли промышленности. Заняв важные позиции в определенной отрасли, оно сдает их крайне редко, за исключением случаев продажи частным инвесторам малоэффективных предприятий, ранее созданных государством, но не нуждающихся более в управлении с его стороны. Наиболее известные примеры - приватизация в Великобритании после прихода к власти консерваторов в 1979 г. и разгосударствление части французской промышленности после успеха коалиции правых партий на парламентских выборах в 1986 г. Однако реальный масштаб этих процессов был менее значительным, чем их резонанс: так, во Франции с 1986 по 1989 г. было приватизировано лишь 138 компаний, на которых работало около 300 тыс. чел. - менее 1% общей численности совокупной рабочей силы этой страны240.
Общей тенденцией остается рост государственного влияния на хозяйственную жизнь, обусловленный самим прогрессом и усложнением современных производственных систем. Как отмечает Дж.К.Гэлбрейт, "в ходе экономического развития, сопровождающегося повышением уровня социальной ответственности, стоящие перед правительством проблемы усложняются и множатся даже не в арифметической, а в геометрической прогрессии"241. Даже в эпоху преобладания неоконсервативной экономической политики государственное влияние не столько уменьшилось, сколько диверсифицировалось и изменило формы своего проявления. Сложность сегодняшних хозяйственных и социальных проблем требует вмешательства государства и реализации его прав собственника, в перспективе эта тенденция вряд ли изменится.
В литературе, как экономической, так и социологической, десятилетиями идет дискуссия о том, какой должна быть мера государственного вмешательства в экономическую жизнь. Позиция, против которой трудно что-либо возразить, сформировалась у большинства ее участников еще в начале 70-х годов. С одной стороны, было признано, что "по мере ускорения экономического развития все большее значение приобретает государственное регулирование, даже на фоне очевидной несостоятельности классического социализма"242; с другой, "распространение принципов планирования на все сферы экономики"243 не признавалось панацеей, способной привести к формированию более эффективно функционирующего хозяйства244. Таким образом, казалось, выработана вполне взвешенная точка зрения, однако дискуссия не только не прекратилась, но становится все активнее. Параллельно предложена концепция роли государства во внеэкономической, или, правильнее сказать, во внерыночной сфере. Как пишет Г.Перкин, "в интеллектуальном обществе (государство всеобщего благосостояния( не является чем-то необязательным; оно остается необходимой основой любого сообщества, гарантией против бедности, преступности, насилия и анархии, условием сохранения и обогащения человеческого капитала"245.
Аналогичная позиция сформулирована в связи с проблемами нарушения экологического равновесия и использования окружающей среды246.
Сила государства (мы не говорим сейчас о военной и полицейской машине) заключена в распоряжении экономическими ресурсами, а, если быть точнее -денежным богатством. Именно эта сила может временно снизить безработицу, поддержать национальную валюту, помочь пережить дефицит платежного баланса и обслуживать гигантские финансовые обязательства правительства. Однако все это свидетельствует о том, что государственная собственность управляется на основании причинно-следственных связей, типичных для традиционного индустриального общества, располагая средствами, наиболее адекватными принципам и задачам прежней эпохи, и оказывается в состоянии защитить своих граждан лишь экономическими методами247 и в экономическом аспекте248. Между тем, как мы отметили, по сути своей государственная собственность ближе к собственности личной, чем к частной. Государство сегодня может знать, что противопоставить грядущему экономическому кризису, как обеспечить повышение уровня жизни в отдельном регионе или защитить интересы своих граждан даже в отдаленном уголке мира. Но, обладая властными и экономическими рычагами, оно оказывается бессильным перед стремлением индивидуальных собственников информации и знаний к самоутверждению в опасных для общества формах. Даже попытки запрета определенных направлений научных исследований и разработок не будут иметь успеха в условиях, когда правительства не могут ни финансово ограничить подобные работы, ни даже обнаружить сам факт их проведения.
Сегодня неизвестны способы применения государственной собственности на основе тех принципов и в соответствии с теми мотивами, которые характеризуют деятельность владельцев личной собственности на средства производства. Застывая в занимаемом ею промежуточном положении, государственная собственность рискует в скором времени оказаться последним пережитком частной собственности, институтом, не отвечающим потребностям изменившейся ситуации. В условиях современной демассификации, разделенности общества на бесчисленное количество производящих индивидов, цели которых теряют единое основание, которое они имели в рамках экономического строя, только централизованные общественные институты способны противостоять перспективе социальной дезинтеграции.
Данные проблемы лежат за пределами круга вопросов, имеющих непосредственное отношение к развитию собственности, но имеют исключительно важное значение, поскольку отражают отсутствие в постэкономическом обществе того единого направляющего стержня, которым в рамках общества экономического были материальные интересы составляющих его людей. Поэтому в качестве третьей важнейшей компоненты постэкономической революции необходимо рассмотреть социальные изменения. Общество, кажущееся верхом социальной гармонии, внутренне очень неоднородно. Те, кто получает средства к существованию, продавая свою рабочую силу, равно как и те, кто извлекает доходы из традиционных форм предпринимательства, принадлежат системе, базирующейся на частной собственности. Те, кто не испытывает серьезных имущественных проблем, развивая собственные способности и находясь на переднем крае информационной революции, конституируют систему, формирующуюся вокруг принципа личной собственности. Первые представляют собой среду, в которой распространены прежние материалистические мотивы и стимулы; вторые, напротив, являются носителями постматериалистических ценностей. Формируется противостояние представителей "второй" и "третьей" волн в терминологии О.Тоффлера249, "материалистов" и "постматериалистов" в понимании Р.Ингельгарта250.
Острота данного конфликта и сложность его разрешения дополняются двумя важнейшими обстоятельствами. С одной стороны, постматериалистическая ориентация, соответствующая принадлежности человека к субъектам личной собственности и к высшему классу современного общества, фактически закладываются еще в детские годы251. Большинство носителей подобных ценностей отмечены не столько высоким текущим уровнем благосостояния, сколько происхождением из материально обеспеченных слоев населения. Правда, нарастание доли таких людей в обществе происходит не скачкообразно, как это можно было бы предположить исходя из динамики информационной революции, а плавно, по мере ухода из жизни представителей старшего поколения. Таким образом, конфликт становится исключительно устойчивым, а скорое его разрешение - нереальным.
С другой стороны, формирующийся класс нематериалистически ориентированных людей, не ставящих своей основной целью присвоение вещного богатства, обретает реальный контроль над процессом производства, и все более значительная часть общественного достояния перераспределяется в его пользу. Не определяя обогащение в качестве своей цели, члены нового высшего класса получают от своей деятельности результат, к которому не стремятся. Члены общества, не обладающие ни способностями, необходимыми в высокотехнологичных производствах, ни образованием, позволяющим достичь таковых, пытаются решить задачи материального выживания252, ограниченные вполне экономическими целями. Однако их доходы не только не повышаются, а снижаются по мере хозяйственного прогресса. То есть, люди, принадлежащие к новой угнетаемой страте, не получают от своей деятельности результат, к которому стремятся. Последнее делает конфликт между утратами острым и непримиримым.
Формирование системы, основанной на личной собственности, - элемент естественного развития общества. Ренессанс личной собственности означает, с одной стороны, формирование ранее неизвестного типа свободы, а с другой - возрождение той монополии, которую отрицала собственность частная. Экспансия новых отношений предполагает появление и нового источника развития общества, но таковой реально применим лишь к обеспечению прогресса одной его части, в то время как другая оказывается поставленной во все более отчужденное состояние. Иначе говоря, этап противостояния личной и частной собственности на нисходящем этапе развития экономической эпохи будет не менее противоречивым и сложным, нежели их взаимодействие на ее восходящем этапе.

156 - Подробнее см.: Saxby S. The Age of Information. L. - Basingstoke, 1990. P. 15 - 16.> <BR
242 - Galbraith J.K. The Good Society. P. 71.
243 - Heilbroner R.L. Business Civilization in Decline. N.Y. - L., 1976. P. 111.
244 - Подробнее см.: Toffler A. Future Shock. P. 449.
245 - Perkin H. The Third Revolution. Professional Elites in the Modern World. L. - N.Y., 1996. P. 215.
246 - См.: Robertson J. Future Wealth. P. 16.
247 - См.: Kantor В. Understanding Capitalism. How Economies Work. L. - N.Y., 1995. P. 105.
248 - См.: Offe С. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 287 - 288.
249 - См.: Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1981.
250 - См.: Inglehart R. The Silent Revolution. Princeton, 1977.
251 - См.: Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 98-102.
252 - См.: Touraine A. Pourrons-nous vivre ensemble? Egaux et differents. P., 1997. P. 109.

3.3. Устранение эксплуатации и новое социальное противостояние
Постэкономический строй формируется по мере того, как индивидуальные предпочтения человека, развитие его личности и духовный рост определяют новые черты общественного целого. В этих условиях "все прежние метасоциальные принципы единства общественной жизни заменяются... принципом свободы"253. Однако даже в самом совершенном социуме свобода не может быть безграничной; любые стремления и интересы одних людей, выражаясь в индивидуальных или коллективных действиях, безусловно сталкиваются с интересами других; поэтому "конфликт между личной заинтересованностью гражданина и интересами коллективного целого является основной проблемой свободного общества"254.
Стремление к устранению эксплуатации, под которой обычно понималось подавление человека человеком ради достижения материальной выгоды, никогда не утрачивало своего значения ни в теоретическом аспекте, ни как предпосылка и инструмент преобразования общественных форм и институтов. Поэтому степень ее преодоления представляет собой реальное выражение общественного прогресса. Если постэкономический строй действительно призван поднять социальную организацию на более высокую ступень, то его способность устранить эксплуатацию, порождающую непримиримые противоречия в рамках индустриальной эпохи может служить главным критерием верификации подобного утверждения.
Приступая к анализу, сформулируем два важных положения, которые будут определять его контекст. Во-первых, постэкономическое общество не может ни элиминировать конкурентное распределение создаваемых благ между своими членами, ни тем более сделать его равным. Новая социальная организация, утверждая принципы свободы, не утверждает принципов равенства - и в этом заключено важнейшее отличие формирующейся общности от традиционного идеала социалистов255. Во-вторых, новое общество не становится бесклассовым, как предполагали утописты; напротив, оно может оказаться даже более жестко разделенным на отдельные социальные группы, нежели прежнее, однако критерии подобного деления будут иными.
Тенденция к преодолению эксплуатации уже прослеживается. Это обусловлено прежде всего тем, что причина конфликта, лежащего в ее основе, кроется в мотивах, обусловливающих действия человека в экономическом обществе. Эксплуатация порождается столкновением материальных интересов людей, когда определенная потребность одного не может быть удовлетворена без ущемления потребности другого, выступающее в форме изъятия у непосредственного производителя определенной доли создаваемых им благ. Учитывая, что речь идет об обществе экономического типа, легко понять, что обе противостоящие стороны рассматривают присвоение материального богатства как свою цель; поэтому в ходе конфликта одна из них, не способная реализовать свой материальный интерес, становится непримиримым антагонистом другой.
Социалисты и представители других утопических учений считали достижимым разрешение данного противоречия через развитие производства, что сделало бы возможным полное удовлетворение растущих потребностей общества. Однако производство никогда не сможет удовлетворить всех потребностей общества; более того, даже при гипотетическом удовлетворении всех потребностей общества совершенно неочевидно, что окажутся удовлетворенными все потребности составляющих его личностей. Совокупность целей и стремлений индивидов гораздо более обширна, чем цели и стремления общества; поэтому и потребности всех его членов не могут быть не только удовлетворены, но даже определены усилиями социального целого. Объединение в коммунистической доктрине идеи всестороннего развития личности с идеей равенства опровергается современной действительностью, не оставляющей сомнений в том, что каждый новый шаг в направлении становления творчества как основного элемента системы социальной активности становится шагом к преодолению весьма относительного имущественного равенства индустриальной эпохи256.
Единственным реальным путем устранения эксплуатации является преодоление ее как социопсихологического явления. Это утверждение не так парадоксально, как может показаться на первый взгляд; если изъятие у производителя его продукта (а в том, что оно будет происходить столь долго, сколь долго люди будут жить сообществами, сомневаться не приходится) не будет восприниматься им как противоречащее его целям и интересам, эксплуатация в ее традиционном понимании перестанет оказывать существенное воздействие на социальные отношения, что и объясняет как наш подход к трактовке преодоления эксплуатации, так и природу нового социального противоречия. Классовые отношения постэкономического общества в принципе не должны рассматриваться как заявленное в утопических концепциях гармоничное общение отдельных социальных групп. В отличие от экономической эпохи, когда принадлежность человека к тому или иному классу определялась в первую очередь его отношением к собственности на материальные условия и результаты производства, в новом общественном состоянии важнейшим критерием станет способность или неспособность оперировать информацией и знаниями, создавать новые информационные продукты или хотя бы адекватно усваивать имеющиеся.
Пока что существует переходная форма классового деления, противоречивым образом объединяющая принципы, основанные как на отношении к собственности, так и на способности к инновациям. Иногда она рассматривается как стабильная система, к которой капиталистическое общество последовательно продвигалось с самого возникновения. Я.Пакульски и М.Уотерс пишут: "Как только возникло капиталистическое общество, оно сразу же начало приобретать форму, при которой собственность стала уступать свое значение важнейшего фактора формирования экономических групп иерархически организованным принципам подчинения"257.
Известно, сколь важную роль придавали родоначальники теории постиндустриального общества изучению новых господствующих классов - меритократии, адхократии*, и так далее. Мы, однако, полагаем, что система, основанная на доминировании подобных групп, не может быть устойчивой. По мере развития постэкономических тенденций основное классовое деление будет быстро смещаться от разграничения управляющих и управляемых к разграничению создателей продукта (прежде всего интеллектуального) и пользователей, как способных к такому производству и потреблению, так и неспособных. Сегодня, когда все чаще говорят, что современные творческие работники не могут быть управляемы ни с помощью экономических методов, ни путем жесткого организационного принуждения (П.Дракер, Д.Белл, А.Тоффлер и Дж.Нэсбит), когда Р.Ингельгарт и Р.Дарендорф признают, что основным конфликтом будущего общества станет конфликт между носителями материалистической и нематериалистической ценностных систем, когда все более ощущается нарастающая отчужденность не столько принимающего решения, сколько способного к их принятию слоя общества от остальной части социума, не остается сомнений в том, что правлению бюрократической элиты наступает конец.
На смену приходит система, в рамках которой основой социальных различий становятся интеллектуальный уровень человека и его способности. В данном случае еще можно говорить, что основой классового деления служит собственность, но на сей раз не отчуждаемая собственность на средства и условия производства, а неотчуждаемые права на способности человека, не сумма материальных благ, которой может воспользоваться каждый получивший к ним доступ, а система информационных кодов, доступная лишь избранным. Возникает тенденция, которая сегодня еще не представляется вполне однозначной; однако следует признать, что вероятность ее укрепления и развития в будущем очень велика, а последствия неопределенны.
Неравенство в распределении материальных благ многим мыслителям казалось столь же древним явлением, как и сам человеческий род. Между тем экономисты и социологи вполне уверенно утверждают, что экономический прогресс способен если не преодолеть это зло, то, по крайней мере, устранить его крайние формы, особенно опасные для социальной стабильности258. Отчасти они правы. Статистические исследования свидетельствуют, что тенденция к снижению неравномерности распределения материального богатства имела место во всех развитых демократиях на протяжении большей части XX в. Однако сегодня теоретики начинают отмечать вновь нарастающий разрыв между наиболее состоятельными и наименее имущими группами населения.
Эти явления вполне объяснимы. По мере того, как массовое производство вытесняется на периферию экономической жизни, а то и вообще за пределы постиндустриальных стран, занятые в нем работники становятся изгоями собственного социума; их отторжение от общественного производства представляется не временной безработицей, а вечным отлучением от социально значимой деятельности. Общество, ориентиры и ценности которого все больше устанавливаются интеллектуальной элитой, определяет вознаграждение за труд этих людей все менее и менее соответствующим если не их действительной роли в обществе, то собственному представлению о таковой.
Такое развитие событий вполне можно было предположить, учитывая очевидную несовместимость свободы и равенства там, где речь идет не только о свободе трудиться на примитивных производствах и равенстве, сводящемуся к обеду для бедных. Общество, выходящее за рамки индустриальной логики, начинает уже сегодня сознавать, что проповедь имущественного равенства - такой же пережиток идеалистического прошлого, каким было утверждение о равенстве способностей, данных человеку от рождения. Однако общественное развитие оказывается намного более динамичным, нежели сознание отдельных членов социума, мотивационные ориентиры человека и система ценностей которых фактически не меняются в течение жизни259. Т.Стоуньер писал о том, что "в 80-е годы перед западными правительствами [в качестве основной] встала проблема... плавного перехода от индустриальной экономики к информационной"260. Это пожелание сейчас актуально как никогда, ибо начинает проясняться скрытый негативный потенциал происходящих перемен. Для того, чтобы обеспечить непротиворечивую постэкономическую трансформацию, необходимо так согласовать тип и темп развития, чтобы распространение нематериальных ценностей произошло быстрее, чем основанная на них система подверглась бы радикальному разрушительному воздействию со стороны тех, кто еще не воспринял эти ценности в качестве основных.

3.3.1. Эксплуатация: объективная данность или феномен сознания?

Для определения условий, на которых возможно преодоление эксплуатации, необходимо вернуться к проблеме основного вида деятельности в рамках экономической эпохи. Именно понимание труда в качестве такового дает возможность последовательно проанализировать перспективы развития отношений, называемых эксплуатацией. Большинство исследователей традиционно связывают их с угнетением человека человеком, созданием в обществе неравных условий для представителей различных социальных групп. Конфликт, определяющий феномен эксплуатации, рассматривается как классовое противостояние или его проявление.
Мы не разделяем такого подхода к проблеме. Классовое деление общества само по себе порождено длительным процессом развития, в котором воплотился поиск оптимальной организации общественной структуры, ориентированной на достижение экономических целей. Экономическое общество не является проявлением классового принципа социального деления; напротив, существование классов и других антагонистических групп представляется следствием развертывания внутренних противоречий экономического общества. Поэтому феномен эксплуатации не вытекает из классового характера общества, а скорее определяет его.
Подобная постановка вопроса кардинально меняет отношение к эксплуатации как предмету анализа, оставляя неизменным один принципиальный момент: определение этого явления в категориях противоречивости материальных интересов отдельных членов общества. Сегодняшнее понимание эксплуатации должно в некоторой степени вернуться к тому, с чего в свое время начиналось ее исследование. А.Смит, рассматривая взаимоотношения буржуа и наемных работников, писал, что их интересы "ни в коем случае не одинаковы. Рабочие хотят получить как можно больше, а хозяева - дать как можно меньше"261. Он точно отметил суть основного конфликта экономической эпохи, возникающего вокруг распределения ограниченного количества благ в условиях, когда их присвоение для большинства членов общества представляет собой цель сознательной деятельности.
Труд как активность, заданная стремлением к удовлетворению материальных интересов, накладывает отпечаток на все стороны жизни общества, а противоречия, возникающие в связи с феноменом эксплуатации, наиболее ярко свидетельствуют о его несвободном характере. В рамках экономической эпохи интересы большинства людей располагаются в плоскости материальных интересов. Потребности, связанные с самореализацией личности, обретением социального статуса, внутренним совершенствованием, также определяют действия и поступки многих людей, но можно категорично утверждать, что они не оказывают существенного воздействия на формирование результирующего социального интереса и не задают направления общественной эволюции. В этом отношении экономическое общество представляет собой вполне самостоятельную систему. Дж.К.Гэлбрейт пишет, что "взаимоотношения между обществом и организацией должны соответствовать взаимоотношениям между организацией и индивидом; должна иметь место согласованность между целями, которые преследуют общество, организация и личность; кроме того, необходима гармоничность мотивов, заставляющих организации и индивидов добиваться данных целей"262, но подобная точка зрения представляется совершенно утопической.
Экономическое общество основывается на труде, создает адекватную самому себе систему соподчинения и согласования материальных интересов и в то же время обусловливает отчуждение части производимого продукта у его создателя. Последнее может выступать в самых разных формах: от полного изъятия даже самых необходимых благ - с последующим возвращением некоторой их части правящим классом (как это было в азиатских деспотиях и в определенном смысле в странах коммунистического блока), через отчуждение прибавочного продукта посредством купли-продажи рабочей силы юридически свободными гражданами, на чем основан буржуазный тип производства, до санкционированного социумом направления части продукта на поддержание сугубо социальных потребностей263. Считать, что первые две формы изъятия продукта представляют собой эксплуатацию, а третья осуществляется в рамках общества, свободного от нее, неправильно.
Во всех этих случаях не следует упускать из поля зрения весьма важного момента: характера системы интересов, определяющих тот или иной социум. Обычно исследователи, изучающие возможности преодоления эксплуатации, говорят об освобождении человека от труда, понимаемого ими как несвободная деятельность. Такой подход в значительной мере воспринят от К.Маркса, полагавшего, что речь должна идти не об "освобождении" труда, а об освобождении от труда. Современные авторы, особенно придерживающиеся социалистических взглядов, в какой-то степени усовершенствовали эту позицию. Так, А.Горц, отмечая что "уничтожение труда и труда по найму были целями, между которыми не проводились различия", приближается к верному пониманию необходимости изменения не только внешних, но и внутренних условий деятельности человека, ее мотивов. Он пишет: "и для наемных рабочих, и для работодателей труд - лишь средство заработать деньги, а не самоцель. Следовательно, труд - это несвобода... Вот почему следует стремиться не просто стать свободным в труде, но и освободиться от труда", подчеркивая при этом, что "уничтожение труда неприемлемо и нежелательно для тех, кто видит смысл своего существования в труде и самоутверждается в нем"264.
Если в конце 80-х годов достаточно новыми казались утверждения о том, что "переход от одного типа социума к другому может осуществляться... через внутренние трансформации основ общественной жизни (a la base de la vie sociale)", что "в западной модели развития первой изменяется культура, возникают новые знания и технологии, сопровождаемые последующими изменениями в формах и методах производства"265, то сегодня становится ясным, что они успели устареть; гораздо большим значением обладают явления и процессы, происходящие a la base de la vie individuelle, осмысление которых требует от политэкономии включения в свои теоретические построения психологических и социопсихологических элементов. В начале нынешнего десятилетия постиндустриальная социология оставалась далека от соответствующих проблем; О.Тоффлер писал: "Переход власти от одной личности, одной партии, одной организации или одной нации к другой - это не самое важное. Главное - это скрытые смещения во взаимоотношениях между насилием, богатством и знаниями, происходящие по мере того, как общества мчатся вперед к столкновению со своим будущим"266; это было если не ново, то вполне отражало доминирующую тенденцию. Сегодня все шире распространяется понимание того, в какой мере субъективные представления человека, не подверженные социальному контролю и четкому прогнозированию, становятся детерминантой общественного прогресса. Как пишет М.Кастельс, "новая власть заключена в информационных кодах и в репрезентативных образах, вокруг которых общества организуют свои учреждения, а люди строят свою жизнь и определяют свое поведение. Эта власть сосредоточена в человеческом сознании"267.
В развитии представлений человека о собственной деятельности заложена, на наш взгляд, и возможность преодоления эксплуатации. Эксплуатация представляет собой насильственное или основанное на соблюдении принятых юридических норм отчуждение у производителя в пользу иных индивидов, организаций или общества в целом некоторого количества создаваемого им продукта в случае, если именно производство этого продукта является целью его деятельности. Это явление имманентно присуще экономической эпохе. При этом очень далеко от истины представление, что эксплуатация играла в истории лишь негативную роль. Напротив, благодаря ей общество смогло сконцентрировать материальные ресурсы и усилия людей там, где они были необходимы; развить новые, передовые формы производства, ставшие основой дальнейшего прогресса. Как справедливо отмечает Р.Хейлбронер, "эксплуатация... это темная обратная сторона цивилизации, по меньшей мере в части достижения ее материальных успехов"268.
Преодолеть эксплуатацию путем развития производства, на чем основывают все свои доктрины социалисты, невозможно. Ее невозможно преодолеть и через реформирование отношений распределения. Единственным реальным путем может быть изменение внутренней организации самой человеческой деятельности. До тех пор, пока люди ориентированы на производство и присвоение максимально возможного количества материальных потребительных стоимостей, любое препятствие на пути достижения этой цели будет восприниматься ими как эксплуатация. Однако если структура потребностей изменится таким образом, что материальные мотивы перестанут быть доминирующими, характер активности может быть кардинальным образом преобразован.
Возможны два варианта осуществления подобных изменений. Один предполагает относительно искусственное самоограничение, когда люди определяют тот или иной уровень материального благосостояния как достаточный и позволяющий нематериальным ценностям доминировать над материальными. В таком случае внутреннее удовлетворение человека исходит от деятельности, которой он занят в свободное от профессиональных занятий время. Это представляется сегодня одной из наиболее характерных черт западного образа жизни: люди, достигшие высокого, по их меркам, уровня благосостояния, проявляют себя в самых различных областях, расширяющих их кругозор, развивающих способности и возвышающих оценку их личности как в собственных глазах, так и в глазах окружающих. Между тем в данном случае речь может идти скорее лишь об иллюзорном преодолении зависимости человека от материальных целей. Ведь не только имущественные условия жизни, но и возможность самореализации остаются в зависимости от профессиональной деятельности, и, в конечном счете, от размера получаемого за нее вознаграждения. Конфликт, лежащий в основе эксплуатации, не устраняется, а лишь камуфлируется; человек ощущает себя неэксплуатируемым до тех пор, пока не сталкивается с явным ущемлением своих материальных (!) интересов.
Другой вариант предполагает, что развитие способностей человека и получаемое им внутреннее удовлетворение связаны с его профессиональной деятельностью. В этом случае эффект удовлетворенности достигнутым уровнем материального благосостояния оказывается совершенно иным. Для обозначения данного феномена появился не вполне корректный, но показательный термин "работник интеллектуального труда (knowledge-worker)", в котором соединены различные характеристики нового типа работника: во-первых, его изначальная ориентированность на оперирование информацией и знаниями; во-вторых, фактическая независимость от внешних факторов собственности на средства и условия производства; в-третьих, крайне высокая мобильность и, в-четвертых, желание заниматься деятельностью, открывающей прежде всего широкое поле для самореализации и самовыражения, хотя бы и в ущерб сиюминутной материальной выгоде. Принципиальным моментом оказывается возможность автономной креативной деятельности такого работника; здесь мы сталкиваемся с реальным превращением труда в творчество, а его субъекта - в личность, чья деятельность мотивирована по канонам постэкономической эпохи. П.Дракер подчеркивает, что современные "работники интеллектуального труда не ощущают, что их эксплуатируют как класс269, и мы согласны с таким утверждением*". Разумеется, люди всегда зависимы от обстоятельств и общества, в котором живут, но если они ориентируются прежде всего на интересы и приоритеты самореализации, а не на повышение материального благосостояния, то изъятие части производимой ими продукции, получение того или иного размера прибыли от своей деятельности они не воспринимают как фактор, кардинально влияющий на их мироощущение и действия. В этом плане они безусловно находятся за пределами эксплуатации; рост числа и влияния людей, чья деятельность мотивирована подобным образом, выступает одним из важнейших факторов, обеспечивающих совершенно новые темпы и качество хозяйственного роста развитых стран в 90-е годы.
Таким образом, преодоление эксплуатации - оборотная сторона замещения труда творческой деятельностью. В связи с этим следует остановиться на изменяющемся механизме соподчинения материальных интересов. Именно это позволит понять, почему деятельность, не мотивированная утилитарным образом, не может быть объектом эксплуатации. Когда господствующей формой человеческой активности выступала примитивная инстинктивная деятельность, само понятие интереса было в значительной мере условным. Биологические потребности людей могли быть разными только количественно, но не качественно. Если обратиться к математической аналогии, можно сказать, что интересы людей представляли собой параллельные однонаправленные векторы, расположенные в одной плоскости и отличавшиеся лишь по модулю. Соответственно результирующий интерес представлялся их простой суммой, и социального конфликта по поводу распределения материальных благ не возникало.
Когда доминирующим типом человеческой деятельности стал труд, картина оказалась принципиально иной. Векторы индивидуальных интересов по-прежнему располагались в плоскости материальных потребностей и стремлений; но они отличались уже не только своими масштабами, но и направлениями, в результате чего результирующий вектор социального интереса не мог, кроме как случайно, совпадать ни с одним из них. Общественное состояние в рамках данной модели предстает как взаимодействие людей, определяемое противоречивостью их материальных интересов. Реализация интереса любого индивида сталкивается с интересами других; феномен эксплуатации в этом случае отражает лишь то, что классовая структура общества способствует перераспределению общественного богатства в пользу имущих классов, обладающих правами собственности на средства производства. Выход из подобного положения невозможен ни через увеличение потребления и обеспечение широкого потока материальных благ, так как в этом случае изменились бы лишь размеры векторов, ни через модификацию распределительных отношений, так как если и возможно представить себе общество с едиными стандартами потребления, то трудно вообразить социум с абсолютно едиными интересами всех его членов, а эксплуатация, подчеркнем еще раз, - феномен не только объективно-экономический, но и субъективно-психологический.
Поэтому единственным способом ее преодоления является выход интересов за пределы плоскости, заданной материальными потребностями. Как только люди начинают осознавать, что вектор их основного интереса смещается из плоскости материальных интересов в плоскость интересов нематериальных, приходит в движение все общественное целое, поскольку (и это прекрасно иллюстрирует наша модель) при отклонении одного из векторов от заданной плоскости ее покидает и результирующий вектор. Разумеется, изменение мотивации и осознания своего места в мире у небольшого числа людей не изменит кардинальным образом социальных ориентиров большинства. Однако в будущем, когда деятельность значительной части общества станет мотивированной неэкономически, он превратится в основной фактор социальной эволюции.
Эта трансформация разворачивается пока еще подспудно и не всегда легко различима, тем не менее она освобождает от эксплуатации тех людей, кто осознал в качестве наиболее значимой для себя потребности реализацию именно
K. Маркс и Т.Веблен, не существует (см.: Drucker P.F. Manag-ing in Turbulent Times. P. 181 - 182).
нематериальных интересов*. Оказавшись "по ту сторону" этого противостояния, человек становится субъектом неэкономических отношений и обретает внутреннюю свободу, достичь которой в рамках экономического общества невозможно. Становление новой системы интересов и мотивов приводит к тому, что люди перестают быть инструментами "естественных" закономерностей экономической эпохи. Последние десятилетия как никогда ранее богаты не только научными достижениями, но и примерами беспрецедентного их использования, образцами стремительного развития коллективов и компаний, созданных с целью реализации интеллектуального потенциала их основателей. В формирующемся новом обществе свободная самореализация его членов становится важнейшим ресурсом производства и залогом прогресса, тогда как информация и знания оказываются скорее их условием. Именно на этом направлении западная цивилизация доказала в 70-90-ые гг. бесперспективность коммунистических экспериментов по переустройству мира, ибо в рамках постэкономической эволюции задействованы фактически все основные источники общественного развития, которые провозглашались коммунистами.
Преодоление эксплуатации можно расценить как выдающееся достижение социального прогресса современного типа, но в то же время это весьма неоднозначное явление. Говоря о выходе за ее пределы в социопсихологическом аспекте, мы акцентировали внимание на том, что к этому способны люди, реально движимые в своих поступках нематериалистическими мотивами. Очевидно, что таковые еще составляют явное меньшинство; следовательно, они выделяются, пусть не в качестве особого общественного института, но все же, de facto, в особую социальную группу, которая, с одной стороны, определяет развитие общества и выступает его источником, а с другой - жестко отделена от большинства его членов и противостоит им как нечто чуждое. Именно в этой связи нужно констатировать противоречия, свидетельствующие о нарастании опасного социального конфликта, который ранее не принимался в расчет авторами большинства постиндустриальных концепций.
С одной стороны, формируется новая элита, которая оказывается не подверженной тем социальным закономерностям, которые кажутся обязательными для большинства. Общество, оставаясь внешне единым, внутренне раскалывается; экономически мотивированные группы в растущей мере ощущают себя людьми второго сорта, то есть за выход одной части общества за пределы эксплуатации социум платит обостряющимся пониманием подавления, распространяющимся в иной своей составляющей.
С другой стороны, класс нематериалистически мотивированных270 людей обретает реальный контроль над процессом общественного производства, и все более значительная часть общественного достояния начинает перераспределяться в его пользу. Не определяя обогащение в качестве своей цели, члены нового высшего класса получают от своей деятельности результат, к которому не стремятся. В то же время члены общества, не обладающие ни способностями, необходимыми в высокотехнологичных производствах, ни образованием, позволяющим достичь таковых, пытаются решить задачи материального выживания, ограниченные вполне экономическими целями. Однако их доходы не только не повышаются, но снижаются по мере хозяйственного прогресса. Таким образом, эти люди не получают от своей деятельности результат, к которому стремятся. Различие между положением первых и вторых очевидно, возникает новый узел социальной напряженности. С подобным "багажом" постиндустриальные державы входят в XXI век.

3.3.2. Социальный конфликт постэкономического общества

Становление постиндустриального общества и, в еще большей мере, переход к постэкономическому состоянию сделали анахронизмом прежние принципы классового деления, резко снизив значение традиционного социального противостояния между представителями буржуазии и пролетариата. Сегодня и о рабочем классе, и о традиционной паразитической буржуазии вряд ли можно говорить как о социальных слоях, обладающих серьезным влиянием. Как свободные граждане и рабы античного мира, как феодалы и сервы средневековья, пролетарии и буржуа уходят в историю вместе с тем строем, который характеризовался их противостоянием; так же как рабы не стали господствующим классом при разрушении античного мира, а крепостные не получили заметных выгод от краха феодализма, так и пролетариат не смог (и не мог) взять в свои руки управление обществом. Как раньше смена исторических эпох сопровождалась гибелью борющихся классов и появлением новых, так и сегодня развитие определяют новые социальные группы.
Становление постэкономического порядка не сопряжено с политическими переворотами и революциями; перемены в общественном сознании оказываются более медленными, чем изменения отражаемой этим сознанием действительности. Сегодня, когда традиционный пролетариат ограничен сравнительно небольшим числом работников индустриального сектора, многие люди все еще идентифицируют себя с рабочим классом. Так, в 1993 г. при опросе общественного мнения 44,9% американцев заявили, что принадлежат к рабочему классу; тех, кто отнес себя к среднему слою (middle class), не намного больше - 45,3%271.
Большинство западных исследователей рассматривают пролетариат вполне традиционно: как фабричных рабочих, ориентированных на производство индустриальных благ. Такое понимание позволило Г.Маркузе еще в начале 60-х годов утверждать, что одно из главных направлений депролетаризации общества обусловлено тем, что мир новой высокотехнологичной деятельности резко сокращает потребность в прежних категориях трудящихся, что делает рабочий класс далеко не самым заметным социальным слоем современного общества272. Развитие сервисного сектора сокращает сферу индустриального производства, и, хотя новые виды труда не могут быть названы в полной мере некапиталистическими, хотя они сохраняют известную рутинность, они тем не менее требуют значительной подготовки, и подобные наемные работники оказываются по ряду признаков находящимися за рамками традиционного рабочего класса273. Весьма существенно и то, что в современных условиях интересы предпринимателей и работников все чаще начинают сталкиваться не на сугубо материальном уровне, как это было ранее, а на уровне проблем, связанных со степенью свободы работников в принятии решении и мерой их автономности, что также радикально отличает современных трудящихся от привычных пролетариев274.
Таким образом, рабочий класс как бы распался на две большие группы, одна из которых состоит из квалифицированных работников индустриального сектора, которые по доходам и социальному положению в полной мере относятся к среднему классу, вторая же представляет собой тот слой, который А.Горц называет "не-классом не-рабочих" или "неопролетариатом"275. Это определение может показаться излишне уничижительным, однако смысл, который А.Горц и многие другие современные исследователи вкладывают в понятие "неопролетариат", представляется вполне определенным: "Он состоит из людей, которые либо стали хронически безработными, либо тех, чьи интеллектуальные способности оказались обесцененными современной технической организацией труда... Работники этих профессий почти не охвачены профсоюзами, лишены определенной классовой принадлежности и находятся под постоянной угрозой потерять работу"276. Как отмечал уже в конце 70-х годов К.Реннер, "рабочий класс, описанный в "Капитале" Маркса, более не существует"277, это тем более справедливо в конце 90-х.
Данная констатация показывает, что современные исследователи серьезно пересмотрели сам подход к принципам классового деления общества. Еще М.Вебер отмечал, что основным признаком выделения класса должен стать хозяйственный интерес его представителей278; при этом совершенно не обязательно классовое деление следует проводить на основе наличия собственности на средства производства или ее отсутствия. Сегодня западные исследователи все чаще обращаются именно к такой трактовке279, отмечая, что устранение пролетариата преодолевает классовый характер общества в его прежнем понимании280.
Большинство исследователей обращает внимание на новую социальную силу - "профессионалов-управленцев"281. П.Дракер говорит о "новом классе, который не является ни капиталистическим, ни рабочим, но который стремительно захватывает доминирующие позиции во всех промышленно развитых странах: это работающий по найму средний слой профессионалов - менеджеров и специалистов. Именно этот класс, а не капиталисты, обладает властью и влиянием... Постепенно имущественные права переходят от капиталиста к этому новому среднему классу. Сегодня в США все крупные капиталисты являются институциональными доверительными собственниками сбережений, пенсий и вкладов частных лиц: в их распоряжении находятся страховые компании, пенсионные и инвестиционные фонды. В то же время новый класс поглощает рабочих в социальном, экономическом и культурном аспектах. Вместо того, чтобы превращаться в пролетариев, современный трудящийся вступает в средний класс работающих по найму профессионалов, заимствуя их вкусы, образ жизни и устремления"282.
Такая трактовка представляется в целом правильной; некоторые возражения вызывает только само понятие, с помощью которого современные исследователи пытаются определить эту социальную группу. Термин "средний класс" обозначает слой, включающий весьма разнородные составляющие283; понятие же "класс профессионалов" дает еще более размытое представление о его реальных границах; термин "подавленный класс", противопоставляемый господствующей технократической элите284, также не соответствует положению этого социального слоя, как правило, не ощущающего себя в качестве объекта явного "подавления".
Еще в начале 80-х Д.Белл отмечал, что понятие "средний класс" чрезвычайно аморфно, "отражая прежде всего психологическое самоопределение значительной части американских граждан"285. Позже стали констатировать, что термин "средний класс" обозначает уже не социальную группу, выступающую в качестве стабилизирующего элемента общества, а скорее представляет собой страту, во все большей мере диссимилирующуюся под воздействием новых технологических изменений, усиливающих интеллектуальное, культурное, и, как следствие, экономическое расслоение этого прежде единого класса286. Многие современные исследователи склонны видеть в размывании этого важнейшего элемента социальной структуры опасную тенденцию287 и с этим трудно не согласиться.
Остановимся на характеристиках третьей составляющей современного общества - технократической элиты. Рассматривая феномен диссимилирующейся власти капитала как такового, в конце 50-х годов Р.Дарендорф одним из первых обратился к анализу роли управляющего класса, бюрократии, высших менеджеров, определяя их в качестве новой элиты будущего общества. "Так кто же составляет правящий класс посткапиталистического общества?" - спрашивал он и отвечал: "Очевидно, представителей правящего класса следует искать на верхних ступенях бюрократических иерархий, среди тех, кто отдает распоряжения административному персоналу"288. В 60-е и 70-е годы большинство исследователей пришли к выводу, что в условиях, когда "постиндустриальное общество становится (технетронным(, то есть обществом, формирующимся - в культурном, психологическом, социальном и экономическом плане - под мощным воздействием современной техники и электроники, особенно в эпоху компьютеров и сверхдальней связи, и в котором индустриальные процессы уже не являются решающим фактором социальных перемен и эволюции образа жизни, социального строя и моральных ценностей"289, новая элита должна в первую очередь обладать способностями контролировать и направлять эти возникающие процессы. "Если в течение последних 100 лет главными фигурами были предприниматель, бизнесмен, руководитель промышленного предприятия, - писал Д.Белл, - то сегодня "новыми людьми" являются ученые, математики, экономисты и представители новой интеллектуальной технологии"290. Господствующим классом стали называть "технократов", обладающих информацией, знаниями и умело манипулирующих ими на трех основных уровнях: национальном, где действует правительственная бюрократия, отраслевом, представленным профессионалами и научными экспертами, и на уровне отдельных организаций, соответствующем техноструктуре291. А.Турен называл технократический класс доминирующим классом постиндустриального общества, субъектом подавления остальных социальных слоев и групп292. Термин "меритократия", введенный М.Янгом293, не только отмечал объективное положение данной группы в составе социального целого, но и указывал на ее оценку обществом как источник ее доминирующих позиций294.
Предлагалось множество иных определений господствующей элиты - "новый класс" (Гоулднер), "доминирующий класс" (Альтюссер), "правящий класс" (Конелл), "высший класс" (Скотт)295, однако они использовались, главным образом, в рамках весьма общих социологических доктрин. В контексте нашего анализа важно, что на протяжении последних 20 лет активно шло размывание позиции, уделявшей особое внимание бюрократической природе господствующего класса нового общества; все более четким становилось осознание того, что основой власти в нем является не статусное положение в организациях, а реальные способности человека к креативной деятельности, к усвоению, обработке и продуцированию информации и знаний. Характерно мнение О.Тоффлера, не только отметившего, что "в сверхиндустриальном обществе бюрократия последовательно вытесняется адхократией - рамочной холдинговой структурой, которая координирует работу многочисленных временных организационных единиц, возникающих и исчезающих в зависимости от изменяющихся условий"296, но и прямо заявившего, что бюрократическая форма организации была свойственна индустриальному обществу и не порождается, а, напротив, разрушается в рамках постиндустриальной социальной системы.
Таким образом, современная концепция постиндустриального общества предполагает наличие трех основных групп: господствующего класса, обычно трактуемого как технократический; среднего класса квалифицированных работников и низших менеджеров как в индустриальном производстве, так и в сфере услуг, обозначаемого как класс профессионалов; низшего класса, в который включаются работники физического труда, неспособные "вписаться" в высокотехнологичные процессы, представители отмирающих профессий, а также значительное число эмигрантов из стран третьего мира, члены национальных меньшинств и некоторые другие элементы, оказавшиеся в стороне от происходящих постэкономических преобразований.
Какие же проблемы возникают перед формирующимся социумом? Во-первых, это пополнение рядов низшего класса, так как производство предъявляет все большие требования к качеству рабочей силы. Во-вторых, роль доминирующего класса обеспечивается контролем над информацией и знаниями, в то время как реальная власть по-прежнему сосредоточена у прежних структур, действующих по экономическим законам, и, в частности, у государства. Наконец, тот средний класс профессионалов, о котором принято говорить как о залоге стабильного социального прогресса, в действительности слишком разнороден, чтобы реально быть таковым.
Проблема нового классового конфликта, начало исследования которой относится еще к 50-м гг., остается чрезвычайно актуальной. Эволюция взглядов на эту проблему прошла три этапа. На первом доминировала весьма оптимистичная точка зрения, согласно которой с преодолением индустриального строя острота классового конфликта должна уменьшиться. Так, Р.Дарендорф, считая, что "при анализе конфликтов в посткапиталистических обществах не следует применять понятие класса", апеллировал в первую очередь к тому, что классовая модель социального взаимодействия утрачивает свое значение по мере снижения роли индустриального конфликта, связанного с локализацией и ограниченностью самого индустриального сектора. "В отличие от капитализма, в посткапиталистическом обществе, - писал он, - индустрия и социум отделены друг от друга. В нем промышленность и трудовые конфликты институционально ограничены, то есть не выходят за пределы определенной области, и уже не оказывают никакого воздействия на другие сферы жизни общества"297. Между тем такая позиция не была единственной. Ж.Эллюль указывал, что классовый конфликт не устраняется с падением роли материального производства, и даже преодоление труда и его замена свободной деятельностью (leisure) приводит не столько к преодолению данного социального противостояния, сколько к перемещению его на внутриличностный (subhuman) уровень298.
Второй этап пришелся на 70-е и 80-е годы, когда на базе постиндустриальной теории распространилось понимание того, что классовые противоречия связаны отнюдь не только с экономическими проблемами. Р.Ингельгарт писал: "В соответствии с марксистской моделью ключевым политическим конфликтом индустриального общества является конфликт экономический, в основе которого лежит собственность на средства производства и распределение прибыли... С возникновением постиндустриального общества влияние экономических факторов постепенно идет на убыль. По мере того как ось политической поляризации сдвигается во внеэкономическое измерение, все большее значение получают неэкономические факторы"299. Это же отмечал А.Турен300.
Внимание привлекали и статусные проблемы, в том числе самоопределение и самоидентификация отдельных страт внутри среднего класса, мотивация деятельности представителей тех или иных социальных групп и т. д. Получила признание позиция, по которой формирующаяся система характеризуется делением на отдельные слои не на основе отношения к собственности, как это было ранее, а на базе принадлежности человека к социальной группе, отождествляемой с определенной общественной функцией. Таким образом, новое общество, называемое постклассовым капитализмом, "опровергает все предсказания, содержащиеся в теориях о классах, социалистической литературе и либеральных апологиях; это общество не делится на классы, но и не является эгалитарным и гармоничным"301.
Третий этап начался со второй половины 80-х годов в связи с выходом западных стран из экономического кризиса. Стало очевидным, что рабочий класс и буржуазия противостоят друг другу не только на крайне ограниченном пространстве индустриального сектора, но даже не могут быть определены как социальные классы302; одновременно стали заметны очертания нового социального конфликта. Если ранее Г.Маркузе обращал внимание на противостояние больших социальных страт, "допущенных" и "недопущенных" уже не столько к распоряжению основными благами общества, сколько к самому процессу их создания303, что в целом отражает еще достаточно высокую степень объективизации существующего конфликта, то позже положение изменилось самым радикальным образом.
Авторитетные западные эксперты стали указывать, что грядущему постиндустриальному обществу уготовано противостояние представителей нового и старого типов поведения; речь шла прежде всего о людях, принадлежащих, по терминологии О.Тоффлера, ко "второй" и "третьей" волне, индустриалистах и постиндустриалистах, способных лишь к продуктивной материальной деятельности или же находящих свое применение в новых отраслях третичного, четвертичного или пятеричного секторов, что, однако, также имело свои объективные основания, коренящиеся в структуре общественного производства. "Борьба между группировками "второй" и "третьей" волны, - писал он, - является, по существу, главным политическим конфликтом, раскалывающим сегодня наше общество...
основной вопрос политики заключается не в том, кто находится у власти в последние дни существования индустриального социума, а в том, кто формирует новую цивилизацию, стремительно приходящую ему на смену. По одну сторону - сторонники индустриального прошлого; по другую - миллионы тех, кто признает невозможность и дальше решать самые острые глобальные проблемы в рамках индустриального строя. Данный конфликт - это (решающее сражение( за будущее"304.
Подобного же подхода, используя термины "knowledge workers" и "non-knowledge people", придерживался и П.Дракер, указывавший на возникающий между этими социальными группами конфликт как на основной в формирующемся обществе305. Однако и эта позиция подверглась пересмотру в конце 80-х, когда Р.Ингельгарт и его последователи перенесли акцент с анализа типов поведения на исследование структуры ценностей человека, еще более подчеркнув субъективизацию современного противостояния как конфликта "материалистов" и "постматериалистов". По его словам, "коренящееся в различиях индивидуального опыта, обретенного в ходе значительных исторических трансформаций, противостояние материалистов и постматериалистов представляет собой главную ось поляризации западного общества, отражающую противоположность двух абсолютно разных мировоззрений (курсив мой - В.И.)"306. Острота возникающего конфликта и сложность его разрешения связываются также с тем, что социальные предпочтения и система ценностей человека фактически не меняются в течение всей жизни, что придает противостоянию материалистически и постматериалистически ориентированных личностей весьма устойчивый характер. В последних работах этот конфликт рассматривается в гораздо более глобальных понятиях противостояния модернистских (modern) и постмодернистских (postmodern) ценностей307, причем основу последних составляет стремление к максимальному самовыражению (self-actualisation) личности308. Констатация того, что сегодня человечество разделено в первую очередь не по отношению к средствам производства, не по степени материального достатка, а по типу цели, к которой стремятся люди309, приобретает все большее распространение.
Однако, на наш взгляд, реальное классовое противостояние определяется еще не тем, каково самосознание того или иного члена общества, и не тем, к какой социальной группе или страте он себя причисляет. В современном мире возможность человека реализоваться в качестве носителя постэкономических ценностей ограничена отнюдь не только субъективными, но и вполне объективными обстоятельствами; основным из них является ограниченность доступа к образованию и знаниям. Интеллектуальное расслоение, достигающее беспрецедентных масштабов310, становится основой всякого иного социального расслоения. Следует согласиться с Ф.Фукуямой, утверждающим, что "в развитых странах социальный статус человека в очень большой степени определяется уровнем его образования... Социальное неравенство возникает в результате неравного доступа к образованию; необразованность - вечный спутник граждан второго сорта"311.
Все ранее известные принципы социального деления - от базировавшихся на собственности до предполагающих в качестве своей основы область профессиональной деятельности или положение в бюрократической иерархии - были гораздо менее жесткими. Право рождения давало феодалу власть над его крестьянами; обладание собственностью приносило капиталисту положение в обществе; политическая или хозяйственная власть поддерживала статус бюрократа или государственного служащего. При этом феодал мог быть изгнан из своих владений, капиталист мог разориться и потерять свое состояние, бюрократ мог лишиться должности и вместе с ней - своих статуса и власти. И фактически любой другой член общества, оказавшись на месте представителей этих элит, мог бы с большим или меньшим успехом выполнять соответствующие социальные функции. Именно поэтому в экономическую эпоху классовая борьба могла давать представителям угнетенных классов желаемые результаты.
С переходом к постэкономическому обществу положение меняется. Люди, составляющие сегодня элиту общества, вне зависимости от того, как она будет названа - новым классом, технократической прослойкой или меритократией - обладают качествами, не обусловленными внешними социальными факторами. Сегодня не общество, не социальные отношения делают человека представителем господствующего класса и не они дают ему власть над другими людьми; сам человек формирует себя как носителя качеств, делающих его представителем высшей социальной страты. В свое время Д.Белл отмечал, что до сих пор остается неясным, "является ли интеллектуальная элита "knowledge stratum" реальным сообществом, объединяемым общими интересами в той степени, которая сделала бы возможным ее определение как класса в смысле, вкладывавшимся в это понятие на протяжении последних полутора веков"312. Последнее связано и с тем, что информация есть наиболее демократичный источник власти, ибо все имеют к ней доступ, а монополия на нее невозможна. Однако в то же время информация является и наименее демократичным фактором производства, так как доступ к ней отнюдь не означает обладания ею313. В отличие от всех прочих ресурсов информация не характеризуется ни конечностью, ни истощимостью, ни потребляемостью в их традиционном понимании, однако ей присуща избирательность - редкость того уровня, которая и наделяет ее владельца властью высшего качества. Специфика самого человеческого существа, его мироощущение, условия его развития, психологические характеристики, способность к обобщениям, наконец, память и так далее - все то, что называют интеллектом, самой формой существования информации и знаний, служит главным фактором, лимитирующим возможности приобщения к этим ресурсам. Поэтому значимые знания сосредоточены в относительно узком круге людей - подлинных владельцев информации, социальная роль которых не может быть в современных условиях оспорена ни при каких обстоятельствах. Впервые в истории условием принадлежности к господствующему классу становится не право распоряжаться благом, а способность им воспользоваться.
Последнее не означает, что новая господствующая страта оказывается совершенно закрытой для вступления в нее новых членов. Напротив, "тысячи и тысячи людей присоединяются к ней каждый год, и фактически никто из них в дальнейшем не покидает ее"314. Общество тем самым формирует важнейший принцип, признавая наиболее значимыми людей, способных придать ему максимальный динамизм, обеспечить предельно быстрое продвижение по пути прогресса315. Но отсюда следует также, что новое социальное деление способно вызвать и новые проблемы. До тех пор, пока в обществе главенствовали экономические ценности, существовал и некий консенсус относительно средств достижения желаемых результатов. Более активная работа, успешная конкуренция на рынках, снижение издержек и другие экономические методы приводили к достижению экономических целей - повышению прибыли и уровня жизни.
Сегодня же наибольших достижений добиваются те предприниматели, которые ориентированы на максимальное использование высокотехнологичных процессов и систем, привлекают образованных специалистов и, как правило, сами обладают незаурядными способностями к инновациям в избранной ими области технологии и бизнеса. Ставя перед собой в значительной степени неэкономические цели, стремясь самореализоваться в бизнесе, обеспечить общественное признание созданным ими технологиям или предложенным нововведениям, создать и развить новую корпорацию, выступающую выражением индивидуального "я", эти люди добиваются впечатляющих экономических результатов. Напротив, те, чьи ценности имеют чисто экономический характер, стремясь подняться до уровня новой элиты, как правило, не могут достичь этой цели.
Итак, будущее классовое деление порождается сущностными отличиями внутреннего потенциала различных членов общества. В ближайшие десятилетия оно обещает стать гораздо более жестким, нежели любые прежние формы социального неравенства; оно может "расколоть" тот средний класс, который до сих пор считался залогом социальной стабильности западных обществ, и создать одно из самых трудных препятствий на пути становления нового социума.

3.3.3. Постэкономические причины и экономические следствия

Все рассмотренные до сих пор изменения, какими бы неоднозначными они ни были, так или иначе свидетельствуют о прогрессивном характере развития общества и дают основание формулировать более или менее оптимистические оценки его перспектив. Между тем нужно обратить внимание и на явления иного рода. Мы говорим прежде всего о неравномерности распределения богатства. Эта проблема существовала всегда, и во все времена именно она, а не более абстрактные понятия эксплуатации или собственности, волновала умы и вызывала социальные движения, направленные на установление справедливости. Однако до сих пор неизвестны эффективные механизмы обеспечения имущественного равенства; иногда оно насаждалось в рамках организованного насилия, но эти попытки оказывались нежизнеспособными и терпели крах.
Если рассмотреть, как сосредоточены богатства в руках 1% или 10% наиболее состоятельных граждан ведущих западных держав, то окажется, что период с начала века и вплоть до середины 70-х годов обнаруживал устойчивую тенденцию к снижению разрыва между богатыми и бедными. Так, в США доля 1% наиболее состоятельных семей в общем богатстве домохозяйств снизилась с 30% в 1930 г. до менее чем 18% в середине 70-х. В Великобритании тенденция была еще более явной: доля 1% снизилась с более чем 60% до 29%, а доля 10% - с 90 до 65%; в Швеции соответствующие показатели составили 49 и 26, 90 и 63%316. Аналогичные данные приводит и Р.Хейлбронер, отмечающий, что "в нашем столетии прослеживается тенденция к постепенному переходу к более равномерному распределению доходов и богатства: например, доля суммарного чистого дохода 5% наиболее состоятельных семей Америки упала с 1/3 в 1929 г. до 1/6 в начале 80-х годов; концентрация богатства тоже снижалась, хотя и не столь резко, с конца XIX в. до 1970 гг."317. К 1976 г. 1% наиболее состоятельных американцев владел 17,6% национального богатства, что составляло самый низкий показатель со времени провозглашения независимости США318. На этом фоне выделялись примеры быстрого обогащения высших руководителей крупнейших корпораций; их доходы росли непропорционально заработной плате рядовых работников (так, в 100 крупнейших американских корпорациях в 1960 г. высший руководитель получал в среднем 190 тыс. долл., что соотносилось с зарплатой рядового работника как 40:1 до уплаты налогов и 12:1 после уплаты; в конце 80-х он получал уже более 2 млн. долл., и соответствующие соотношения составляли 93:1 и 70:1319; в 10 крупнейших компаниях данный разрыв был еще более разительным: отношение доходов высших руководителей данных корпораций к средней заработной плате в целом по США возросло с 24 раз в период 1973-1975 годов до 160 раз всего лишь через 15 лет320). Однако, при всем негативном влиянии данного процесса на общественное мнение и видимость попрания социальной справедливости, следует признать, что необходимость пропорционального роста доходов работников и управляющих представляется вовсе не очевидной.
Казалось, что на пути к гуманизации и социализации индустриальной экономики западные страны достигли последовательных успехов, сумев, по мнению ряда авторов, преодолеть нараставшую на этапе формирования основ индустриального строя неравномерность распределения общественного богатства, снизить разрыв между наиболее и наименее состоятельными частями общества и стабилизировать его начиная с середины 60-х годов321. Однако ближе к концу века стали заметны совершенно иные тенденции: если в 1977 г. 1% богатейших американцев контролировал 19% национального богатства, то к 90-м годам - уже 39%322. В результате только в течение 80-х годов разрыв между доходами наиболее обеспеченных 5% населения и наиболее бедных американцев возрос с 15 до 22,5 раза323.
Возникли и новые явления, ранее неизвестные западному обществу. Несмотря на промышленный рост, последовавший за кризисом 1980-1982 гг., реальные доходы индустриальных рабочих устойчиво снижались. С каждым годом прирост прибылей промышленных корпораций оказывался выше соответствующего прироста заработной платы их работников324. С учетом инфляции реальная заработная плата рабочего в обрабатывающих отраслях промышленности между 1977 и 1993 гг. снизилась более чем на 10% - с 11,8 до 10,6 долл. в час325. Подобные тенденции распространились на большинство постиндустриальных стран, высветив ряд тревожных обстоятельств. Прежде всего, впервые 1% наиболее состоятельных граждан стал контролировать большую часть национального достояния, чем низшие 40%, что, наряду с достижением числом живущих ниже уровня бедности 15 и более процентов населения, стало серьезным фактором возможной политической дестабилизации326. Далее, активная социальная миграция между различными стратами общества фактически не затрагивает его низших слоев, и выход за их пределы становится все более затрудненным, а то и невозможным327. И, наконец, выяснилось, что традиционные методы экономического регулирования фактически исчерпаны: социальное неравенство, весьма заметное в США, оказалось еще более разительным в Великобритании и ФРГ, хотя доля социальных расходов в бюджетах этих стран составляла соответственно 15, 23 и 27%328.
На этот же период пришелся пик наиболее быстрого и впечатляющего роста рыночной стоимости новых компаний, действующих в наиболее высокотехнологичных отраслях, равно как и индивидуальных состояний их владельцев. Все это стало менять представления о традиционных источниках роста благосостояния.
Один только пример главы "Майкрософта" Б.Гейтса, чье состояние оценивается более чем в 36 млрд. долл., свидетельствует, что инновации могут приносить в течение нескольких лет богатства, которые ранее достигались лишь упорным трудом финансовых или промышленных династий. Не только руководители крупных компании, но и основатели сравнительно небольших высокотехнологичных предприятий, и даже отдельные специалисты в области высоких технологий стали получать доходы, несравнимые с заработной платой среднего американца. Уже в 1988 г. более 1,3 млн. чел. в США декларировали имущество в сумме, превышающей 1 млн. долл.329; сегодня их число превысило 3 млн.; в 1987 г. 36 тыс. чел. сообщили о доходах, превышающих 1 млн. долл. в год, в 1989 г. их число возросло до 62 тыс.330, а в последние годы превысило 200 тыс. чел. Данный процесс уже не столь сильно зависит от состояния экономики, как раньше: между 1976 и 1980 гг. в период стагфляции в США появились 320 тыс. новых миллионеров331; дальнейшее ухудшение конъюнктуры в начале 80-х сопровождалось ускорением данного процесса - доходы, полученные в виде процентов по вложениям в банки и государственные ценные бумаги выросли в 2,5 раза при том, что заработная плата повысилась в гораздо меньшей степени332.
Увеличение разрыва не было бы столь масштабным, если бы параллельно не начали снижаться реальные материальные поступления в адрес наименее обеспеченных слоев. Если на протяжении 80-х годов заработки людей, получавших от миллиона долларов в год и выше, выросли на 2184%, то доходы средних американцев, зарабатывавших от 20 до 50 тыс. долл., увеличились всего лишь на 44%; при этом доходы 25% беднейших семей за этот период не только не возросли, но снизились на 6%333; этот же показатель применительно к 20% беднейших семей сократился гораздо более резко - на 24%334. Доля беднейших 20% населения в национальном доходе, поднимавшаяся на протяжении сорока лет и достигшая в начале 70-х годов 7%, ко второй половине 80-х опустилась до 4,6335; соответствующие показатели для беднейших 2/5 населения упали с 16,7 до 15,4%336.
Как пишет Р.Каттнер, "усиление неравенства, начавшееся в середине 70-х годов и ускорившееся в 1980-е, является одной из наиболее документально подтвержденных тенденций в современной экономике. Любые способы измерения распределения доходов показывают, что в США произошла резкая их поляризация. В течение 25 лет - с 1947 по 1973 г. - распределение доходов постепенно стало более равномерным. За тот период средний доход семьи (с учетом инфляции) увеличился немногим более чем в два раза. Доходы наименее обеспеченных 20% населения, однако, увеличились на 138%, а наиболее обеспеченных 20% - лишь на 99%. С 1973 г. наблюдался обратный процесс. За период с 1979 по 1993 год доход 20% наиболее состоятельных семей возрос на 18%, а 60% менее обеспеченных семей фактически не получили прироста реального дохода. Беднейшие же 20% вовсе потеряли часть своего дохода - их и без того небольшая заработная плата уменьшилась на 15%. Концентрация богатства (для которого этот показатель более высок, чем для дохода) достигла своего пика за период, начиная с 20-х годов. Все успехи на пути к равенству, достигнутые за послевоенный период, были сведены на нет"337.
Таким образом, первый этап постэкономической трансформации ознаменовался резким ростом имущественного неравенства, которому, как можно было предположить, следовало снижаться в условиях становления более гуманистического общества. Западные теоретики не дают подробного анализа причин этого явления. Его корни пытаются искать в хозяйственной конъюнктуре, ослаблении роли государства и сокращении налогов на доходы наиболее высокооплачиваемых групп населения и крупных корпораций. Иногда обращают внимание на дискриминацию по признакам расы, пола, образовательного уровня, отмечают сокращение государственной помощи бедным, одиноким матерям и ряду других категорий населения. При этом факт снижения доходов лиц со средним или неполным средним образованием рассматривается как показатель несовершенства существующей системы. Так, Р.Райч отмечает, что в США с 1973 по 1987 г. заработная плата мужчины, не закончившего колледж, снизилась на 12%, а мужчины, не имеющего аттестата о полном среднем образовании - на 18% (доход афроамериканцев без диплома колледжа сократился на 44%), и проводит сравнение с Японией, где за этот же период лица, имеющие полное среднее образование, увеличили свои доходы на 13%338.
На наш взгляд, при ближайшем рассмотрении этот пример может свидетельствовать, как ни парадоксально, о достижениях скорее США, нежели Японии. В 50-60-ые гг. образование рассматривалось многими американцами как весьма выгодное вложение средств, позволяющее не только сделать более быструю карьеру, но и обеспечить себе большие доходы. Полученное в колледже образование, затраты на которое в тот период редко превышали 20 тыс. долл., давали возможность дополнительно заработать 200 тыс. долл. в течение 30 лет после окончания учебного заведения339. Сейчас затраты на образование, необходимое для работы в высокотехнологичном производстве, в 5 раз превосходят все прочие - на питание, жилье, одежду - осуществляемые до достижения будущим работником совершеннолетия. Они составляют не менее 100 тыс. долл., превосходя средние инвестиции в производственные мощности, на которых этот работник будет трудиться (около 80 тыс. долл.)340. Иначе говоря, инвестиции в человека стали самыми значительными, а качество образования - наиболее принципиальным фактором, определяющим как уровень эффективности работника, так и уровень его оплаты.
Понимание данной тенденции как значимой и устойчивой получает распространение среди экономистов и социологов. Ч.Винслоу и У.Брэмер отмечают, например, что "стало очевидным существенное расслоение по признаку образования; за период с 1968 по 1977 г. в США реальный доход (с учетом инфляции) вырос на 20%, и это увеличение не зависело от уровня образования работников. Люди с незаконченным средним образованием повысили свой доход на 20%, выпускники колледжей - на 21%. Но за последующие 10 лет разница в уровне образования стала решающим фактором. С 1978 по 1987 г. доходы в среднем выросли на 17%, однако доход работников с незаконченным средним образованием фактически упал на 4%, а доход выпускников колледжей повысился на 48%. Число рабочих мест, не требующих высокой квалификации, резко сокращается, и тенденция эта сохранится (курсив мой - В.И.)"341; в 80-е годы данный процесс стал еще более явным: с 1984 г. только одна категория работников - выпускники колледжей - была отмечена ростом реальных доходов342. Как отмечает М.Мэндел, "наметилось ужасающее расширение пропасти между заработками лиц с высшим образованием (college graduates) и людей, имеющих лишь среднее образование (high school education) или не закончивших школу; первые в 1993 г. получали в среднем на 89% больше, чем вторые, хотя еще в 1979 г. подобный разрыв не превышал 49%"343.
Естественным следствием подобной ситуации выступает повышение популярности высшего образования и постоянный рост стремления к саморазвитию. Подталкиваемый отчасти материальными соображениями, этот процесс быстро формирует основу для распространения постматериалистической системы ценностей среди все расширяющегося круга людей. В 1940 г. в США менее 15% выпускников школ в возрасте от 18 до 21 года поступали в колледжи и другие высшие учебные заведения; к середине 70-х годов это число выросло почти до 50%344 и достигло 62% в 1993-м345.
На наш взгляд, нарастающее неравенство в распределении общественного богатства представляет собой одну из самых характерных тенденций конца XX века. Она обусловлена не только политическими факторами, уменьшением государственного регулирования экономики и повышением различий в образовательном уровне граждан; фундаментальной причиной выступает изменение роли и значения отдельных факторов в рамках производственного процесса. Все отмеченные выше направления подрыва отношений экономического общества имеют к данному явлению самое непосредственное отношение.
Во-первых, с развитием производства, которое во все большей мере основывается на применении информации и зависит от способностей работника принимать неординарные решения, использовать полученные знания для создания новых процессов или технологических нововведений, оказывается, что объективная оценка их деятельности фактически невозможна. В условиях, когда такие работники могут быть управляемы лишь как добровольцы, поскольку они не только не признают над собой контроля и давления, но и чрезвычайно мобильны, а корпорации в них крайне заинтересованы, к ним необходимо относиться как к партнерам. Соответственно растет их вознаграждение, причем каждый новый год подобного рода деятельности не только не снижает их способностей, как это происходит, например, при работе на металлургическом комбинате или за стойкой "Макдональдса", а напротив, делает человека еще более ценным, его способности более совершенными, а доходы более высокими. Появление такой категории работников относится к периоду, когда основой конкуренции стали не ценовые параметры, а качество продукта, его новые свойства и открытость производства в будущее.
Во-вторых, становление производства, ориентированного на создание невоспроизводимых благ, информации и знаний, обеспечило бум в наиболее высокотехнологичных отраслях. В данном секторе не только работники обладают уникальной и невоспроизводимой информацией, но и результаты их деятельности также в значительной мере уникальны и невоспроизводимы. Оказываясь важнейшим условием дальнейшего хозяйственного прогресса, продукция высокотехнологичных производств обладает высокой ценностью и, несмотря на относительно низкую цену тиражируемых на ее основе благ, приносит своим создателям огромные доходы. Многократно отмечалось, что 80-е и особенно 90-е годы стали периодом, когда в новых отраслях был зафиксирован не только рекордный рост производства, но и огромные прибыли и резкое улучшение финансовых показателей. Вследствие этого не фабричные рабочие, производящие на полуавтоматических линиях электронное оборудование или тиражирующие информационный продукт, а именно его создатели и владельцы соответствующих технологий получают основные доходы. Так, в ФРГ с 1980 по 1990 г. ВНП вырос примерно на 20%, реальная заработная плата осталась на прежнем уровне, а прибыль капитала подскочила более чем вдвое346.
В-третьих, серьезным фактором повышения доходов высокообразованной части населения стала возможность выхода за пределы традиционной организации производства. Специалисты в области программирования и создания новых информационных продуктов, дизайнеры и архитекторы, художники и модельеры, а также представители других профессий, способные создавать уникальные и невоспроизводимые блага и имеющие возможность приобрети в личную собственность необходимые для этого средства производства, все чаще выступают в качестве самостоятельных производителей подобных благ, имеющих высокую рыночную ценность и приносящих значительный доход. Характерно, что, с одной стороны, творческие работники действительно способны получать большие доходы от реализации своих идей, воплощенных ими вполне автономно; с другой же - их потенциальная способность к автономной деятельности повышает их ценность в глазах руководителей фирм, в которых они могут работать, а возможность покинуть компанию делает уже не работника зависимым от руководства, а руководство от работника и, соответственно, обусловливает высокие уровни заработной платы.
Все это самым радикальным образом отличается от положения низкоквалифицированного персонала. В современных условиях, когда значительна миграция рабочей силы, а уровень доходов, считающийся нормальным, скажем, у выходцев из ЮВА, гораздо ниже, чем у европейцев или американцев, рынок неквалифицированной рабочей силы очень конкурентен. Большинство его участников не обладает никакими способностями, выделяющими их среди других соискателей; фактор исключительности и невоспроизводимости самого работника в данном случае отсутствует.
Компании, привлекающие низкоквалифицированную рабочую силу, как правило, производят массовые и достаточно примитивные услуги; доходы их весьма умеренны, а выживание зависит от ценовой конкуренции и количественных показателей деятельности. Их работники полностью зависимы от руководства компании и не имеют оснований добиваться улучшении своего положения, поскольку их легко заместить другими претендентами, а самостоятельную деятельность как производители готового продукта они вести не способны.
Итак, прорыв на пути формирования основ постэкономического общества сопровождается его поляризацией - как в аспекте нового классового противостояния, возникающего между людьми различных ценностных ориентаций и интеллектуального уровня, так и в аспекте имущественного расслоения, приближающегося к опасной для социальной стабильности черте. Попытки сгладить эти противоречия неизбежно приводят к снижению темпов хозяйственного развития, что ухудшает положение страны на мировом рынке, где развертывается активное соперничество даже между различными регионами постэкономического мира, не говоря уже о вызове со стороны новых индустриальных стран. Через некоторое время западные державы неизбежно встанут перед выбором между технологическим и хозяйственным ростом и социальной стабильностью. Сложность проблемы будет связана с тем, что для ее решения невозможно использовать только традиционные экономические методы, которыми привыкло оперировать современное государство.

253 - Touraine A. Le retour de 1'acteur. Essai de sociologie. P., 1988. P. 96.
254 - Drucker P.F. Concept of the Corporation. P. 262.
255 - См.: Arendt H. The Human Condition. P. 129.
256 - См.: Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. Correspondence 1982 - 1985. Minneapolis - L., 1993. Р. 95.
257 - Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P 70.
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.
258 - См., например: Fukuyama F. The End of History and the Last Man. L. - N.Y., 1992. P. 102.
259 - См.: Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 100.
260 - Цит. по: Lyon D. The Information Society: Issues and Illusions. Cambridge, 1996. P. 56.>
261 - Smith Ad. An Inquiry Into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. Chicago, 1952. P. 28.
262 - Galbraith J.K. The New Industrial State. P. 168.
263 - Так, даже К.Маркс, говоря о социалистическом обществе, отмечал, что в новых условиях из результата труда работников вычитаются не только средства, необходимые для осуществления расширенного воспроизводства. К таким он относил "Прежде всего, общие управленческие расходы, не связанные непосредственно с производством. Второе, все то, что необходимо для удовлетворения общих потребностей - школы, службы здравоохранения, и т. д. Третье, фонды для поддержки нетрудоспособных" (см.: Маркс К.., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд. Т. 24. С. 85).>
264 - Gorz A. Farewell to the Working Class. P. 2, 6.>
265 - Touraine A. Le retour de 1'acteur. P. 339.>
266 - Toffler A. Powershift. P. 464.>
267 - Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 2: The Power of Identity. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1997. P. 359.><
268 - Heilbroner R.L. Behind the Veil of Economics. P. 87.>
269 - Drucker P.F. The New Realities. P. 23.>
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.>
* - В данном контексте мы понимаем под эксплуатацией не изъятие материального продукта у его производителя, а феномен, вызывающий социальный конфликт по поводу распределения материальных благ.>
270 - Подробнее см.: Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 98 -102.>
271 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 382.>
272 - См.: Marcuse H. One-Dimensional Man. Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society. L., 1991. P. 31.>
273 - См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 57 - 58.>
274 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. Tomorrow's Social History: Classes, Conflicts and Culture in the Programmed Society. N.Y., 1974. P. 17.>
275 - См.: Frankel B. The Post-Industrial Utopians. P. 210-211.>
276 - Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. Cambridge, 1987. P. 279.>
277 - Renner К. The Service Class. P. 252.>
278 - См.: Weber М. Economy and Society. L., 1970. Р. 183.>
279 - См.: Sayer D. Capitalism and Modernity. L. - N.Y., 1991. P. 101 - 102.>
280 - См.: Baudrillard J. The Transparency of Evil. P. 10.>
281 - Lyon D. The Information Society. P. 61.>
282 - Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. P. 98 - 99.>
283 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 347.>
284 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. P. 70.>
285 - Bell D. The World and the United States in 2013. // Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 28.>
286 - См.: Lipietz A. Towards a New Economic Order. Cambridge, 1992. P. 35.>
287 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 160 - 161.>
288 - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959. P. 301.>
289 - Brzezinski Zb. Between Two Ages. N.Y., 1970. P. 9.>
290 - Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1976. P. 344.>
291 - См.: Kleinberg B.S. American Society in the Postindustrial Age: Technocracy, Power and the End of Ideology. Columbus (Oh.), 1973. P. 51 - 52.>
292 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. P. 70.>
293 - См.: Young M. The Rise of Meritocracy. L., 1958.>
294 - См.: Touraine A. The Post-Industrial Society. P. 52.>
295 - Подробнее см.: Giddens A. Social Theory and Modern Sociology. P. 263 - 264; Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 55, и др.>
296 - Toffler A. The Adaptive Corporation. P. 87.>
297 - Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. P. 201,268.
298 - См.: Ellul J. The Technological Society. N.Y., 1964. P. 400.>
299 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 285, 286 - 288.
300 - См.: Touraine A. Critique de la modernite. P., 1992. P. 308 - 309.
301 - Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 147.>
302 - См.: Touraine A. La retour de 1'acteur. P. 133.>
303 - См.: Marcuse H. One-Dimensional Man. P. 53.>
304 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. P. 25.>
305 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 205 - 206.>
306 - Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. P. 161.>
307 - См.: Inglehart R. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic, and Political Change in 43 Societies. Princeton, 1997. P. 327.>
308 - См.: Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambridge, 1995. P. 156.><
309 - См.: Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. P. 79.>
310 - См.: Gordon Е.Е., Morgan R.R., Ponticell J.A. Futurework. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.) - L., 1994. P. 205.>
311 - Fukuyama F. The End of History and the Last Man. P. 116.>
312 - Bell D. Sociological Journeys. Essays I960-1980. Р. 157.>
313 - См.: Beck U. Risk Society. P. 53.>
314 - Galbraith J.K. The Affluent Society. L. - N.Y., 1991. P. 263.>
315 - См.: Drucker P.F. Managing the Non-Profit Organization. Practices and Principles. Oxford, 1994. P.131.>
316 - См.: Pakulski J., Waters M. The Death of Class. P. 78.>
317 - Heilbroner R. Visions of the Future. The Distant Past, Yesterday, Today, Tomorrow. N.Y. - Oxford, 1995. P. 88.>
318 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21st Century. Albany, 1994. P. 228.>
319 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 169.>
320 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I.. The Challenge of the 21st Century. P. 229.>
321 - См.: Berger P.L. The Capitalist Revolution. P. 46 - 47.>
322 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. P. 8 - 9.>
323 - Linstone H.A., Mitroff I.I.. The Challenge of the 21st Century. P. 8; Galbraith J.K. The Culture of Contentment. P. 13 - 14.>
324 - См.: Cannon T. Corporate Responsibility. P. 138.>
325 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. N.Y., 1996. P. 43.
326 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. P. 39 - 41.>
327 - См.: Santis H., de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago - L., 1996. P. 192-193.>
328 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 269.>
329 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 174.>
330 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 88 - 89.>
331 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 163
332 - См.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. P. 92.>
333 - См.: Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21st Century. P. 228, 8.>
334 - См.: Reich R.В. The Work of Nations. P. 169.>
335 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 330 - 331.>
336 - См.: Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. P. 9.>
337 - Kuttner R. Everything for Sale. The Virtues and Limits of Markets. N.Y., 1997. P. 86.>
338 - См.: Reich R.В. The Work of Nations. P. 205 - 206.>
339 - Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. P. 127 - 128, 128.>
340 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 206.>
341 - Winslow Ch.D., Bramer W.L. Future Work. P. 230.>
342 - См.: Stewart Т.A. Intellectual Capital. P. 46.>
343 - Mandel M.J. The High-Risk Society. P. 119.>
344 - См.: Bell D. Sociological Journeys. Essays 1960 - 1980. Р. 153.>
345 - См.: Mandel M.J. The High-Risk Society. P. 43.>
346 - См.: Weizsaecker E., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 279.>

Глава 4. Постэкономические тенденции и современный мир

Несмотря на избранный нами преимущественно теоретический, а отчасти даже методологический характер исследования, мы не можем ограничиться лишь оценкой основных факторов социального прогресса, которые определяют направление развития современного мира, но не объясняют его внешних черт и характеристик. Чтобы создать комплексную картину перехода от экономического общества к постэкономическому, следует хотя бы вкратце обозначить явления, представляющие собой непосредственное следствие глубинных и кардинальных перемен, происходящих внутри социального целого.
К концу тысячелетия в мире сложилась ситуация, которую можно характеризовать как наиболее стабильную за последние несколько сот лет. Формирование постэкономической системы предпочтений предоставляет в распоряжение общества столь необходимые в условиях меняющегося мира нерыночные механизмы развития; нынешний этап постиндустриальной технологической революции синхронизирован в развитых странах с первыми прецедентами успешного преодоления экологической опасности и значительным смягчением влияния фактора возможной исчерпаемости ресурсов; наконец, политическое поражение коммунизма завершило глобальное противостояние, под знаком которого прошло все нынешнее столетие, и минимизировало опасность глобальной войны. Аккумулированный производственный потенциал впервые за всю историю сделал возможным удовлетворение основных потребностей всех жителей Земли, а интернационализация хозяйства обеспечила прочную основу для взаимной толерантности наций. Фоном всех этих процессов является гуманизация общественной жизни, связанная с расширением постэкономической системы ценностей, в центре которой находятся человек и его стремление к самосовершенствованию.
Однако стабильность современного мира не означает, что преодолены все и всяческие конфликты, неизбежные в ходе социального развития. Противоречия, угрожающие устойчивому (sustainable) развитию цивилизации, порождены двумя большими группами проблем. Во-первых, отметим неоднозначный характер ряда процессов, развертывающихся в государствах, быстрее прочих идущих по пути постэкономической трансформации; соответствующие факторы можно назвать "внутренними", порожденными спецификой системных преобразований в рамках самих развитых стран. Во-вторых, имеются противоречия в отношениях стран, представляющих постэкономическую тенденцию, и государств, еще находящихся на индустриальной, а иногда даже и доиндустриальной стадиях развития. Эти проблемы могут быть названы "внешними", так как вызываются к жизни взаимодействием между формирующейся в ряде стран постэкономической системой и средой ее развития, то есть остальным миром.
В условиях, когда коммунистические режимы пережили экономический коллапс, а ряд стран, которые еще вчера казались безнадежно отставшими от лидеров, обнаружили устойчивое и динамичное хозяйственное развитие, серьезно изменились и представления о характере разного рода границ, разделяющих современный мир. Если несколько десятилетий назад основной водораздел проходил между Западным и Восточным блоками, боровшимися за влияние среди неиндустриализованных наций, то сегодня по одну сторону наиболее заметного рубежа, делящего мир на две части, располагаются страны, развивающиеся в направлении постэкономического общества, а по другую лежат государства, еще не решившие своих основных хозяйственных проблем, не достигшие достаточной степени индустриализации и не обладающие должным интеллектуальным потенциалом для вхождения в круг постэкономических стран. При этом в нынешних условиях, когда становится очевидно, что впечатляющие успехи, достигнутые США и другими постиндустриальными державами в 80-е годы, "представляют собой лишь начало продолжительного периода экономического роста для всего промышленно развитого мира"1, понимание неизбежности дальнейшего расширения огромной пропасти, отделяющей формирующийся постэкономический мир от остальных регионов планеты, становится данностью, без учета которой невозможно адекватное осмысление современных глобальных проблем.
Процесс развертывания постэкономической революции2 имеет, на наш взгляд, две характерные точки, во многом заданные названными выше противоречиями.
Исходным может считаться момент, начиная с которого внутренние противоречия постиндустриальных стран становятся единственной реальной детерминантой развития цивилизации. Тем самым подчеркивается, что для развертывания стабильных постэкономических перемен необходимо достижение лидерами социального и хозяйственного прогресса той внутренней самодостаточности, которая позволила бы им развиваться по намеченному пути независимо от поведения внешней среды. Первый этап начался в середине 70-х годов, когда западные страны стали переориентировать производство на использование информационных технологий, что помогло им преодолеть многие внутренние социальные конфликты и снизить зависимости от развивающихся стран как поставщиков сырья и материалов и рынков сбыта. Он завершился с формированием предпосылок устойчивого экономического подъема 90-х годов, крахом советского блока и проявившейся неспособностью большинства развивающихся стран самостоятельно преодолеть стоящие перед ними хозяйственные проблемы. В результате динамизм цивилизации в его глубинных чертах определяется ныне исключительно постиндустриальной системой.
Свидетельством завершения постэкономического перехода явится преодоление существующего внутри развитых стран структурного несоответствия новых тенденций и традиционных форм хозяйственного устройства, общественной организации и политической жизни. Сегодня, как это ни парадоксально, мы наблюдаем острое противоречие между этими сторонами социального целого; каждый шаг по пути постэкономического развития чреват катастрофическим нарушением баланса сложившихся форм и отношений, который не может рассматриваться лишь как теоретическая конструкция. Преодоление стоимостных регуляторов общественного производства неизбежно вызовет, причем в обозримом будущем, серьезные пертурбации на фондовых и финансовых рынках, показатели которых уже сегодня безумно далеки от реального состояния экономики; модификация отношений собственности не может быть успешной до тех пор, пока радикальным образом не изменится ситуация с государственным долгом, а также с задолженностью корпораций и частных лиц; эксплуатация и многие другие социальные проблемы останутся неустраненными до тех пор, пока существует фантастическая разница в уровнях образованности и информированности социальных страт и групп, составляющих развитые общества.

1 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy. N.Y., 1990. P. 14.> <BR

4.1. Основы внутренней устойчивости постэкономического общества

Основным источником социального прогресса в последние десятилетия стали глобальные технологические изменения. Сама глобализация хозяйственной жизни, являющаяся одной из наиболее характерных черт современной эпохи, в значительной мере обусловлена экспансией информации как основного ресурса производства3. Подойдя к концу 70-х годов с научным и технологическим потенциалом, достаточным для развертывания информационной революции, западные державы оказались способны осуществить ряд мер по быстрому внедрению этих достижений в экономику. Приход к власти неоконсервативных правительств в США, Англии и ФРГ и последующее изменение налоговой политики обеспечили активный приток инвестиций в наиболее передовые отрасли. Так, инициированное администрацией президента Р.Рейгана в 1981 г. снижение налогов высвободило средства, эквивалентные 58% всех затрат на техническое перевооружение промышленности США в первой половине 80-х годов4, что вызвало экономический бум, определявший ведущее положение США в мире на протяжении целого десятилетия.
В результате страны "большой семерки" к началу 90-х стали более влиятельными в экономическом отношении, чем они были когда-либо ранее. В 1990 г. члены "клуба семи" обладали 80,4% мировой компьютерной техники и обеспечивали 90,5% высокотехнологичного производства. Только на США и Канаду приходилось 42,8% всех производимых в мире затрат на исследовательские разработки, в то время как Латинская Америка и Африка, вместе взятые, обеспечивали менее 1% таковых; если среднемировое число научно-технических работников составляло 23,4 тыс. на 1 млн. населения, то в Северной Америке этот показатель достигал 126,2 тыс.5 Развитые страны контролировали 87% из 3,9 млн. патентов, зарегистрированных в мире по состоянию на конец 1993 г.6. Таким образом, технологический прогресс обеспечил как сближение уровней хозяйственного развития наиболее передовых постиндустриальных держав и взаимопроникновение их экономик, так и увеличившийся разрыв между ними и остальным миром.
Период становления основ постэкономического общества стал эпохой быстрого роста взаимозависимости национальных хозяйственных систем, обычно называемого глобализацией современной экономики. Данное явление представляет собой совокупность сложных и противоречивых процессов, в ряду которых следует выделить возрастающую взаимозависимость самих производств, активизацию торговых потоков, новый характер финансовых связей и активную миграцию рабочей силы. Развитие производства за рамками национальных государств во многом связано с экспансией транснациональных корпораций. Используя преимущества, порожденные различиями рынков труда, капитала и технологий в отдельных странах, они не только обеспечивают рост своих экономических показателей [так, отношение объемов продаж 50 ТНК к американскому ВНП выросло с 28 до 39% между 1975 и 1989 г.7], но и превращают сам принцип глобальной активности в универсальный, подготавливая понимание того, что "ограниченная локальными рамками компания может скоро стать совершенно неконкурентоспособной"8. Сегодня 500 крупнейших ТНК обеспечивают более 1/4 общемирового производства товаров и услуг9; при этом их доля в экспорте промышленной продукции достигает 1/3, а в торговле технологиями и управленческими услугами - 4/510. Триста крупнейших корпораций обладают 25% всего используемого в мировой экономике капитала и обеспечивают 70% прямых зарубежных инвестиций11.
Гораздо большие масштабы приняла в конце XX века глобализация финансовых потоков. Соотношение между ВВП и объемом международных операций с акциями и облигациями, не достигавшее в 1980 г. и 10%, к 1992 г. составил в Японии 72,2, в США - 109,3, а во Франции - 122,2%12. При этом в течение второй половины 80-х и первой половины 90-х годов повсюду в мире росли обороты фондовых бирж, увеличившись с 1986 по 1995 г. более чем в 8 раз. Другим важным направлением активизации финансовых потоков стал валютный рынок. Еще в конце 80-х годов он был единственным сектором, где оборот удвоился в период относительно медленного хозяйственного роста13; финансовые потоки, ежедневно проходящие через действующую в США компьютеризованную систему межбанковских расчетов, с 1993 г. превосходят 1 трлн. долл.14 Основные финансовые центры, таким образом, сосредоточены в постиндустриальных державах, и их обороты лишь подчеркивают степень контроля над остальным миром.
В то же время движение рабочей силы гораздо менее интенсивно по сравнению с товарными и финансовыми трансакциями. Отмечая, что "глобализация продвинулась намного дальше в сфере финансовых операций и организационных структур, нежели в развитии рынка труда"15, М.Уотерс обращает внимание на то, что сокращение иммиграции в развитые страны началось с середины 70-х годов16, когда принципы постиндустриализма оказались доминирующими. Сегодня, при одинаково высоком уровне образования и квалификации рабочей силы, в большинстве развитых стран компании предпочитают привлекать к сотрудничеству местных работников, не направляя в страну собственный персонал; единственным полем приложения усилий иммигрантов становятся работы, не требующие квалификации и предполагающие низкий уровень оплаты, в силу чего выходцы из других регионов пополняют низшие классы развитых обществ17. Характерно, что в рамках ЕС, где фактически полностью отсутствуют ограничения на передвижение и работу, лишь 2% рабочей силы находят свое применение вне национальных границ, и только для относительно отсталой Португалии соответствующий показатель оказывается выше 10%18; в Японии доля иностранцев не превышает 0,5% населения19. Это иллюстрирует, сколь озабочен развитый мир, внутри которого отсутствуют в массовом масштабе экономические стимулы миграции населения, проблемой защиты от переселенцев, движимых примитивными материальными мотивами.
Интернационализация современного хозяйства, характерная в первую очередь для сообщества развитых постиндустриальных держав, свидетельствует о растущей самодостаточности постэкономического мира. Хотя активную структурную перестройку промышленности нередко связывают с нефтяным кризисом середины 70-х годов, мы полагаем, что более фундаментальной ее причиной стало формирование основ информационной экономики, способной наиболее эффективно развиваться в том случае, когда не только собственно информация, но и большинство иных ресурсов не лимитированы. "Сегодня мы живем в мире фактически неограниченных ресурсов - в мире неограниченного богатства"20. При этом такой эффект был достигнут не путем вовлечения в хозяйственный оборот действительно нелимитированных ресурсов, а кардинального обновления методов использования тех из них, которые всегда считались конечными и исчерпаемыми.
Рост производства опережает сегодня увеличение масштабов потребления энергии и минеральных ресурсов. С 1973 по 1985 г. ВНП основных развитых стран увеличился на 32%, а потребление энергии - всего на 521; во второй половине 80-х и в 90-е годы хозяйственный подъем происходил уже на фоне абсолютного сокращения энергопотребления. При выросшем в 2,5 раза ВНП США используют сегодня меньше черных металлов, чем в 1960 г.22; сельское хозяйство - одна из наиболее энергоемких отраслей - сократило прямое потребление энергии с 1975 по 1987 год в 1,5, а общее - (включая косвенное потребление) - в 1,65 раза23.
Ответной реакцией развивающихся стран стало увеличение добычи и экспорта сырья с целью поддержания относительного благосостояния. Результаты, однако, оказались неожиданными для экспортеров. Рост предложения наткнулся на сократившийся потребительский спрос, что вызвало резкие корректировки цен на большинство минеральных ресурсов. На протяжении 80-х годов реальные цены экспортируемых из стран Юга товаров упали на 40%, при том что цены на нефть и иные энергоносители снизились на 50%24, а рассчитываемый МВФ индекс цен по 30 позициям сырьевых товаров упал по меньшей мере на 74%25. За этот же период были открыты новые месторождения нефти, угля и газа. По этой причине, хотя сегодня темпы потребления ископаемого топлива выше, чем в 70-е годы, срок исчерпаемости разведанных запасов возрос и для нефти, и для газа26, соответственно с 31 до 41 и с 38 до 60 лет. Одновременно развитые страны существенно снизили и масштабы загрязнения окружающей среды, что стало выдающимся достижением постиндустриализма27.
Устойчивый характер развития современных постиндустриальных обществ проявляется также в области социальных проблем и занятости. В течение второй половины нынешнего столетия западные страны осуществили наиболее масштабную трансформацию структуры рабочей силы из всех, какие знала история. На глазах двух поколений гигантские массы населения покинули сферу примитивного монотонного ручного труда и были вовлечены в производство технологически сложной продукции или услуг. Огромным достижением стало практически бесконфликтное перераспределение занятых и активная политика по созданию новых рабочих мест. К началу 90-х годов уровень безработицы в США, Франции, Германии и Великобритании составлял от 6,6 до 7,8% трудоспособного населения; впервые за послевоенные десятилетия динамика этого показателя оказалась обнадеживающей28. Достигнутые успехи в значительной степени связаны именно с завершением периода становления постиндустриальной структуры; так, в период формирования ее основ, с начала 70-х до начала 80-х годов, во всех основных западных экономиках уровень безработицы рос, когда же плоды структурной перестройки хозяйства стали достаточно очевидными, ее динамика сменилась на противоположную29.
Нельзя не согласиться с О. и X. Тоффлерами, полагающими, что "более не представляется возможным сокращать безработицу путем увеличения числа рабочих мест, поскольку отныне проблема заключается не в численности; безработица из количественной превратилась в качественную"30. Безработица сегодня действительно является в большей мере "качественной", чем "количественной". Современное положение дел в данной области показывает, что один из самых трудных этапов постэкономической трансформации не вызвал серьезных социальных катаклизмов; в условиях, когда общество может позволить себе затраты, необходимые для дальнейшего реструктурирования рынка рабочей силы, для формирования потребностей в высококвалифицированных кадрах и поддержки высвобождаемых работников, процесс установления структуры, адекватной новым задачам, не будет создавать потенциальной угрозы для общей направленности нынешних преобразований.
К концу 80-х годов в мире отчетливо сложились три центра экономической мощи, причем все они представлены странами, которые можно отнести к постиндустриальной цивилизации. Если рассматривать в качестве показателя значимости той или иной экономики объем добавленной стоимости, то первом месте стоят США, обеспечивающие 25,8% мирового показателя, затем следует ЕС с 19,4 %, и замыкает список Тихоокеанский регион, где Япония, Китай и страны АСЕАН обеспечивают 16,2%. Положение ЕС, остающегося самым емким в мире рынком, выглядит в этой связи даже несколько лучше, чем положение США, поскольку Европейское сообщество имеет хорошие торговые позиции, обеспечивая более 40% мирового товарооборота, и при этом не обладает большим суммарным отрицательным торговым сальдо по операциям с другими крупными экономическими центрами. Напротив, США имеют значительный дефицит в торговле как с ЕС, так и с Юго-Восточной Азией, превращающейся в единственного в мире нетто-экспортера31.
Противостояние трех центров, которому уделяется сегодня значительное внимание, не следует, на наш взгляд, оценивать только с негативной точки зрения. В последние десятилетия постиндустриальная цивилизация, охватывающая США, страны Западной Европы, Японию, а также в определенной степени некоторых членов Британского содружества - Канаду, Австралию и Новую Зеландию, не только достаточно жестко отделена от пытающихся стать полноправными членами этого клуба стран Юго-Восточной Азии, Персидского залива, некоторых государств Южной Америки и Мексики, а также ряда других, но и обнаруживает показатели хозяйственного развития, не позволяющие сомневаться в стабильности сложившегося баланса сил.
При этом фактор экономического роста Японии представляется нам не дестабилизирующим развитие постиндустриального мира, а скорее придающим ему подлинную глобальность и самодостаточность. Несмотря на то, что Япония не является в той же мере порождением всей западной цивилизации, в какой Америка, при всех ее достижениях, является порождением Европы32, происходящее сегодня перераспределение центров силы среди развитых стран имеет в первую очередь позитивное значение, представляя собой не нарушение определенных оптимальных пропорций, а их поддержание. Хорошо известно, что вторая половина 70-х и начало 80-х годов прошли под знаком впечатляющих японских успехов, заставивших США на некоторое время усомниться в прочности своих лидирующих позиций. Если в 1971 г. 280 из 500 крупнейших ТНК были американскими, то к 1991 г. таковых осталось лишь 15733; к этому времени Япония фактически догнала США, обладая 345 крупнейшими компаниями из 1000 (против 353 у США)34; в конце 80-х она располагала 24 крупнейшими банками при том, что в странах ЕС их было 17, а в Северной Америке - всего 5; 9 из 10 крупнейших сервисных компаний также представляли Страну восходящего солнца35.
В конце 80-х японское экономическое чудо продемонстрировало, насколько далеко может зайти страна, исповедующая индустриальную парадигму, в окружении соседей, принадлежащих постиндустриальному миру. Акции промышленных гигантов на бирже в Токио котировались по ценам, которые обеспечивали их держателям дивиденд менее 1% годовых на вложенный капитал; страна обладала самыми большими в мире финансовыми резервами36. Однако такая ситуация не могла быть устойчивой, и сегодня от былого величия осталось немного: многие предприятия работают с 70-процентной загрузкой производственных мощностей37, темпы роста приближаются к нулевой отметке, фондовый индекс снизился с середины 1996 по ноябрь 1997 г. от уровня в почти 23 до менее чем 14 тыс. пунктов, ценные бумаги крупнейших финансовых компаний, в том числе такого оператора рынка, как "Ямайичи Секьюритиз", подешевели более чем в 10 (!) раз38. Вот почему 40% руководителей японских компаний убеждены, что именно США останутся в XXI веке мировым лидером, хотя в самих США такую уверенность разделяют лишь 32% их коллег39. Эти данные свидетельствуют о постепенном осознании того, что количественные показатели динамики производства не определяют хозяйственного прогресса в эпоху качественных перемен.
В последние 25 лет США совершили, казалось бы, невозможное: при весьма умеренных темпах экономического роста, исключительно высоком благосостоянии населения и крайне низкой (recessive) склонности хозяйственных субъектов к сбережениям40 они обеспечили беспрецедентно масштабные инвестиции в самые передовые отрасли промышленности, усовершенствовали сферу высокотехнологичного производства, систему образования и научную инфраструктуру, что обеспечивает им лидирующие позиции в канун XXI века. Сегодня США находятся на вершине успеха, в положении, отличающемся беспрецедентной стабильностью. Вклад страны в мировое промышленное производство более чем в 5 раз превосходит ее долю в населении Земли41; американские производители контролируют 40% всемирного коммуникационного рынка, около 75% оборота информационных услуг и 80% рынка программных продуктов42. Стабильный хозяйственный рост сопровождается укреплением в обществе отношений социального партнерства. Имея наиболее совершенную структуру занятости, применяя в сельском хозяйстве лишь 2,743, а в добывающих отраслях - не более 1,4%44 рабочей силы, США располагают сегодня 156 рабочими местами на каждые 100, существовавшие в 1975 г., тогда как европейский показатель составляет лишь 9645. Самые низкие за последние десятилетия уровни безработицы, расходов на оборону и дефицита федерального бюджета46 обусловливают стабилизировавшиеся и даже снижающиеся индикаторы всех видов асоциальных проявлении47.
США сегодня единственная страна, иностранные инвестиции в экономику которой оптимально сочетаются с масштабами внутреннего производства и общим уровнем хозяйственного потенциала. Приобретение ряда американских корпораций иностранными инвесторами, нередко рассматриваемое как угроза национальным интересам США со стороны Японии и стран Азии, сегодня таковой не является. Речь идет даже не о том, что основными инвесторами в экономику США выступают страны постиндустриального мира - Великобритания, Германия, Франция, а Япония отстает от Великобритании в 7 раз. В 1986 г. американские инвесторы владели ценными бумагами зарубежных компаний, стоимость которых не превышала 1/3 суммы американских акций, которые находились в собственности иностранцев. К 1995 г. они впервые в XX веке обеспечили контроль над большим количеством акций зарубежных эмитентов, нежели то, которым владели иностранные инвесторы в самих США. Характерно, что около 70% этих приобретений было сделано американскими корпорациями в течение первой половины 90-х годов, а суммы, которые США способны инвестировать в экономику зарубежных стран только в период до 2000 г., оцениваются сегодня в 325 млрд. долл.48.
Можно уверенно утверждать, что традиционные индустриальные центры - Европа и особенно США - обнаруживают в настоящее время устойчивое и динамичное продвижение по пути формирования основ постэкономического общества. Сегодня США лидируют по росту производства, динамике основных фондовых индексов, имеют минимальную безработицу за последние десятилетия и один из самых высоких в мире уровней инвестиций в образование и науку. Список самых богатых, в расчете на душу населения, стран также возглавляется ими и очень схож с перечнем государств, являющихся крупнейшими инвесторами американской экономики. По состоянию на 1991 год близкие к США показатели, исчисленные с учетом покупательной способности национальных валют, имели лишь Швейцария и Люксембург - основные европейские финансовые центры; уровень ВНП в пределах от 17 до 20 тыс. долл. на человека в год обеспечивали только (в порядке убывания) Германия, Канада, Япония, Франция, Бельгия, Австрия, Дания и Швеция49. Отметим, что все рассмотренные показатели могут служить подтверждением единства постиндустриальной цивилизации в ее противостоянии остальному миру. С каждым годом она становится все более обособленной от менее удачливых соседей по планете, будучи не только источником 97% всех транснациональных инвестиций50, но и оставаясь реципиентом более трех четвертей таковых, в то время как доля стран третьего мира, составлявшая две третьих в канун Второй мировой войны, сегодня снизилась до одной четверти51.
В последние годы много говорится об экономических успехах азиатских стран. Способны ли они составить серьезную конкуренцию западному миру? Не исключая полностью подобной перспективы, необходимо трезво оценивать их возможности в условиях основанного на информации и знаниях современного хозяйства. Ведь реальной базой относительного богатства и благосостояния этих государств остается занятие ими определенной ниши в системе мирового индустриального хозяйства, а именно сборочных цехов, куда выносится массовое промышленное производство52. Степень процветания на базе импортированных технологий и дешевой рабочей силы никогда не будет столь же высокой, как в странах постиндустриального блока, а его устойчивость - столь же прочной и долговременной. Да, расчеты показывают, что Китай при сохранении темпов роста, достигнутых им в конце 80-х годов, к 2008 г. будет обладать ВНП большим, чем США, а при вдвое замедлившихся темпах он достигнет этого рубежа к 2014 г.; известно, что 5-миллионный Гонконг, ставший 1 июля 1997 г. особым административным районом Сянган в составе КНР, имеет второй в мире по пассажирообороту аэропорт53, является "восьмым по значимости мировым торговым центром"54, и с 1992 г. потребляет больше предметов роскоши - коньяка, дорогих вин, автомобилей и престижной мебели, чем почти 60-миллионная Великобритания55. Но что отражает абсолютная величина ВНП Китая, если к началу 90-х годов потребление на душу населения основных продовольственных продуктов в стране оставалось меньшим или в лучшем случае совпадало с аналогичными показателями, достигнутыми на Тайване еще в конце 60-х56? Нельзя забывать, что даже когда КНР обгонит США по размеру ВНП, его показатели в расчете на душу населения останутся на уровне в 6 раз меньшем. Что можно сказать о Гонконге, кроме того, что он является финансовым центром, необходимым Западу для ведения трансакций во всех часовых поясах одновременно, и местом сосредоточения рабочей силы эмигрантов со всей Азии, производящих дешевые изделия для среднего класса Америки и Европы?
В завершение отметим, что сегодня, в эпоху усиления разграничения между постэкономической частью мира и прочими территориями, единственным способом вхождения в мировую элиту является успешное развитие по пути, задаваемому постиндустриальными закономерностями. Страны, стремящиеся войти в это сообщество на основе экстенсивного развития и импорта технологий, до тех пор не вступят в заветный круг, пока не станут развиваться на собственной базе, пока не создадут новые технологические решения и разработки, пока не воспитают работников постиндустриального типа, являющихся носителями постэкономических ценностей57. Пошедшая таким путем страна уже не будет воплощением противостояния западному миру, она станет его естественной частью, быть может, не по своим культурным традициям, но по методам производства, уровню образования, моральным устоям и жизненным ориентирам населения. Именно поэтому реальный вызов западному миру сегодня невозможен; догнать передовые страны можно, только войдя в их число на основе ими заданных принципов, а ход такого процесса безусловно будет контролироваться самим постэкономическим сообществом. Таким образом, возникает жесткая, но пока еще преодолимая граница между постиндустриальным миром и остальной частью человечества; переходы через нее окажутся, видимо, возможны в обозримом будущем для значительного числа стран, хотя с каждым новым десятилетием постэкономические ориентиры будут становиться для большей части мира все более недосягаемыми58.

3 - См.: Waters M. Globalization. L. - N.Y., 1995. Р. 156.
4 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 14.
5 - См.: Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1996. P. 108.
6 - См.: Braun Ch.-F., von. The Innovation War. Industrial R&D... the Arms Race of the 90s. Upper Saddle River (N.J.), 1997. P. 57.>
7 - См.: Carnoy M. Multinationals in a Changing World Economy: Whither the Nation-State? // Carnoy M., Castells M.., Cohen S.S., Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993. P. 49.>
8 - Cannon Т. Welcome to the Revolution. L., 1996. P. 261.>
9 - См.: Dicken P. Global Shift: The Internationalization of Economic Activity. L., 1992. P. 48.>
10 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997. P. 21.>
11 - См.: Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993. P. 15.>
12 - См.: Castells M. The Rise of the Network Society. P. 85.>
13 - См.: Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988. P. 193.>
14 - См.: Webster F. Theories of the Information Society. L. - N.Y., 1995. P. 144.>
15 - См.: Waters M. Globalization. P. 93.>
16 - См.: Waters M. Globalization. P. 90.>
17 - Подробнее см.: Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992. P. 34 - 37.>
18 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 271.>
19 - См.: Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993. P. 159.>
20 - См.: Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 1-2.>
21 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 132.>
22 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 41.>
23 - См.: Cleveland С.J. Natural Resource Scarcity and Economic Growth Revisited: Economic and Biophysical Perspectives // Costanza R. (Ed.) Ecological Economics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991. P. 308-309.>
24 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. Money, Power, and the Origins of Our Times. L. - N.Y., 1994. P. 323.>
25 - Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. P. 25.>
26 - Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits. P. 67, 67-68.>
27 - См.: Cannon Т. Corporate Responsibility. L., 1992. Р. 188.>
28 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 10.>
29 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 425.>
30 - Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilization. The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1995. P. 53.>
31 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 45.>
32 - См.: Baudrillard J. America. P. 76.>
33 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 22.>
34 - См.: Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1994. P. 154.>
35 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 30.>
36 - См.: Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. P. 166.>
37 - См.: De Santis H. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago - L., 1996. P. 8.>
38 - См.: Tett J. Yamaichi Looks Close to Collapse.// Financial Times. 1997. November 22-23. P. 1.>
39 - См.: Mandel M.J. High-Risk Society. N.Y., 1996. P. 99.>
40 - См.: Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993. P. 48.>
41 - См.: Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. P. 16-17, 21.>
42 - См.: OECD Communications Outlook 1995. P., 1995. P. 22.>
43 - См.: Rifkin J. The End of Work. P. 110.>
44 - См.: Stewart Т.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y., 1997. P. 8-9.>
45 - См.: Handy Ch. The Hungry Spirit. L., 1997. P. 26.>
46 - См.: De Santis H. Beyond Progress. P. 15.>
47 - См.: Etzioni A. The New Golden Rule. N.Y., 1996. P. 70, 76.>
48 - См.: Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997. P. 37.>
49 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 26.>
50 - См.: Moschella D.C. Waves of Power. P. 214.>
51 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 54.>
52 - Bell D. The World and the United States in 2013. Daedalus. Vol. 116. No 3. P. 8.>
53 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997. P. 366.>
54 - См.: Dimbleby J. The Last Governor. P. 366.>
55 - См.: McRae H. The World in 2020. P. 7, 20.>
56 - См.: Rohwer J. Asia Rising. How History's Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996. P. 123.

4.2. Внутренние противоречия постэкономического общества
Все, кто пишет сегодня о развитых странах Запада, неизбежно отмечают их внешнее благополучие. Между тем многие из современных перемен, в большинстве своем позитивных, таят в себе важные противоречия, способные на определенном этапе стать опасными для эволюционного развития постэкономических обществ.
До сих пор мы не углублялись в вопрос, насколько приемлем для общественной структуры, обладающей известной инерционностью и исторически сложившимися стереотипами, темп социальных изменений, задаваемый технологическим прогрессом последних десятилетий. Между тем вопрос этот исключительно важен. В условиях радикальных перемен в производственной сфере, быстрого переосмысления существовавших технологических и теоретических схем и концепций особое значение приобретает поддержание соответствия между сущностью развертывающихся процессов и их внешними формами. Добиваться такого соответствия необходимо прежде всего потому, что изменения, инициирующие и провоцирующие постэкономическую революцию, могут быть прежде всего отмечены на индивидуальном, а иногда даже социопсихологическом уровне. Как следствие, многие хозяйственные закономерности и отношения, нередко уже имеющие новое содержание, продолжают рассматриваться как типично экономические, что основано на оценке их с чисто формальной точки зрения. Это иллюстрируется целым рядом примеров: достаточно отметить, что необходимые природоохранные технологии способны с сугубо экономической точки зрения казаться убыточными; рост ВНП может совершенно не отражать реального богатства и хозяйственного влияния нации, а оценки того или иного продукта или той или иной компании могут не согласовываться с издержками их производства или ее балансовой стоимостью.
Сегодня, когда западные общества погружены в перипетии революции, которую мы называем постэкономической, становится все более очевидным разрыв не только между разворачивающимися процессами обновления и представлениями о них, но, что гораздо более опасно, между состоянием хозяйственного целого и императивами, складывающимися в самых различных сферах человеческой деятельности. В результате возникает ситуация, когда люди, стремящиеся управлять происходящими в социуме процессами на основе осмысления традиционных индикаторов, оказываются как бы на месте пилота, совершающего на самолете сложный маневр по показаниям датчиков, но не видящего при этом реальной местности. С каждым новым шагом на пути к постэкономическому состоянию растет возможность ошибок, так как по мере его становления прежние показатели во все меньшей мере могут рассматриваться как адекватные свидетельства происходящих в современном мире изменений.
Такая ситуация была бы весьма опасной даже в том случае, если бы столь неадекватная информация служила лишь для осмысления самостоятельно и вне воли людей разворачивающихся процессов; между тем изменения данных показателей становятся причиной движения огромных масс материальных благ и финансовых ресурсов, дезорганизация которого непосредственным образом может воздействовать на жизнь десятков и сотен миллионов людей. Все больший отрыв этих индикаторов от описываемой ими реальности чреват непредсказуемыми последствиями для всего мира, так как в случае радикального нарушения нормального хода хозяйственного прогресса даже в одном из основных его центров следствием станет цепная реакция, ведущая к всемирной дестабилизации. Более того, источником и предпосылкой подобного процесса может послужить событие, даже не имеющее прямого отношения к собственно хозяйственному развитию, такое, как банковский или биржевой кризисы, связанные с излишней дерегулированностью корпоративных финансов или неплатежами по долговым обязательствам.
Сегодня, когда основные ресурсы, определяющие хозяйственный прогресс, в небывалой ранее степени сконцентрированы в основных постиндустриальных регионах, никакие внешние факторы не могут лишить их доминирующего положения. Вместе с тем именно в силу такой концентрации любые неправильные решения, вероятность которых увеличивается по мере роста недостоверности всех видов хозяйственной информации, могут оказаться если не фатальными, то весьма болезненными. Можно утверждать, что не вызов со стороны развивающихся стран, не экологический дисбаланс, не растущий национализм или проблемы, связанные с дезинтеграцией восточного блока, не активность милитаристских режимов и международного терроризма, а именно внутреннее несоответствие постэкономической природе современных обществ Запада экономической формы проявления происходящих в них процессов представляет для человечества источник наибольших опасностей.
Наш анализ имеет своим предметом преимущественно хозяйственные изменения, поэтому мы оставим за его рамками проблемы, которые могут быть вызваны новыми социальными конфликтами внутри развитых обществ, современным пониманием свободы и открывающимися возможностями самореализации личности. Остановимся в первую очередь на тех элементах внутренней противоречивости формирующейся постэкономической цивилизации, которые связаны с изменениями в стоимостных отношениях и в системе собственности.
Распространение нелимитированных, но в то же время невоспроизводимых благ, усиление роли информации и других уникальных ресурсов в производстве готового продукта в любой отрасли промышленности и сферы услуг, снижение доли стоимости сырья, материалов и рабочей силы в цене результата труда, не говоря уже о неэкономически мотивированной деятельности, становящейся важным фактором производственного процесса, - все это делает традиционные характеристики общественного хозяйства все более и более условными. Рассмотрим три наиболее опасных, на наш взгляд, отклонения представлений о хозяйственных процессах от их реальной сущности.
В качестве первого примера возьмем макроэкономические показатели современного хозяйства. Важнейшим из них до сих пор является ВНП. Его недостатки были известны - он не только предполагает многократный учет одних и тех же затрат материалов и труда по мере производства конечного продукта, но и отражает в качестве позитивного фактора рост любых общественных усилий, в том числе и таких, которые не могут рассматриваться как свидетельство повышения реального благосостояния нации59; в нынешних условиях применение подобного показателя затрудняется рядом новых обстоятельств.
Во-первых, он содержит информацию только о прямых издержках на производство благ, будучи не в состоянии отразить ущерб, который наносится обществу и окружающей среде их использованием. Учитывая лишь "затраты производства в натуральном исчислении или те, которые научно доказуемы,... [подобные ему инструменты] ...не способны (интернализировать( долгосрочные издержки и не поддающиеся исчислению убытки"60. Примером тому может служить производство озоноразрушающих веществ или строительных материалов на основе асбеста; в последнем случае ВНП возрастает в ходе самого процесса производства изделий, а также за счет роста усилий по организации медицинской помощи людям, здоровью которых был нанесен вред их использованием и за счет труда, затрачиваемого обществом на минимизацию отрицательных последствий применения подобных технологий61. Расчеты показывают, что результаты деятельности только автомобильной промышленности США - от загрязнения окружающей среды и использования земли для постройки дорог до потерь от аварий и ухудшения здоровья нации - приводят к неявным ("внешним") издержкам в сумме до 1 трлн. долл. в год, что составляет 1/7 часть американского ВНП62. "При расчете ВНП, - пишет А. Гор, - не принимается во внимание снижение стоимости природных ресурсов по мере их использования. Если здания и заводы, равно как машины и оборудование, амортизируются, то почему, например, не учитывается снижение стоимости верхнего слоя почвы в Айове, когда он смывается в Миссисипи в результате применения бездумных методов земледелия, ослабляющих способность почвы сопротивляться воздействию ветра и дождя? Наше неумение измерить ущерб, причиняемый в результате воздействия на окружающую среду, - заключает он, - представляет собой род экономической слепоты, последствия которой могут быть ужасающими"63.
Во-вторых, в условиях информационной революции движение стоимостных показателей, одним из которых является и ВНП, уже не отражает реального соотношения производимых и потребляемых благ, так как тенденция к снижению издержек на наиболее высокотехнологичные изделия неизбежно приводит к искусственному занижению темпов развития постиндустриальных экономик. Не в этом ли кроется причина того, что официально объявляемые статистикой темпы хозяйственного роста развитых стран снизились с 5% в 60-е годы (3,6% и 2,8% в 70-е и 80-е) до уровня в 2,0% в 1990-е64, хотя подобное замедление констатируется на фоне наиболее впечатляющего технологического взлета, переживаемого западным миром в последние десятилетия?
В-третьих, ВНП не может адекватно отразить значение и роль нематериальных активов, важность учета которых сегодня очевидна; в значительной степени именно поэтому возникает впечатление дерзких экономических прорывов, осуществляемых странами, ориентированными на массовое материальное производство на основе применения сугубо вторичных технологий.
И, наконец, в-четвертых, в показателе ВНП теряются качественные характеристики продукта, являющиеся наиболее важными в условиях современного производства. Совершенно неслучайно поэтому сегодня динамика ВНП и различных альтернативных ему индикаторов65, таких, например, как Индекс устойчивого экономического благополучия (ISEW), введенный в 1989 г. Г.Дэли и Дж.Коббом66, или Индикатор реального прогресса67, становится разнонаправленной.
Таким образом, противоречие между стоимостным характером основных макроэкономических показателей и явным сдвигом социальных предпочтений в сторону качественных характеристик производимых благ служит одним из важных, но не единственным, свидетельством дезориентированности развития современных постиндустриальных обществ.
Многие полагают, что от ряда недостатков ВНП свободны показатели национального дохода и производные от них; между тем последние также не способны адекватно отражать реальное положение вещей. Подтверждение тому - заметное в последние годы как в США, так и в Европе новое явление, состоящее в утрате относительной пропорциональности в росте доходов рабочих и прибыли капитала. Так, в США за 80-е годы производительность в обрабатывающей промышленности выросла на 35%, но роста реальной заработной платы не последовало; в то же время корпоративная прибыль на протяжении 90-х годов фактически каждый год достигала нового рекордного уровня68. В ФРГ в 80-е годы индекс заработной платы оставался на прежнем уровне, тогда как прибыль промышленных компаний выросла вдвое69, и соответствующий процесс только ускоряется. Однако мы не считаем, что это свидетельствуют о нарастании социальной несправедливости.
Причина подобного положения в значительной мере заключается, на наш взгляд, в том, что сегодня крайне тонка грань, отделяющая пролетария от работника интеллектуального труда, а прибыль корпораций во многих случаях может рассматриваться как результат труда ее владельцев и менеджеров. Неоценимость знаний, становящихся основным продуктом большинства компаний и корпораций, наличие у них монополии на созданные ими информационные технологии приводят к росту корпоративных прибылей в целом, оставляя заработную плату неквалифицированных работников на прежнем уровне. Отражение доходов работников интеллектуального труда как прибыли еще раз свидетельствует о неприменимости стоимостных показателей в современных условиях, наиболее явно заметной на примере отдельных отраслей и производств. Важно отметить, что динамика прежде однонаправленных макроэкономических показателей, таких, как ВНП и ISEW, а также доходов работников и прибыли корпораций, радикально изменилась в период между 197370 и 197971 г., как раз тогда, когда западный мир вступил в начальную фазу постэкономических преобразований.
В настоящее время можно отчетливо наблюдать три весьма тревожных обстоятельства. Одно из них связано с тем, что суммарная доля нематериальных активов современных компаний и корпораций растет, причем далеко не всегда в соответствии с традиционно понимаемым ростом их реального хозяйственного потенциала. Если рассматривать американскую экономику в целом, то мы увидим, что "за последние 20 лет значительно увеличился разрыв между стоимостью предприятий, указанной в их балансе, и ее оценкой со стороны инвесторов. За период с 1973 по 1993 г. средний показатель отношения рыночной цены компании к ее бухгалтерской оценке для американских корпораций увеличился с 0,82 до 1,692. Разрыв, отмеченный в 1992 г., показывает, что стоимость средней американской компании в балансовом отчете занижена примерно на 40%"72. Такая закономерность наблюдается в отдельных отраслях в различной степени. Так, балансовая стоимость фирм составляет в среднем менее 1/3 их рыночной оценки в таких отраслях, как здравоохранение, бытовые услуги, радиовещание и издательский бизнес, коммунальные услуги, производство электронной техники и обработка данных; в автомобильной же промышленности она достигает 80 и более процентов их рыночной цены73. При этом, разумеется, в пределах каждой отрасли капитализация компании зависит от квалификации ее персонала и менеджеров74, хотя в целом вполне отчетливо прослеживается тенденция, в соответствии с которой новые и агрессивные компании имеют большие нематериальные активы, чем работающие на рынке продолжительное время: соответствующие соотношения составляют 0,45:1 у IBM; 1,35:1 у "Хьюлет-Паккард"; 2,8:1 у "Интел"; 9,5:1 у "Майкрософт"; 10,2:1 у "Рейтерс" и 13:1 у "Оракл"75; про "Нетскейп" лучше не говорить - в этом случае мы имеем почти 60:1.
Подобные процессы оказывают радикальное воздействие на все стороны экономической жизни. С одной стороны, его проявлением становится рост фондовых индексов вне реальной зависимости от развития производства материальных благ и услуг. Так, если в США с 1977 по 1987 г. рост промышленного производства не превысил 50%, то рыночная стоимость акций, котирующихся на всех американских биржах, выросла почти в пять раз76, а объемы торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже и совокупный капитал оперирующих на ней финансовых компаний возросли более чем в 10 раз77. При этом "за весь I960 г. на Нью-Йоркской фондовой бирже было продано в общей сложности 776 млн. акций - около 12% находившихся в обращении ценных бумаг соответствующих компаний, - и каждая из этих акций принадлежала своему владельцу в среднем около шести лет; к 1987 г., в самый разгар ажиотажного спроса, 900 млн. акций каждую неделю переходили из рук в руки, в результате чего с 97% эмитированных акций в течение года были совершены сделки"78. Десять лет спустя, в пик биржевого кризиса конца октября 1997 г., на Нью-Йоркской фондовой бирже был зафиксирован абсолютный рекорд: 1,196 млрд. акций были проданы в течение одной торговой сессии79; в этот же день суммарный оборот 5 ведущих мировых фондовых бирж превысил 9 млрд. акций80.
С другой стороны, нельзя не заметить увеличивающийся отрыв суммарных финансовых активов от реальных объемов производства. Начавшись во второй половине 80-х годов, этот отрыв привел к тому, что в 1992 г. "финансовые активы развитых стран, входящих в ОЭСР, составили в общей сложности 35 трлн. долл., что в два раза превысило стоимость продукции, выпускаемой этими странами... [ожидается] что к 2000 г. совокупный капитал достигнет 53 трлн. долл. в постоянных ценах, что в 3 раза превысит стоимость выпущенной в этих странах продукции"81.
Третье тревожное обстоятельство связано с быстрым ростом курсовой стоимости акций, приводящим к беспрецедентному отрыву финансового и фондового рынков от реального хозяйственного развития, особенно заметному в последние десятилетия, когда "деньги, вместо того чтобы оставаться мерилом стоимости, стали в любой развитой стране картами в политических, социальных и экономических играх"82. При отмеченном росте рыночной стоимости акций американских компаний в пять раз между 1977 и 1987 г., коррекция, происшедшая в октябре 1987 г., составила не более 25%. На протяжении следующего десятилетия экономический рост был более низким, однако прежнее достижение на фондовом рынке было повторено, и к августу 1997 г. индекс Доу-Джонса вырос в 4,75 раза, увеличившись вдвое только с начала 1996 г.
Напрашивается вывод о том, что "сегодня акции переоценены в гораздо большей степени, однако на Уолл-Стрите этот фактор не принимают во внимание", в значительной мере потому, что "те, кто предостерегал от излишней переоценки год или два тому назад, в значительной мере дискредитированы успехами, достигнутыми рынком за это время"83; разрыв же между показателями, отражающими развитие реального производства и успехи фондовых рынков, продолжает нарастать. Свидетельством тому стали намного меньшие, нежели 10 лет назад, коррекции фондовых индексов, когда только периферийные переоцененные и в наибольшей мере подверженные влиянию иностранных инвесторов рынки, такие как Гонконг, Южная Корея, Россия, Бразилия, Венгрия и некоторые другие, обнаружили падение котировок, сравнимое пережитым развитыми странами в 1987 г.; в то же время в ходе октябрьского кризиса 1997 г. индексы в Нью-Йорке снизились на 6,7%, в Лондоне - на 7,6, в Париже на 11,2, во Франкфурте - на 14,5%, причем обратные подвижки были быстрыми и радикальными.
Подобные тенденции не могут быть преодолены в обозримом будущем не столько потому, что сопряженные с ними опасности не получают адекватной оценки, сколько потому, что они вполне соответствуют принципиальному направлению подрыва традиционных стоимостных отношений. Субъективизация оценок на фондовом рынке становится сегодня самовоспроизводящимся процессом.
С одной стороны, это обусловлено уже упоминавшейся активностью трейдеров, нарастающей более быстрыми темпами, нежели темпы роста фондовых индексов. Все финансовые эксперты сегодня уверены, что этот процесс примет в ближайшем будущем еще более активные формы. Несмотря на то, что уровень сделок в 1 млрд. акций в день был превзойден на Нью-Йоркской фондовой бирже лишь однажды, ее нынешние возможности позволяют осуществлять сделки с 3 млрд. акций в день; в компьютеризированной системе Nasdaq при вдвое меньшем обороте к концу 1997 г. будут обеспечены возможности для торговли 1,5 млрд. акций ежедневно84, и аналогичные процессы идут на фондовых площадках повсюду в мире. Рост оборота торгов и специфика групп трейдеров порождают дополнительные факторы неопределенности; так, с точки зрения традиционной логики невозможно объяснить снижение американских фондовых индексов в связи с крахом рынка в ЮВА, затрагивающим в первую очередь наиболее опасных конкурентов американских производителей.
С другой стороны, теряется связь между ценой акций и такими традиционными факторами, как прибыль корпораций и уровень процентных ставок. Движения фондовых индексов происходят сегодня скорее вопреки обычным закономерностям, чем в соответствии с ними: так, бум первой половины 90-х годов происходил в условиях, когда реальная прибыль держателей облигаций американского казначейства составляла 8,2% годовых; период с июля 1996 г. по август 1997 г. стал не менее уникальным, будучи отмечен ростом всех основных американских фондовых индексов - DJIA, DJ US Market, S&P 500, NYSE Composite, Nasdaq Composite и Value Line - в пределах от 31,2 до 37,8%85 одновременно с повышением курса доллара относительно основных мировых валют, что не могло не ухудшать позиций американских производителей. При этом, если в 70-е годы дивиденды приносили держателям акций в среднем от 7 до 11% годового дохода, то сегодня соответствующий показатель по наиболее высоколиквидным бумагам не превышает 2%, что делает ожидания дальнейшего безудержного спекулятивного роста фактически единственным стимулом к их приобретению.
Обратим внимание на другую важную проблему, возникающую при анализе движения современного фондового рынка. Если, например, в ходе экономических кризисов вплоть до 1973 г. нельзя было не заметить высокой корреляции между движениями на фондовом рынке и реакцией производственного сектора, то в последние годы она явно снижается. В 1986-1989 гг. ВНП США обнаруживал устойчивую тенденцию к росту, повышаясь в среднем на 3,3% в год (в частности, на 3,1% в 1987 г.)86, при том, что падение фондового индекса в октябре 1987 г. было почти таким же, как при крахе, положившем начало кризису и стагнации конца 20-х - начала 30-х годов, в течение которого страна пережила падение ВНП на 24%. Анализируя ситуацию конца 1987 г., Ж.Бодрийяр писал: "если что и становится понятным в этой ситуации, так это степень различия между экономикой какой мы ее себе представляем и какой она является на самом деле; именно данное различие и защищает нас от реального краха производящего хозяйства"87.
Этот совершенно справедливый тезис имеет, однако, и обратную сторону. Действительно, биржевые катаклизмы все меньше влияют на реальную хозяйственную динамику, но и последняя уже не должна рассматриваться как достаточное условие предотвращения таких катаклизмов; высокая конкурентоспособность американской промышленности и обнадеживающие макроэкономические показатели не предотвратили почти десятипроцентной коррекции фондовых индексов осенью 1997 г. В то же время тенденции современной экономики таковы, что сектор, связанный с движением этих иллюзорных показателей, становится важнейшим местом приложения сил и важнейшим источником существования для все возрастающего числа людей, и сам по себе крах финансовой сферы, даже не влекущий соответствующего спада производства, может привести к не меньшим социальным потрясениям, чем кризис промышленности. Сегодняшняя субъективистская экономика теряет прежнюю связь с реальным объективным хозяйством, но, утрачивая ее, сама становится данностью, определяющей хозяйственный прогресс общества.
Следует согласиться с мнением, по которому "первоочередная задача состоит в том, чтобы пересмотреть вопросы регулирования финансового капитала; правительствам придется заново вводить некоторые из мер контроля, которыми они пренебрегали в последнее время, в целях как стабилизации финансовых рынков, так и необходимости заставить владельцев капитала более чутко реагировать на общие потребности производящего хозяйства"88. Однако большинство развитых стран, в том числе и США, считают себя сегодня в большей мере страдающими не от излишней свободы своих хозяйственных субъектов, а от активного вмешательства правительств в экономическую жизнь; по подсчетам Дж.Гартена, государственное регулирование обходилось средней американской семье в 7 тыс. долл. в год, тогда как непосредственно уплачиваемые ею налоги не превосходили 6 тыс. долл.89; поэтому совершенно очевидно, что подобных мер не последует. Тем самым опасность, заключающаяся в том, что современный фондовый рынок, фактически уже не отражающий закономерностей реального производства, все еще управляется под воздействием изменения традиционных экономических показателей, сохраняется в качестве существенного фактора хозяйственной и политической жизни постиндустриальных стран.
Наконец, третьим примером, демонстрирующим разрыв между реальным движением материальных ценностей, услуг и информации, с одной стороны, и финансовых потоков, с другой, служит экспансия операций с национальными валютами и новыми финансовыми инструментами. Их объемы обнаруживают наибольшие темпы роста по сравнению с остальными сегментами фондового рынка и, безусловно, способны самым радикальным образом воздействовать на состояние и развитие национальных экономик. В условиях глобализации хозяйства подобное явление не вызывает удивления, однако темпы его роста оказываются большими, чем это представляется безопасным с точки зрения экономической стабильности. Так, объемы операций на валютном рынке составляли в 1992 г. в среднем около 1,2 трлн. долл. ежедневно, что почти вдвое превосходило уровень 1989 г.; при этом, что немаловажно, подобный рост не соответствовал ни масштабам реальных активов стран-участниц рынка, ни размерам резервов их центральных банков. В 1983 г., когда валютные рынки США, ФРГ, Японии, Великобритании и Швейцарии обеспечивали ежедневный оборот средств на уровне 39 млрд. долл., валютные запасы ФРС США и центральных банков остальных четырех стран достигали 139 млрд. долл.; между тем в 1992 г. на фоне увеличения резервов до 278 млрд. долл. объем торгов возрос в 16 раз и составлял 623 млрд. долл.90. В 80-е годы не менее активно, на уровне 20% в год, повышались также размеры прямых зарубежных капиталовложений; только между 1983 и 1989 г. объем государственных ценных бумаг и долговых обязательств, торгующихся на биржах ведущих индустриальных центров, вырос более чем в 3 раза91. В первой половине 90-х годов темпы роста этих показателей увеличились на 35%.
Все эти примеры показывают, что "финансовая система достигла беспрецедентной в истории степени независимости от реального производства, что грозит капитализму в равной мере беспрецедентными финансовыми рисками"92. И эта ситуация представляется нам не простым результатом активизации рыночных спекулянтов, способных разорить несколько финансовых компаний и банков; она обусловлена глубинными изменениями в хозяйственной структуре, не получающими сегодня на поверхностном уровне своего адекватного выражения. Мировое хозяйство, развиваясь во многом под воздействием нерыночных по своей природе факторов, достигает ныне самых совершенных рыночных форм, которые через определенное время неизбежно придут в неразрешимое противоречие с новыми постэкономическими условиями. В такой ситуации серьезный финансовый кризис, подобный разразившемуся осенью 1997 г., был бы наименьшим злом; однако он имеет все шансы обрести масштабы, намного превосходящие последствия обычного биржевого краха. Причина кроется в том, что отдаление финансовых потоков от реального хозяйственного развития является всего лишь одним из проявлений сохранения постэкономическим обществом своей экономической формы; другой аспект этого феномена касается кредитной сферы и государственных финансов.
Становление постэкономического общества и новые отношения, возникающие вокруг стоимостных оценок, оказывают весьма существенное воздействие на хозяйственную жизнь и иным образом, обусловливая два важных фактора, которые с точки зрения их формы больше относятся к сфере отношений собственности, хотя и имеют своим источником процесс преодоления стоимостных пропорций.
Один из этих факторов связан с обретением информацией и знаниями статуса важнейших факторов производства; это приводит к тому, что основным средством инвестиций в развитие новых процессов и технологий становится вложение не денег, а способностей и знаний. В результате, по мере возрастания доли работников интеллектуального труда в трудоспособном населении, объем инвестиций, осуществляемых в денежной форме, снижается, не вызывая при этом хозяйственного спада; напротив, данный процесс идет параллельно с активным развитием наукоемких и высокотехнологичных отраслей как в промышленности, так и в сфере услуг. Накопление ресурсов воплощается в самих людях и их способностях; именно последнее обеспечивает хозяйственный рост, что, разумеется, не может быть объяснено с точки зрения традиционной экономической теории. Известно, что с начала 90-х годов американская экономика переживает подъем, однако это должно казаться иррациональным, если учесть, что в 1989 г. граждане США имели самую низкую среди населения ведущих мировых держав склонность к сбережениям, когда таковые не превышали 4,6% чистого дохода93. Однако государство, как мы уже отмечали, оперирует в основном экономическими категориями и нуждается в свободных денежных ресурсах для осуществления программ в социальной, военной или политической областях. Следствием подобной диспропорции становится рост дефицита бюджета и внутреннего государственного долга.
Другой фактор обусловлен тем, что с развитием информационного хозяйства производительность новых отраслей, выраженная в традиционных стоимостных показателях, снижается. Между 1958 и 1980 г. доля индустрии знаний в валовом национальном продукте США выросла на 1/594, ценой же такого увеличения стало вовлечение в производство информации вдвое большего относительного числа работников, чем в конце 50-х годов; если в 1960 г. выработка валового внутреннего продукта на одного занятого в третичном секторе составляла более 77% от выработки промышленного работника, то в 1992 г. этот показатель упал до уровня менее 70%, и в последние годы данный процесс лишь ускоряется. Все это не только отражает нереальный характер стоимостных показателей; они в нынешних условиях делают информационный продукт искусственно недооцененным, тогда как результаты традиционного производства оказываются переоцененными. Поэтому вполне понятны весьма важные корректировки в торговых балансах ведущих держав: если около четверти всего американского экспорта составляют товары, фактически непосредственно воплощающие в себе права интеллектуальной собственности95, а поставки из стран Юго-Восточной Азии представлены в основном потребительскими благами, то проблема неравномерной оценки различного рода товаров становится проблемой международных расчетов.
На наш взгляд, именно этот фактор играет далеко не последнюю роль в образовании внешнеторгового дефицита развитых стран; заметим также, что самые опасные нарушения торгового баланса наблюдаются у наиболее далеко продвинувшейся в постэкономическом направлении страны - США, в то время как вполне благополучная ситуация наблюдается в Японии, соединившей в настоящее время преимущества индустриального производства с отдельными элементами постэкономической структуры.
Таким образом, оказывается, что быстрый прогресс в направлении становления постэкономического общества вызывает явные негативные последствия, и правительства соответствующих стран вынуждены пытаться исправить данную ситуацию; нельзя не отметить, что такая задача исключительно сложна, если вообще разрешима. Наиболее показателен с этой точки зрения пример США. Даже если учитывать снижение дефицита, достигнутое за время пребывания у власти администрации президента Б.Клинтона (в 1996/97 г. дефицит федерального бюджета составил лишь 22,6 млрд. долл., или 0,3% ВНП, снизившись за последние пять лет с уровня в 290 млрд. долл., или 5% ВНП96), статистика роста государственного долга остается тревожной; при этом вновь наблюдается та четкая разделенность послевоенной истории на периоды до и после середины 70-х годов, которая отражается в динамике всех основных макроэкономических показателей западных стран. Если за предшествующее этому моменту двадцатилетие размер долга вырос с 274,4 млрд. долл. до 483,9 млрд. долл., то есть на 76%, то в течение последующего периода он достиг величины в 4,67 трлн. долл., увеличившись, таким образом, в 9,65 раза97.
Характерно то, что обслуживание долга требует столь больших затрат, что динамика данного показателя в результате усилий правительства по снижению дефицита не может быть не только изменена, но даже замедлена. Только с 1992 по 1994 г., когда дефицит был уменьшен почти на 20%, величина долга выросла на 17%. Как отмечает У.Грейдер, "несмотря на бюджетную дисциплину, расходы по обслуживанию долга продолжали увеличиваться. На практике правительство США было вынуждено занимать деньги каждый год - 200 млрд. долл. и более - для выплаты процентов по старым долгам... оплата услуг рантье стала основной функцией национальных правительств. В США издержки, связанные с выплатой процентов, поглощали все больше средств - от 52,5 млрд. долл. в 1980 г. до 184 млрд. в 1990 г. К 1996 г. выплаты в счет погашения долгов могли достичь 257 млрд. долл. - и это несмотря на кампании по сокращению дефицита бюджета, проводившиеся президентом Б.Клинтоном и его предшественником Дж.Бушем. Расходы США по обслуживанию долга примерно равнялись расходам на национальную оборону и программы (Медикэр( и (Медикейд(, вместе взятые"98.
Аналогичное положение имеет место и в других развитых странах, за исключением Японии; и здесь видно, что данный индикатор ниже там, где занятость населения и структура ВНП находятся ближе к стандартам индустриального общества. Так, среди членов ЕС, задолженность в большинстве которых превышает показатель ВНП, он оказывается ниже у Швеции и ФРГ (95 и 60% соответственно99); в то же время известно, что именно в этих странах в индустриальном секторе создается большая, чем у других членов ЕС, доля ВНП. По итогам 1996 г. единственным европейским государством, которое не имело внутреннего долга и бюджет которого был исполнен с профицитом, оставался лишь Ватикан100.
Нарастание объема задолженности становится одной из самых острых проблем современных экономик101. Современные доктрины оздоровления платежного баланса, среди которых наиболее известны американская концепция достижения сбалансированного бюджета к 2004 г. и программа перехода на единую европейскую валюту (одним из условий которого является сокращение долга до 60% ВНП), скорее всего, не будут реализованы в полной мере; тенденции последних лет, несмотря на ряд оптимистических данных, в частности, по США, не свидетельствуют о достижимости поставленных задач.
Остаются нерешенными и многие вопросы регулирования торговых балансов - как отдельных развитых стран, так и всего постиндустриального мира в целом. При оценке этих проблем внимание исследователей, как правило, фокусируется на проникновении японского капитала в Европу и США (только за 80-е годы японские инвестиции в экономику Старого Света выросли с малозаметной величины в 720 млн. долл. до 54 млрд. долл.102) и увеличении неравномерности товарных потоков между основными центрами постиндустриального мира (отмечается, например, что положительное сальдо японской торговли, выросшее с 1980 по 1995 год в 27 раз - с 5 до 135 млрд. долл. - более чем наполовину обусловлено поставками японских товаров в США103). Однако эти тенденции в определенной мере компенсируются взаимодействием хозяйственных систем отдельных постиндустриальных стран; мы уже говорили, что не только японские автомобилестроительные компании обеспечивают значительную долю выпуска автомашин в США и Европе, но и IBM является одним из ведущих экспортеров компьютеров из Японии. С 1969 по 1983 год американские компании увеличили объемы производства за границей более чем в 12 раз104, и данная тенденция лишь крепнет. Поэтому более важным процессом следует считать нарастание торговых диспропорций на внешних рубежах постиндустриального мира.
Хорошо известно, что Япония стала заметным нетто-экспортером фактически еще до того, как оказалась признанным членом клуба ведущих держав; сегодня, как отмечают многие исследователи, она, так и не достигнув ни технологического уровня США, ни американской производительности, передает пальму первенства в торговле с США Китаю и иным быстро развивающимся странам региона. Отмечается, что если в 1988 г. активное сальдо торгового баланса Китая в торговле с США достигло 3,5 млрд. долл., то спустя семь лет данный показатель увеличился почти в десять раз, достигнув 33,8 млрд. долл.; с июня 1996 г. дефицит США в торговле с Китаем стал превышать их дефицит в торговле с Японией (3,3 млрд. против 3,2 млрд. долл. в месяц). В то же время масштаб китайского экспорта в США превосходит размеры импорта из Америки в четыре раза, тогда как соответствующий показатель для Японии составляет лишь 1,6.
Приведенные оценки, однако, представляются существенно завышенными, в то время как реальные цифры выглядят более скромно. Так, В. ван Кеменейд пишет: "американская статистика по активному сальдо торгового баланса Китая дает следующие данные: примерно 22,8 млрд. долл. в 1993 г., 29,5 млрд. в 1994 г. и 33,8 млрд. долл. в 1995 г. Китайская статистика, однако, приводит значительно более низкие цифры: приблизительно 6,3 млрд. долл. в 1993 г., 7,5 млрд. в 1994 г. и 8,6 млрд. в 1995 г. Эти расхождения объясняются двумя основными причинами: во-первых, американские данные включают транзитную торговлю через Гонконг и Сингапур; во-вторых, трудно определить, в какой степени и на какой территории продукция подверглась обработке и где и на чей торговый баланс ее следует занести"105). Тем не менее противоречия, связанные, с одной стороны, с импортом как относительно переоцененных продуктов массового производства из новых индустриальных стран, так и относительно недооцененных сырья и энергоносителей из других регионов третьего мира, и, с другой стороны, с экспортом информации и технологий за пределы постиндустриального сообщества, требуют к себе исключительно внимательного отношения. В современных условиях методы организации подобного взаимодействия обусловливают как перспективы вхождения ряда активно развивающихся стран в клуб постиндустриальных держав, так и отношение ЕС, США и Японии к проблемам наиболее бедных государств, на чем мы остановимся ниже.
Завершая оценку внутренних противоречий постиндустриальной цивилизации, отметим, что они далеки от окончательного разрешения. Становление основ постэкономического общества в государствах Европы, США и Японии сегодня синхронизировано с процессом изменения места каждого из этих центров в структуре мирового хозяйства; последнее привлекает внимание исследователей скорее к количественным аспектам ряда разворачивающихся процессов, чем к их содержательной стороне. В результате вместо того, чтобы радикально переосмыслить методы и формы регулирования финансовой сферы, большинство правительств стремятся изменить показатели торгового и платежного балансов, относительно второстепенные с точки зрения развития постэкономического общества как целого; вместо более широкого использования новых методов оценки хозяйственного успеха предпринимаются попытки обеспечить рост ВНП и других индикаторов, далеко не в полной мере отражающих изменяющуюся реальность.

57 - Garten J. The Big Ten. P. 22.>
58 - См.: Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995. P. 232-234.>
59 - См.: Weizsaecker Е. U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 271.>
60 - См.: Weizsaecker E.U., von. Earth Politics. P. 127.>
61 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995. P. 157-158.>
62 - См.: Weizsaecker E. U.., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four. P. 189. >
63 - Gore A. Earth in the Balance. P. 183-184, 189.>
64 - См.: Thurow L.С. The Future of Capitalism. P. 1.>
65 - Подробнее см.: Jackson Т., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.>
66 - См.: Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.>
67 - См.: Соbb С., Halstead T., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.>
68 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 74, 197.>
69 - См.: Afheldt H. Wohlstand fuer niemand? Muenchen, 1994. S. 30-31.>
70 - См.: Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997. P. 86.>
71 - См.: Weizsaecker E.U., von, Lovins А. В, Lovins L.H. Factor Four. P. 279.>
72 - Edvinsson L., Malone M.S. Intellectual Capital. P. 5.>
73 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 6.>
74 - См.: McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994. P. 26-29.>
75 - См.: Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. P. 7.>
76 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. Wash., 1994. P. 528.>
77 - См.: Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1995. P. 335.>
78 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 193.>
79 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. October 29. P. 16.>
80 - См.: Wall Street Journal Europe. 1997. November 3. P. 9.>
81 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 232.>
82 - Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993. P. 155.>
83 - Norris F. 10 Years On, Lessons Of a "One-Day Sale". // International Herald Tribune. 1997. October 18-19. P. 16.>
84 - См.: Kadlec D. Wall Street's Doomsday Scenario. // Time. 1997. August 11. P. 28.>
85 - См.: Ip G. Smaller Shares Loom Larger on Wall Street. // Wall Street Journal Europe. 1997. October 2. P. 16.>
86 - См.: Statistical Abstract of the United States 1995. Wash., 1995. P. 451.>
87 - Baudrillard J. The Transparency of Evil. L.-N.Y., 1993. P. 26.>
88 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 317.>
89 - См.: Garten J.E. The Big Ten. P. 131.>
90 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 23, 245.>
91 - См.: Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. P. 2.>
92 - Harvey D. The Condition of Postmodernity. P. 194.>
93 - См.: Thurow L. Head to Head. P. 160.>
94 - См.: Smart В. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L.-N.Y., 1992. P. 39.>
95 - См.: Boyle J. Shamans, Software and Spleens: Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.) - L., 1996. P. 3.>
96 - См.: Baker G. Clinton Holds Out Vision of a "New Economy" for US. // Financial Times. 1997. October 28. P. 1.>
97 - См.: Statistical Abstract of the United States 1994. Wash., 1994. P. 330.>
98 - Greider W. One World, Ready or Not. P. 308.>
99 - См: Greider W. One World, Ready or Not. P. 285.>
100 - Подробнее см.: Englisch A. Der Papst will den Euro und sein eigenes Gelt // Welt am Sonntag. 1997. Juli 6. S. 47.>
101 - См.: Brzezinski Zb. Out of Control. P. 104.>
102 - См.: Forester Т. Silicon Samurai. P. 15-16.>
103 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 297.>
104 - См.: Reich R.B. The Work of Nations. P. 73.>
105 - Kemenade W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997. P. 33.

4.3. Постэкономический мир и внешняя среда
Современный постиндустриальный мир находится в окружении ряда стран, представляющих уже вполне сформировавшиеся "зоны роста"; их хозяйственное развитие способно заметно изменить общепланетарную картину в начале следующего тысячелетия. Адекватное понимание взаимоотношении этих стран с традиционными центрами экономической мощи, актуальное сегодня как никогда ранее, настоятельно требует радикального пересмотра формировавшихся десятилетиями представлений и предрассудков.
Пятнадцать лет назад А.Турен утверждал, что "предметом изучения для социологии должны быть три мира: первый - мир передовых промышленных обществ Запада; второй - мир, включающий коммунистические страны; и третий мир"106; сегодня эти традиционные термины оказываются неприменимыми, так как важнейшим критерием, по которому какую-либо страну или территорию можно причислить к той или иной группе, становятся не политические или идеологические характеристики, а уровень ее хозяйственного развития. Отрицая возможность деления мира на "первый", "второй" и "третий", на Север и Юг, Д.Г. и Д.Л. Мидоузы с несколько технизированной, но в целом справедливой, точки зрения, отмечают: "различие, которое, по нашему мнению, более точно отвечает нашим целям, - это различие в культурах промышленно развитых (industrialized) и менее промышленно развитых (less-industrialized) стран. Используя эти термины, - продолжают они, - мы хотим показать, насколько далеко различные части мира (включая целые нации, а также подгруппы населения внутри наций) продвинулись по пути промышленной революции: в какой степени их экономики преобразовались из преимущественно аграрных в ориентированные в основном на промышленность и сферу услуг, усвоили ли эти страны структуру рабочей силы, размер семьи, потребительские привычки и умонастроения, свойственные современной технологической культуре"107. Однако сами менее промышленно развитые страны не должны рассматриваться как единое целое; они представляют собой ряд весьма разнородных групп и конгломератов - как по их месту в мировом хозяйстве, так и по открывающимся перспективам.
Нередко государства, не входящие в число постиндустриальных, подразделяются на несколько групп на основе критериев, оказывающихся поверхностными и не дающими полного представления об их возможностях и перспективах. Так, на основании классификации Мирового банка, развивающиеся страны разделены на государства с низким доходом, с доходом ниже среднего и с доходом выше среднего, будучи все вместе противопоставлены развитым державам как странам с высоким доходом. Критериями выступают продолжительность жизни населения, уровень среднедушевого потребления основных продуктов, доступность образования, здравоохранения и так далее. Подобная схема допускает формальное включение ряда развивающихся стран в разряд высокодоходных, что приравнивает их к обществам постиндустриального мира; в то же время государства с низким уровнем развития оказываются представленными странами и территориями, среднедушевой доход в которых составляет 290 долл. в год, то есть такими, где население находится ниже уровня абсолютной бедности108. Данный подход объединяет большинство развивающихся стран в группы с доходом ниже среднего и доходом выше среднего и, на наш взгляд, не может служить серьезным инструментом анализа перспектив их развития.
Говоря о влиянии развивающихся стран на хозяйственную ситуацию в постиндустриальных обществах, следует, на наш взгляд, в первую очередь обратить внимание на азиатские государства, так как только они могут стать их серьезным конкурентом в первом десятилетии XXI века. Распространенные представления о данном регионе планеты как о едином целом, противостоящем США и ЕС, достаточно далеки от истины; тем не менее экономический прогресс в странах Азии обеспечивает львиную долю общего роста хозяйственных показателей развивающихся стран, снизившего долю постиндустриальных держав в мировом производстве с 72% в 1953 г. до 64% в 1985109.
Азиатские экономики - от Японии до Вьетнама - имеют ряд сходных черт, многие из которых обусловлены характером распространенных здесь ценностей и стереотипов поведения. Даже поверхностный взгляд на индивидуальные и социальные предпочтения американцев и азиатов отмечает высокую степень их различия. В противовес Европе и США, где движущими мотивами являются индивидуальные стремления, а главными социальными ориентирами - свобода самовыражения и личная независимость, азиатские общества больше склонны к коммунитаризму и самодисциплине, а работники предпочитают напряженную работу в жестко организованном коллективе110.
Приверженность работников трудовым ценностям и их высокая организованность позволяют использовать людские ресурсы более результативно, хотя и с оттенком экстенсивности. Так, известно, что "японские рабочие или служащие работают в среднем 2150 часов в г. и редко берут более чем 10-дневный отпуск, будучи заняты в среднем примерно на 224 часа (или почти на шесть недель) в год больше, чем их американские коллеги, и примерно на 545 часов (или почти 14 недель) в год больше, чем французы и немцы"; при этом непроизводительные расходы не достигают масштабов, характерных для США и Европы, одним из свидетельств чего является "поразительное несоответствие в оплате управляющих высшего ранга между США, где средняя сумма вознаграждения, выплачиваемая управляющему каждой из 30 крупнейших компаний, составляла в 1992 г. 3 млн. долл., и Японией, где такой же руководитель получал всего 525 тыс. долл."111.
Таким образом, мы видим идеальное сочетание факторов, способствующих быстрому индустриальному прогрессу и сопровождающих его развертывание в любой стране - от Англии XVIII века до Германии XIX и Советской России ХХ-го. При этом следует отметить достижение феноменальных внешних показателей производительности и относительно низких комплексных результатов. Так же как в СССР промышленное развитие 20-40-х годов привело скорее к перенапряжению всех сил нации, чем к существенному повышению ее материального благосостояния на фоне остального мира, так и сегодня "сокращение разрыва между индустриальными потенциалами стран не должно идентифицироваться с их сближением в области обеспечения социального благополучия"112. На протяжении 80-х годов показатель ВНП на душу населения в Таиланде, Малайзии и Индонезии снизился соответственно на 7,23 и 34% по сравнению с аналогичным показателем, рассчитанным для стран "большой семерки"113. Поэтому, рассматривая хозяйственное развитие азиатских "тигров", необходимо внимательно учитывать тот факт, что в данных обществах, по крайней мере на нынешнем этапе их развития, не начались реальные процессы становления постиндустриальной социальной структуры.
Сегодня перед азиатскими странами стоят три важнейшие проблемы, от решения которых будет зависеть их будущее.
Во-первых, основным условием их успешного развития и становления в качестве равноправных участников сообщества постэкономических держав должно стать преодоление вторичного и преимущественно экстенсивного характера хозяйственного роста. Традиционные ценности, способствовавшие совершению ими мощного рывка в 70-е годы, не могут оставаться основой успешного развития в будущем. Экономический рост, достигавший в Сингапуре ежегодного показателя в 8,5% в период между 1966 и 1990 г., был обеспечен увеличением пропорции инвестиций в ВНП с 11 до 40%, повышением доли занятых в общей численности населения с 27 до 51% и удлинением рабочего дня почти в полтора раза114; сегодня эти ресурсы в значительной мере исчерпаны, и рост с конца 80-х годов существенно замедлился. Мы уже говорили о высокой интенсивности труда японского рабочего; однако это имеет свою основу не столько в традиции, сколько в том, что в Японии официально установлена продолжительность рабочего времени 2200 часов в г., тогда как в США - 1900, а в ФРГ - 1550115. Между тем продолжительное использование экстенсивных факторов возможно лишь при условии, что хозяйственными реформами охвачена незначительная часть населения (как в КНР), либо если старт преобразований был взят с очень низкого исходного уровня (как в Малайзии или Индонезии); в любом случае по мере роста уровня жизни фундаментальные для объяснения азиатского успеха показатели сбережений и инвестиций начинают снижаться.
Примеров тому достаточно. На Тайване, где в 1970-е годы доля сбережений составляла 35% ВНП, в 90-е годы она уже не поднимается выше 25, а государственный долг возрос с 4 до 14% ВНП только за период с 1990 по 1994 год116. Казавшаяся вполне здоровой южнокорейская экономика, занимающая 11-е место в мире, находится во вполне закономерном кризисе, когда темпы роста снизились почти до нуля, внешний государственный долг составляет 22% ВНП117, падение курса национальной валюты превысило 30%. Сегодня, учитывая результаты осеннего кризиса 1997 г., становится понятным, в какой степени затухание темпов роста азиатских экономик сдерживалось потоком инвестиций с Запада: так, в 1993 г. прямые иностранные инвестиции в регион составляли 130 млрд. долл. и имели тенденцию к росту примерно на 10% в год, что даже в тот период превышало темпы роста производства в этих странах118.
Весьма реалистичной представляется оценка П.Крагмана, который пишет: "молодые индустриализирующиеся страны Азии, так же как Советский Союз в 1950-е годы, добились быстрого роста главным образом за счет поразительной мобилизации ресурсов... Их развитие, как и развитие СССР в период высоких темпов роста, стимулировалось в первую очередь небывалым увеличением затрат труда и капитала, а не повышением эффективности производства"119. Эта формулировка приобретает особое значение, если учесть, насколько преувеличенными оказались публиковавшиеся в 70-е годы западными экспертами оценки советского экономического потенциала.
Проблема экстенсивного характера роста большинства азиатских экономик серьезно модифицирует представления о значимости хозяйственных успехов, достигнутых ими на протяжении последних десятилетий. В условиях, когда "прибыль извлекается уже не за счет увеличения масштабов и объемов производства, а за счет непрерывного установления новых связей между поиском решений и потребностями"120, "присоединиться к богатому миру значит приобрести способность к беспредельному развитию не путем увеличения объемов производства одной и той же продукции, а посредством непрерывного наращивания добавленной стоимости"121. В ближайшие годы следует, на наш взгляд, ожидать серьезного пересмотра результатов и масштабов экономических успехов стран Юго-Восточной Азии.
Во-вторых, метод, обеспечивающий сегодня азиатским товарам путь на европейский и американский рынки, несет в себе серьезное внутреннее противоречие. Если в Германии на заводах BMW работник получает заработную плату до 30 долл. в час, а в США от 10 долл. в текстильной промышленности до 24 в металлургии, то в Корее и Сингапуре высоквалифицированный специалист оплачивается из расчета не более 7 долл., в Мексике - 2, в Китае и Индии данный показатель достигает 25 центов; во Вьетнаме же, куда в 1994 г. BMW перенесла один из своих сборочных заводов, этот показатель снижается до неправдоподобной величины в 1 долл. в день.
Учитывая, что работник средней квалификации в странах Юго-Восточной Азии при применении западных технологий способен достигать производительности труда в 85% от средней для постиндустриальных обществ122, следует сделать вывод, что более 4/5 всей добавленной в этом регионе мира стоимости фактически безвозмездно123 присваивается потребителями в развитых странах, где по низким ценам реализуются произведенные здесь товары. В результате сохраняется низкий уровень жизни; доля потребителей, способных предъявить спрос, адекватный традиционному для постиндустриальных государств, остается весьма незначительной.
Если принять в качестве критерия стандартов потребления, близких постиндустриальным, сумму годового дохода в 25 тыс. долл. на семью, то из насчитывающихся в современном мире 181 млн. таких семей 79% приходятся на развитые страны (36% - на Северную Америку, 32% - на Западную Европу и 11% - на Японию). В Китае, Южной Корее, на Тайване, в Индонезии и Таиланде - пяти ведущих новых азиатских "тиграх" - в 1990 г. проживало не более 12 млн. семей с таким уровнем благосостояния124, и, по самым оптимистическим оценкам, к 2000 г. их количество во всех азиатских странах не превысит 50 млн.125, что составит две трети от количества таких семей в США и менее половины - от соответствующего показателя ЕС. Безусловно, в странах Азии в течение последнего десятилетия растет потребление основных промышленных товаров, в том числе и продукции высокотехнологичных отраслей; однако, отмечая развитие, например, автомобилестроительной промышленности126 и рост объемов продаж в КНР и Индии компьютерной и коммуникационной техники, нельзя не принимать в расчет, что темпы роста таких объемов обусловлены не столько большими абсолютными значениями, сколько феноменально низким стартовым уровнем, когда в Китае один автомобиль приходился на 400 человек, а Индия с почти миллиардным населением имела телефонов меньше, чем Лондон127.
В-третьих, быстро развивающиеся страны Азии испытывают зависимость от постиндустриальных держав в сфере технологий и образования. Мы уже говорили о безусловном доминировании постиндустриальных стран в области продажи патентов, информационных технологий и интеллектуальной собственности в целом; отмечали мы также и факты, подтверждающие сосредоточение там интеллектуального и технологического потенциала. Азиатские страны делают первые попытки освободиться от этой зависимости; не случайно в течение последних двадцати лет Сингапур направляет на развитие образования 20% всех государственных расходов128. Однако в настоящее время лишь постиндустриальная Япония обеспечивает количественные показатели образования, близкие европейским странам и США: около 53% выпускников японских школ поступают в высшие учебные заведения, тогда как во Франции - 44%, а в США - 65129. Молодежь из менее развитых стран предпочитает учиться за рубежом. Хотя и считается, что уровень высшего образования в Южной Корее и на Тайване вполне отвечает потребностям времени, число студентов из этих стран в зарубежных университетах постоянно растет, причем многие по окончании учебы не возвращаются на родину; и если соответствующий процент сократился с 1980 по 1991 год для Южной Кореи с 41 до 23, а для Тайваня - с 53 до 32, то для Китая он и сегодня удерживается на фантастическом уровне в 95%130. При этом страны, способные в достаточной мере финансировать сферу образования, вынуждены уделять особое внимание профессиональной подготовке с целью поддержания потенциала своего индустриального сектора; так, Южная Корея выпускает больше инженеров, чем Великобритания, Германия и Швеция вместе взятые131; однако это не может служить средством приобщения к постиндустриальному строю, что подтверждается также опытом предшествующего рекордсмена по инженерным кадрам, каким был СССР. В Китае, Таиланде, Малайзии и других странах эта проблема стоит еще более остро132.
В-четвертых, хозяйственный прогресс азиатских наций существенно зависит от масштабов и направленности иностранных инвестиций. Прорыв на уровень индустриализованных стран, совершенный в последние десятилетия Тайванем, Южной Кореей, Малайзией и другими "тиграми", в значительной степени обусловлен активным притоком капитала как из Японии, так и из индустриальных держав Запада. Так, на каждого жителя Малайзии в середине 90-х годов приходилось более 1100 долл. прямых иностранных инвестиций; соответствующие показатели для Южной Кореи и Тайваня, не говоря уже о Гонконге и Сингапуре, были гораздо выше. Если ВНП в Китае в период между 1979 и 1995 гг. вырос почти в пять раз, то одним из важнейших способствующих этому обстоятельств стало повышение иностранных капиталовложений в 4 тысячи (!) раз - с 51 млн. до 200 млрд. долл.; однако потребности в инвестициях сегодня велики как никогда, поскольку по данному показателю на душу населения - 105 долл. на человека - Китай более чем в 10 раз отстает от Малайзии. В течение ближайшего десятилетия КНР намерена привлечь в свою экономику около 500 млрд. долл. только для обеспечения программ по созданию современной производственной инфраструктуры. Данная цифра, особенно с учетом объемов инвестиций в российскую экономику, выглядит грандиозной, однако по оценкам западных экспертов, для превращения Китая во вполне развитую страну, что, конечно, не означает его выхода на уровень США, необходимы тридцать лет и сумма в 55 трлн. долл.133. Очевидно, что привлечение таких ресурсов на международных финансовых рынках невозможно.
Поэтому экономический рост азиатских государств при всем его динамизме и при всех изменениях, которые он вносит в расстановку сил в современном мире, представляется, с одной стороны, основанным на вторичных факторах (как отмечает Й.Моррисон, "(тигры( достигли исключительных успехов, однако им еще не удалось добиться того, чтобы их воспринимали как часть группы стран, возглавляющих господствующую тенденцию"134), с другой - крайне зависимым от реакции рынков постиндустриальных держав.
Обзор экономического противостояния Запада со странами Юго-Восточной Азии дает достаточное представление о хозяйственных аспектах отношений постиндустриальных наций и развивающегося мира. Мы не рассматриваем проблем, которые могут возникнуть при гипотетической экспансии латиноамериканских государств; подлинно актуальными они могли бы стать лишь в случае, если бы азиатские "новички" уже реально вступили в круг постиндустриальных держав.
Только в подобной ситуации новыми кандидатами окажутся иные территории, и именно к ним сместится центр наиболее динамичных изменений; если же, и вероятность этого весьма велика, Китаю и его соседям не удастся войти в число "избранных", вопрос о пополнении рядов постиндустриальных стран можно будет считать исчерпанным. В таком случае хозяйственное и технологическое доминирование относительного меньшинства человечества над его большей частью может сохраняться в течение долгих десятилетий, что чревато новыми проблемами, масштаб которых и пути решения едва ли можно определить сегодня с достаточной точностью.
Хозяйственные противоречия, ранее часто принимавшие формы экономических войн и политических конфликтов, представляются вполне разрешимыми при достигнутом уровне цивилизованности. Не менее, а скорее даже более сложной становится иная проблема, связанная с попыткой новых индустриальных стран бросить вызов традиционным лидерам в хозяйственной сфере. Применяя в экономической борьбе экономические же методы, основанные на экспансии материального производства, они провоцируют рост как затрат сырья, материалов и энергии, так и вредного воздействия на окружающую среду, чем ставят под угрозу нормальное функционирование планетарной биосферы. Таким образом, экология становится одним из факторов той нестабильности, которая может ожидать человечество в наступающем столетии.
На пороге XXI века цивилизация сталкивается с реальной угрозой своему существованию, исходящей не от политических факторов, как это имело место раньше, а из противоречий достигнутого уровня экономического развития и стандартов материального благосостояния. Постэкономическая трансформация, первый этап которой начался в наиболее развитых странах Запада в середине 70-х годов, является естественным ответом на такое положение дел. Однако ряд проблем, в частности, экологические, не могут быть автоматически разрешены по мере углубления хозяйственного прогресса. Они требуют организованных усилий по защите окружающей среды со стороны всех национальных правительств и международных организаций и делают "экологическое движение одной из важнейших движущих сил на пути к новой эпохе"135.
В целом, следует констатировать, что начальная стадия постэкономической революции в основном завершена: постиндустриальный мир не только достиг состояния, гарантирующего продолжительное и относительно устойчивое развитие, не только сделал важные шаги на пути к формированию адекватной этому состоянию системы мотивации и совершил целый ряд технологических прорывов, но и радикально обособился от остального мира; тем самым положено начало новому этапу развития цивилизации, содержанием которого, на наш взгляд, станут два важнейших процесса.
С одной стороны, страны, направляющиеся по пути постэкономического развития, испытывают необходимость в поиске и утверждении адекватных новым тенденциям форм их проявления и выражения. Мы подробно проанализировали эту проблему, не сводящуюся, разумеется, к созданию системы неэкономических индикаторов хозяйственного роста или поиску закономерностей, приходящих на смену закону стоимости. Ситуация гораздо более сложна, и должно пройти не одно десятилетие, пока люди, уже сегодня нередко действующие вне экономических форм мотивации, привьют подобные принципы коллективам, компаниям и корпорациям, региональным и центральным правительствам. Этот процесс не может быть простым. Современные диспропорции в стоимостных оценках, в отношениях собственности если и не делают граждан развитых стран богаче, чем они есть на самом деле, то, по крайне мере, создают весьма устойчивую иллюзию их высокого благосостояния. Парадокс, скрывающийся за данным явлением, состоит в том, что люди действительно богаты, но их делает таковыми обладание информацией и знаниями, и это достояние не может адекватно выразиться в совокупности присваиваемых ими материальных благ. Суть нового этапа постэкономической трансформации в значительной мере будет состоять в обеспечении параллельного и непротиворечивого укрепления неэкономической составляющей общественных интересов и формирования системы новых оценок хозяйственных процессов.
С другой стороны, при всей самодостаточности постэкономического сообщества постиндустриальные страны не могут не принимать в расчет тенденций во внешнем мире, представляющихся опасными для эволюционного развертывания современной трансформации. В той или иной степени возникающие проблемы связаны с тем, что развитые страны, все более обосабливающиеся от остального человечества, представляют собой слишком малую его часть и обладают недостаточными хозяйственными, естественными и даже людскими ресурсами для эффективного контроля над всей цивилизацией. При этом природа постэкономического сообщества не предполагает исполнения входящими в него странами каких-либо полицейских функций; напротив, формирующийся социум по своей природе интравертен, и его территориальная ограниченность сопряжена с опасностью неконтролируемого развития событий в других частях земного шара.
С этой точки зрения открывающийся этап должен, по-видимому, стать продолжительным периодом осмысления постэкономическими странами своего места в мире. Наиболее вероятными кажутся нам два варианта дальнейшего развития событий. В соответствии с первым, предпочтительным, часть развивающихся стран, успешно проводящих процесс индустриализации и воспринимающих западный тип социальных ценностей, примкнет к постэкономической цивилизации, обеспечив этому типу социальной организации полное доминирование в мировом масштабе; одновременно постэкономические страны будут искать эффективные способы оказания, целенаправленной помощи населению стран "четвертого мира"; тем самым будут преодолены тенденции к его абсолютному обнищанию и нарастанию риска экологических катастроф в южных регионах планеты.
В случае реализации второго варианта новые индустриальные страны не смогут вступить в сообщество постэкономических держав, которые еще более ускорят свое хозяйственное развитие; в такой, гораздо менее благоприятной, ситуации наиболее развитые государства также будут вынуждены предпринять широкомасштабные действия по поддержанию "четвертого мира", однако в лице индустриализовавшихся стран будут иметь потенциального противника, действия которого (как политические, так и экологические) фактически невозможно контролировать. Следует также предположить и некоторые экстремальные варианты, в рамках которых отдельные не входящие в постиндустриальное сообщество нации могут попытаться совместно противостоять постэкономическому миру (хотя сегодня, в условиях, когда человечество находится в серьезной технологической и хозяйственной зависимости от ведущих держав, подобные варианты не кажутся вполне реальными).

106 - Touraine A. Le retour de l'acteur. Essai de sociologie. P., 1984. P. 88.>
107 - Meadows D.H., Meadows D.L., Renders J. Beyond the Limits. P. XIX.>
108 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 441-442.>
109 - См.: Dicken P. Global Shift. P. 20.>
110 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 73.>
111 - Forester T. Silicon Samurai. P. 199-200, 206.><
112 - Arrighi G. The Long Twentieth Century. P. 334.>
113 - См.: Palat R.A. (Ed.) Pacific-Asia and the Future of the World System. Westport (Ct.), 1993. P. 77-78.>
114 - См.: Krugman P. The Myth of Asia's Miracle. // Foreign Affairs. 1994. No 6. P. 70.>
115 - См.: Smith P. Japan: A Reinterpretation. N.Y., 1997. P. 124.>
116 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 16.>
117 - См.: Gibney F. Stumbling Giants. // Time. 1997. November 24. Р. 55.>
118 - См.: Rohwer J. Asia Rising. P. 211.>
119 - Krugman P. The Myth of Asia's Miracle. P. 70.>
120 - Reich R.B. The Work of Nations. P. 85.>
121 - Rohwer J. Asia Rising. P. 79.>
122 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 45.>
123 - См.: Brockway G.P. The End of Economic Man. P. 245.>
124 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 122-123, 167.>
125 - См.: Greider W. One World, Ready or Not. P. 19.>
126 - См.: Daniels P. W. Service Industries in the World Economy. Oxford (UK) - Cambridge (US), 1993. P. 31.
127 - См.: Garten J. The Big Ten. P. 39.>
128 - См.: De Вопо Е. Serious Creativity. N.Y., 1995. P. 18.>
129 - См.: McRae H. The World in 2020. Р. 77.>
130 - См.: Morrison I. The Second Curve. P. 17, 16.>
131 - См.: Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. P. 198.>
132 - См.: Naisbitt J. Megatrends Asia. P. 180; Drucker on Asia. P. 9.>
133 - См.: Kemenade W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. P. 4, 6-7, 37.>
134 - Morrison I. The Second Curve. P. 99.>
135 - Castells M. The Power of Identity. P. 124.>

Заключение

Проведенный анализ позволяет сформулировать следующие основные выводы.
1. Начавшаяся в конце XX века трансформация слишком фундаментальна для того, чтобы определять ее только как становление постиндустриального или посткапиталистического строя. Она затрагивает уже не индустриальную форму хозяйства, а саму природу человеческой деятельности, структуру и характер предпочтений и ценностей индивида. Отметим, что ни между античным и средневековым обществами, ни между феодализмом и капитализмом не существовало различий подобного масштаба, так как все прежние общественные структуры основывались на господстве материальных интересов, определявших не только закономерности поведения хозяйствующих субъектов, но и источники социальных противоречий и конфликтов.
2. Истории цивилизации уже известны две глобальных эпохи. Первая (архаическая) характеризовалась тем, что люди противостояли силам природы как единый организм, составные элементы которого были объединены не столько осознанными материальными интересами и сознательной совместной деятельностью, сколько примитивными инстинктами самосохранения и выживания. Этот этап развития человеческой цивилизации, охватывавший многие тысячелетия, рассматривается в рамках предлагаемой нами парадигмы как доэкономическая стадия.
Дальнейшее развитие привело к разделению труда, обмену его продуктами, закреплению в различных формах принципа частной собственности, классовому делению общества и эксплуатации. Люди стали сознавать себя представителями определенного класса или общественной группы, занимающими заданное место в общественном производстве и, соответственно, в социальной иерархии. Человечество вступило в экономическую эпоху, продолжающуюся до сих пор.
В рамках первой эпохи интересы человека сводились к непосредственному присвоению предоставляемых природой благ и не получали сколь-либо завершенного социального выражения. Стремления любого человека были вполне тождественны интересам его соплеменников, отличаясь лишь количественно, так как задавались физиологически различными потребностями. Не выделяясь из общинного целого, материальные стремления отдельных индивидов не могли стать основой формирования системы общественных связей.
Вторая эпоха знаменует осознание отдельными индивидами своих материальных интересов как отличных от интересов других людей и общественного целого; начало этому процессу было положено разделением труда и обменом, разнообразившими варианты достижения личного благосостояния. Закономерным следствием индивидуализированного присвоения стало появление собственности, а постоянно воспроизводящееся противостояние индивидов и общественных групп (классов), стремившихся удовлетворить свои материальные стремления за счет ущемления интересов других, оказалось имманентным признаком нового типа социальной структуры. Принимая различные формы - от античного полисного хозяйства до капиталистического строя, - такая организация производства долгое время оставалась в целом соответствующей потребностям общественного развития.
Ее предел обнаружился с достижением социумом такого уровня удовлетворения насущных потребностей составляющих его индивидов, когда стремление к дополнительному материальному богатству не обеспечивает прежнюю динамику хозяйственного прогресса. Уже сегодня основными факторами производства в наиболее развитых постиндустриальных странах становятся информация и знания, а стремление человека к материальному богатству или достижению высокого социального статуса не может заменить его потребности в комплексном развитии собственной личности, в умножении своих умений и способностей.
С каждым последующим поколением новая система мотивации будет получать все более широкое распространение, нематериальные интересы будут становиться доминантой всего хозяйственного и социального развития, что будет означать выход цивилизации в следующую эпоху, которую в этом смысле можно назвать постэкономической.
3. Сопоставимость масштабов перехода между рассматриваемыми тремя эпохами подтверждается следующим важным обстоятельством. Широко распространена точка зрения, согласно которой производственные отношения, а также, более опосредовано, социально-политические процессы определяются в конечном счете технологическим уровнем производства и степенью совершенства общественного хозяйства. Основоположники марксизма сформулировали закон обусловленности производственных отношений уровнем и характером развития производительных сил. В той или иной форме он признается и сегодня. Между тем в тени остается тот факт, что радикальные изменения во всей организации общественного производства становились непосредственным следствием не только качественных изменений в производительных силах, но и связанных с ними глубинных трансформаций психологии людей и мотивации их деятельности.
Переход от архаических общественных форм к новой эпохе был отражением возникшего осознания человеком личного материального интереса, осознания его противостояния интересам других индивидов и общества в целом. Современная же трансформация обусловлена тем, что жажда умножения материального богатства перестает быть основной для человека. В обоих случаях развитие производства определяет возможность изменения человеческого сознания, но именно оно становится непосредственной причиной модернизации производственных отношений.
4. Три основные эпохи прогресса цивилизации могут быть разграничены не только по признаку соотношения индивидуальных интересов, но и по основным видам человеческой деятельности в рамках каждой из них. Деятельность, наиболее распространенную в рамках экономической эпохи, мы называем трудом в собственном смысле слова. Труд обусловлен осознанными материальными интересами человека, ему присущи воспроизводимый характер его условий и результатов, возможность их присвоения и отчуждения.
Предшествовавшая труду форма человеческой деятельности не носила в полной мере осознанного характера, проявляясь в рамках общины как единого целого и воплощая черты человека не как субъекта, противостоящего природе, а как ее естественного элемента. Мы называем это инстинктивной предтрудовой активностью.
Формирующийся же сегодня новый тип хозяйственной активности человека мотивируется надутилитарным образом и не определяется главным образом материальными интересами; в контексте данного исследования он (в достаточной мере условно) обозначается понятием "творчество". Творчество не воплощается в воспроизводимых благах, имеет своим источником интеллектуальный потенциал творящего субъекта, приводит к обретению человеком неотчуждаемых качеств, а обществом - неисчерпаемых ресурсов, которые не могут быть, в отличие от материальных благ, безвозвратно растрачены. Значение творчества в современной экономике наглядно проявляется в широком распространении инновационной деятельности, в ее небывалом влиянии на хозяйственную динамику и позиции отдельных стран в системе мирового хозяйства.
5. Политико-экономический анализ современных хозяйственных тенденций позволяет выделить пять фундаментальных изменений (или составляющих), располагаемых ниже не по степени значимости, а согласно логике постижения их природы и сущности.
Первое из них - научно-техническая революция последних десятилетий, обеспечившая невиданное ранее развитие цивилизации, что выражается не в традиционных показателях производительности, а в резко возросшей реальной власти человека над природой. С начала 80-х годов во всех развитых странах набрали силу тенденции, демонстрирующие, что для устойчивого развития человечества сегодня есть все предпосылки - хозяйственные, экологические и ресурсные, - не говоря уже о возможностях самосовершенствования людей как личностей. Технологические новации, ставшие особенно заметными около тридцати лет назад, и приобретающие сегодня все больший динамизм, представляются нам главной материальной составляющей постэкономической трансформации.
Второй составляющей является начавшаяся деструкция стоимостных отношений и привычных рыночных закономерностей. Радикальное изменение характера и форм организации производительных сил привело к тому, что традиционные воспроизводимые и исчислимые факторы производства начали терять свою ведущую роль, а хозяйственный успех все больше определяется информационными ресурсами, которые не могут быть непосредственно оценены в стоимостных категориях и применение которых зависит не столько от характеристик информационных благ, сколько от способности работающих с ними людей извлечь из них новое знание, которое может двинуть вперед ту или иную отрасль производства.
Погоня за новыми знаниями - неотъемлемая черта современного хозяйства, а поскольку данные ресурсы обладают весьма специфическим характером воспроизводимости и могут эффективно использоваться далеко не всеми субъектами производства, пропорции обмена благ в постэкономическом обществе в большой мере определяются таким параметром, как редкость - редкость продукта, редкость способностей к обработке информации, редкость знаний, редкость оптимального сочетания традиционных и новых факторов производства. В этой связи денежные оценки не могут основываться на затратах труда, земли и капитала и все более определяются индивидуальными предпочтениями потребителей; цена же компаний и корпораций задается зачастую лишь ожидаемыми предпочтениями и ожидаемым характером развития.
В результате оказывается, что сегодня рыночные формы скрывают под собой совершенно иное, нежели прежде, содержание, и с течением времени соответствие между внешней и внутренней сторонами этих отношений безусловно будет восстановлено, хотя пока неизвестно, какие социальные последствия способен вызвать подобный процесс. Разрушение прежней основы стоимостных отношений может быть отмечено в качестве главного направления постэкономической трансформации.
Третья составляющая - диссимиляция собственности, приводящая в том числе и к фактическому устранению с арены социального противостояния традиционного класса капиталистов, а также возникновению новой силы - менеджеров, контролирующих не столько собственность на крупнейшие корпорации, сколько все стороны их производственной деятельности. Возникает специфическая форма собственности - личная собственность на средства производства; в результате потенциальные представители класса наемных работников, способные продуцировать информацию и знания и адекватно действовать в новой хозяйственной ситуации, оказываются субъектами самостоятельной деятельности, что серьезно снижает зависимость, в которой они находились ранее по отношению к традиционным институтам индустриального общества.
Наибольшие успехи демонстрируют информационные консорциумы и корпорации, сумевшие соединить не столько собственность и управление, сколько собственность и творчество, и воплотившие в своих достижениях талант и энергию их создателей и владельцев. В результате конфликт между "трудом" и "капиталом", свойственный индустриальному обществу, преодолевается как за счет деперсонификации капитала, так и за счет обретения работником гораздо больших возможностей маневра, чем прежде, когда вся его свобода сводилась к оптимизации продажи своей рабочей силы. Таким образом, изменение форм и отношений собственности приводит, по мнению автора, к преодолению традиционного классового конфликта экономического общества. Это также одно из основных направлений постэкономической трансформации.
Четвертая составляющая - изменение принципов социальной стратификации. Общество начинает подразделяться на две большие группы, одна из которых может быть названа господствующей, а другая - отчужденной, причем все современные тенденции свидетельствуют о том, что средние слои, служившие на протяжении всего последнего столетия залогом стабильности общества, могут в ближайшие десятилетия "расколоться" под воздействием происходящих процессов, а их представители пополнят высшие и низшие страты общества, обособленность и отчужденность которых друг от друга будет лишь возрастать.
Опасность этого нового противостояния заключается не только в том, что главным критерием отнесения человека к тому или иному социальному слою окажется его способность усваивать и обрабатывать информацию, создавать новое знание, что фактически означает предопределенность занятия человеком заданной социальной ниши, которая вряд ли может быть изменена в течение его жизни, но и в том, что в новых условиях образуется невиданная ранее диспропорция между целями людей и их реальными возможностями. Верхушка общества, главным образом ориентированная не на обретение дополнительных материальных благ, а на получение нового знания, стремящаяся к внутренней удовлетворенности своей деятельностью, будет тем не менее распоряжаться основной частью общественного богатства; в то же время представители низших общественных групп, стремящиеся к обеспечению все более высокого качества жизни через присвоение материальных благ, будут лишены реальной возможности достижения того благосостояния, к которому стремятся.
Характер такого противостояния предопределяет опасность серьезных социальных катаклизмов. К сожалению, сегодня не просматриваются какие-либо тенденции, обещающие возможность бесконфликтного преодоления данного противоречия, которое характеризует еще одно направление постэкономической трансформации.
Наконец, пятой составляющей является фундаментальный социопсихологический сдвиг, с каким никогда ранее не сталкивалось человечество. Когда удовлетворены материальные потребности, когда понятна действительная роль знаний, внутренним побудительным мотивом человека становится его стремление стать совершеннее, чем в настоящий момент расширить свой кругозор и возможности, больше знать и уметь, открыть то, что ранее не было известно, и так далее.
Подобные цели в течение последних десятилетий стали доминирующими для весьма значительной части общества наиболее развитых стран, и последствия этого явления трудно переоценить. Данный переход мы называем переходом от труда как экономически мотивированной деятельности к творчеству, целью и мотивом которого выступает самореализация личности. Он обеспечивает невиданную ранее степень субъективной свободы для тех, кто занят творческой хозяйственной деятельностью. Не будучи всецело подчинены материальным интересам, люди из этой новой социальной категории оказываются не подверженными эксплуатации в традиционном смысле этого слова. В то же время зависимость общества от таких людей и результатов их деятельности становится столь серьезной, что именно им достаются все материальные преимущества современной цивилизации.
Экспансия творческих начал лежит в основе того впечатляющего технического и организационного прогресса, который мы наблюдаем в последние десятилетия; оба процесса развертываются параллельно и дополняют друг друга.
Таким образом, переход от труда к творческой деятельности, совершающийся, по сути дела, на личностном уровне, обеспечивает ныне более значимое воздействие на все стороны общественной жизни, нежели те изменения, которые находятся обычно в поле зрения экономистов и социологов. Становление творчества в качестве детерминанты хозяйственного прогресса представляется основной нематериальной составляющей постэкономической трансформации.
Развитие форм человеческой деятельности и прогресс материального производства предполагают и взаимодополняют друг друга. В условиях господства чисто экономических закономерностей, при абсолютном доминировании материальных интересов и целей технологический прогресс, подобный наблюдаемому сегодня, был бы невозможен; справедливо и обратное: становлению творчества в масштабах и формах, определяющих его как общесоциальное явление, также не суждено было реализоваться, пока большая часть общества не достигла относительно высокого материального благосостояния и не появилась реальная возможность обретения и использования тех информаций и знаний, которые предоставляются технологической революцией.
Итак, можно уверенно утверждать, что технологический прогресс и прогресс социопсихологический, изменения в материальной составляющей современного общества и в сознании тех, кто в наибольшей мере ответственен за соответствующие перемены, идут параллельно. Именно их сочетание и обусловливает непрерывность и динамику постэкономической трансформации.
6. Наиболее важные проблемы, с которыми неизбежно придется столкнуться новому обществу, будут, на наш взгляд, связаны с приведением рыночных методов регулирования общественного производства в соответствие современным нестоимостным оценкам создаваемых благ; с неизбежной унификацией форм и отношений собственности и с устранением потенциальной угрозы социальной стабильности, исходящей от поляризации двух основных общественных групп, составляющих постэкономическое сообщество. При этом отдельные, частные меры, направленные на смягчение остроты возникающих противоречий, не приведут к должным результатам; напротив, они способны лишь затянуть период, в течение которого общество будет находиться в состоянии неопределенности.
Перечисленные проблемы при всей их однопорядковости имеют целый ряд особенностей, обусловливающих различия в подходах к их разрешению. Первая и вторая, связанные с модификацией рыночных отношений и форм собственности, нуждаются в постепенном и контролируемом смягчении, предполагающем в первую очередь недопущение ситуаций, в которых их резкое и неуправляемое разрешение парализует хозяйственный механизм современного общества.
Гораздо сложнее третья проблема, так как она принципиально не может получить в ближайшие десятилетия своего разрешения. Повышение жизненного уровня отчужденного класса, вовлечение его в постэкономическое хозяйство и устранение остроты социальных противоречий возможны только после того, как новое общество станет в полной мере развиваться на собственной основе. Поясним эту мысль примером становления индустриального хозяйства, когда первые столетия развития по капиталистическому пути приводили к бурным и кровавым столкновениям представителей нового господствующего класса с угнетенным большинством, и лишь впоследствии начала проявляться тенденция к повышению благосостояния практически всех членов общества и смягчению классового конфликта.
Сегодня мир стоит на пороге глобального социального изменения; формируется новый класс (а точнее, новая общественная группа), являющийся его движущей силой. Между тем социум, складывавшийся столетиями, невозможно разрушить, и фактор существования в нем огромной массы людей, не готовых к изменениям, не может не сказываться на характере и формах постэкономической трансформации.
Единственный вариант, представляющийся осуществимым и приемлемым, связан с мерами, направленными не столько на включение представителей массы новых отверженных в постэкономические формы хозяйствования, сколько на поддержание приемлемого уровня их жизни, что должно иметь своей целью предотвращение открытого социального конфликта в наиболее богатых странах до тех пор, пока их развитие не станет целиком и полностью базироваться на постэкономической основе. Лишь после завершения такой трансформации появится возможность вернуться к проблеме формирования гомогенного социального организма, и только в этих новых условиях она сможет быть эффективно разрешена.
7. Демассификация социума, которую, как правило, ограничивают лишь распространением индивидуального и мелкосерийного производства, с одной стороны, и модернизацией современного потребления - с другой, в реальности заключается прежде всего в кардинальных изменениях на уровне человеческого сознания, мотивации деятельности и поведения. В таком контексте серьезно модифицируются роль и значение современной технологической революции.
Даже не создавая класса, способного бороться за ниспровержение существующего строя, она порождает в каждом человеке стремления, коренным образом противоречащие характерным для экономической эпохи. Даже не порождая новой теории или идеологии, она привносит в сознание людей иные ценности, модифицирующие структуру мотивов деятельности сильнее, чем десятилетия коммунистической пропаганды. И, наконец, устраняя прежние противоречия, происходящие в наше время изменения неизбежно порождают новые, возникающие не между классами, а между отдельными индивидами. Мы оказываемся свидетелями некоей общественной дезинтеграции, потенциал которой не снижается от того, что она происходит в незаметных поверхностному наблюдению формах.
Сегодня мы переходим из общества, основные закономерности которого лежат в социологической системе координат, к социуму, в котором будут доминировать личностные, психологические связи и отношения. И, разумеется, это новое состояние является более сложным не только как объект познания, но и как объект управления.
8. Особый характер придает современной эпохе то обстоятельство, что о новом, исподволь формирующемся обществе ничего не известно. Если в период разрушения основ феодального строя сменяющие его структуры уже фактически оформились и ожидали лишь политического признания и новых возможностей для своего развития, если в условиях позднего капитализма также было относительно ясно, какие социальные проблемы заключают в себе наибольшую опасность и на каких путях возможно их преодоление, то сегодня ситуация выглядит совершенно иной.
Новых социально-экономических структур в сложившемся виде еще нет; формируются лишь новые индивидуальные системы ценностей и предпочтений, формы и направления эволюции которых не всегда очевидны. При этом сохраняющиеся социальные институты имеют в своих арсеналах лишь те инструменты урегулирования общественных конфликтов и противоречий, которые успешно использовались в прежнюю, экономическую эпоху, а сегодня могут стать не только неэффективными, но и контрпродуктивными.
Сегодня начинается преодоление основ традиционного рыночного хозяйства. Огромное количество благ обменивается на другие без учета тех издержек, которые еще формируют цену на продукцию многих отраслей общественного производства. Переоцененность одних благ и целых отраслей соседствует с недооцененностью других; производительность деятельности, исчисляемая в тех показателях, в каких ее еще возможно исчислить, оказывается, напротив, гораздо более высокой в традиционном секторе, нежели в новейших, перспективных производствах.
Между тем продолжают функционировать рыночные институты, большинство населения всех развитых стран вовлечено в движение фиктивных знаков собственности, а снижение актуальности материальных интересов, связанное со становлением основ нового общества, поддерживается сегодня стабильностью иррациональной системы, обеспечивающей высокий уровень общественного благосостояния, но подточенной изнутри обстоятельствами, которые она вызвала к жизни.
Становится все более очевидной пропасть между работниками интеллектуального труда, получившими доступ к средствам производства и способными противостоять владельцам основных фондов промышленных компаний в качестве равноправных партнеров, и пролетариями, которые, как и ранее, вынуждены продавать предпринимателям свою рабочую силу.
Формы реализации прав собственности становятся все более сложными, а факторы, ограничивающие их, - все более многочисленными; на этом фоне владельцы личной собственности получают такие возможности для совершенствования знаний и технологий, которые при отсутствии общественного контроля могут стать потенциально опасными для социума в целом.
Преодоление эксплуатации уже состоялось в сознании той части общества, которая сумела получить доступ к знаниям - ресурсу сегодня не слишком редкому, но весьма условному и требующему от человека качеств, которые не могут быть приобретены так же легко, как обреталась собственность в эпоху первоначального накопления капитала. По мере усиления ориентации на производство информационных продуктов определяется круг лиц, которые не могут стать субъектами их создания не потому, что они лишены возможности приобрести необходимые для этого технические средства, а поскольку они неспособны усваивать информацию и генерировать новое знание - так сложилась их жизнь, так они были воспитаны и обучены.
9. Постэкономические тенденции имеют место лишь в наиболее развитых в хозяйственном и социальном отношении государствах планеты, причем и там они ограничены определенными сферами хозяйства и социальными слоями. В то же время характер отношений этих стран с внешним миром остается всецело экономическим, так как в большинстве регионов планеты господствует производство индустриальной, а иногда даже аграрной продукции, а отнюдь не создание высокотехнологичных и информационных благ. Таким образом, постэкономическая трансформация протекает в весьма специфической внешней среде, воздействие которой на ее ход также не следует недооценивать. Сегодня для абсолютного большинства человечества постиндустриальные страны со всеми их внутренними конфликтами и противоречиями остаются единым, но чуждым явлением, провозвестниками малознакомых ценностей и ориентиров.
Проблема взаимодействия между постэкономическим и экономическим секторами в глобальном масштабе становится исключительно острой, так как никакие программы сотрудничества и помощи, ориентированные на поддержку третьего мира, не могут дать иных результатов, кроме чисто экономических. Но так же, как в самих развитых странах люди, способные генерировать знания и создавать информационный продукт, не горят желанием трудиться в качестве землекопов, а пополняют относительно замкнутую общность работников интеллектуального труда, противостоящую большинству членов общества, так и в развивающихся странах большинство талантливых специалистов и ученых стремятся влиться в данную группу не у себя на родине, где таковая фактически отсутствует, а в развитых странах. Именно поэтому доля интеллектуального потенциала, сосредоточенная в третьем мире, не превышает сегодня пяти процентов общего интеллектуального потенциала человечества и продолжает снижаться.
Таким образом, формирование границы между работниками интеллектуального груда и остальным обществом происходит не только в рамках отдельных стран, но и во всемирном масштабе, и разрешить данное противоречие только экономическими методами невозможно.
10. Становление основ нового общества вряд ли может идти гладко и беспроблемно. Напротив, социальные катаклизмы, опосредующие его, могут оказаться крайне острыми и опасными. Возможность их возникновения реализуется тогда, когда в какой-либо из областей - в развитии ли рыночных тенденций, в эволюции отношений собственности или же в модернизации социальной структуры - создается ситуация, в которой нарождающееся новое, неэкономическое содержание глубинных хозяйственных и общественных процессов придет в резкое противоречие с сохраняющимися экономическими формами их проявления.
Возникновение такого несоответствия и последующая за ним деструкция соответствующей экономической формы может иметь исключительно тяжелые последствия для всего общественного целого, поскольку это будет означать крах прежнего порядка в условиях отсутствия как реально объединяющих общество принципов, так и центростремительных тенденций, достаточно очевидных даже в экономическую эпоху.
Проблемы обществ, находящихся на пороге постэкономической цивилизации, гораздо более серьезны, чем это может показаться на первый взгляд. Пережив несколько десятилетий относительной социальной гармонии, одержав убедительную победу над коммунистической системой и пользуясь благами уверенного хозяйственного роста, современный западный мир во многих отношениях не готов столкнуться с резким нарастанием социальных противоречий. При этом разделение людей на "материалистов" и "постматериалистов" перестает сегодня быть характерной чертой одних лишь развитых демократий; весь мир оказывается разделенным в первую очередь именно по этому признаку. Основная борьба (как хозяйственная, так и политическая), которая развернется на мировой арене в первой половине следующего столетия, будет, на наш взгляд, направлена на завоевание той или иной страной возможности присоединиться к постэкономическому сообществу.
Все это свидетельствует о том, что ростки возникающего нового социально-экономического устройства находятся во враждебной среде - как в развитых странах, так, в еще большей степени, в рамках цивилизации в целом. Характер их дальнейшего развития, вполне возможно, станет фактором, определяющим прогресс человечества в последующие десятилетия.
11. Можно утверждать, что одной из задач современного общества могло бы стать некоторое замедление целого ряда хозяйственных и социальных процессов, которые наиболее явно расширяют разрыв между глубинными основами социального устройства и экономической формой их проявления. Цель - отдалить возникновение радикального конфликта, способного разрушить социальное равновесие. В этой связи наметим направления дальнейшего анализа в рамках предлагаемой парадигмы.
Прежде всего важно оценить возможности совершенствования существующих экономических структур. Речь идет о том, чтобы избавить их от наиболее фетишизированных и в то же время принимающих фиктивный характер явлений, связанных с современными формами финансового капитала, переоцененностью отдельных компаний и отраслей, непомерной распространенностью знаков собственности, за которыми не стоят реальные элементы общественного богатства.
Продолжающийся два последних десятилетия непропорционально быстрый по сравнению с ростом объемов производства или получаемой прибыли рост денежной оценки акций промышленных и сервисных компаний сам по себе отчасти отражает начавшуюся деструкцию стоимостных принципов обмена. Между тем он представляется исключительно опасным, так как последствия возможного биржевого краха, который в современных условиях неизбежно затронет подавляющее большинство населения развитых западных стран, могут оказаться столь катастрофическими, что полностью затмят всякий оптимизм по поводу становления нерыночного хозяйства.
Стоит также обратиться к вопросу о механизмах, которые могли бы эффективно воздействовать на поведение индивидов, для которых экономические ценности утрачивают прежнее значение. Формирование новых систем социальных отношений, позволяющих центральным институтам общества эффективно управлять индивидуумами, чья деятельность мотивирована надутилитарно, становится важным условием обеспечения на протяжении ближайших десятилетий той социальной стабильности, без которой становление нового общества может оказаться невозможным.
Наконец, следует проанализировать возможности создания эффективной системы противодействия нарастанию нового противостояния, провоцируемого разделенностью общества по принципу материальной и нематериальной мотивированности деятельности его членов на обладающих знаниями и информационными технологиями и лишенных их. Нужно искать оптимальное сочетание экономических методов воздействия на людей с неэкономическими, причем как внутри отдельных постиндустриальных наций, так и во всемирном масштабе.
12. Концепция постэкономического общества подводит к ряду положений, имеющих непосредственное значение с точки зрения анализа актуальных российских проблем. Главное, на наш взгляд, состоит в том, что признание постэкономических тенденций как наиболее фундаментальных и определяющих генеральное направление прогресса человечества логически требует отказа от широко распространенных сейчас идей российской исключительности, от попыток поиска какого-то особого пути и места нашей страны в современном мире. События последнего времени (крах "экономического чуда" в восточно-азиатских государствах, кризис рыночных реформ в самой России) убедительно свидетельствуют о том, что большинство стран, не вошедших в 70-е и 80-е годы в круг постиндустриальных держав, стремительно теряют шансы быстрого "догоняющего" развития.
В свете теории постэкономического общества ясно видно, что нам следовало бы отказаться от всяких иллюзий относительно возможности дальнейшего экономического и социального экспериментирования и приложить максимальные усилия для изучения, а главное, практического восприятия опыта и ценностей стран, наиболее продвинувшихся на пути к постэкономической цивилизации. Только ориентация на движение в русле общецивилизационных законов и тенденций может обеспечить России успешное завершение рыночных и демократических преобразований, минимизацию трудностей переходного периода, а в конечном счете - занятие достойного места в новой мирохозяйственной системе, приобщение к благам и ценностям следующего тысячелетия.

Список литературы

Автономов B.C. Человек в зеркале экономической теории (очерк истории западной экономической мысли). - М.: Наука, 1993.

Автономов B.C. Эволюция концепций экономического субъекта в буржуазной политической экономии. // Экономика и математические методы, 1995, №2.

Автономов B.C. "Рыночное поведение": рациональный и этический аспекты. // МЭиМО, 1997, №12.

Ананьин О.И. Экономическая теория: кризис парадигмы и судьба научного сообщества. // Вопросы экономики, 1992, №10.

Аникин А.В. Юность науки: жизнь и идеи мыслителей-экономистов до Маркса. - М.: Политиздат, 1985.

Батищев Г.С. Введение в диалектику творчества. СПб., 1997.

Батищев Г.С. Диалектика творчества. М., 1984. Рукопись депонирована в ИНИОН АН СССР №18609.

Батищев Г.С. Диалектический характер творческого отношения человека к миру. Диссертация на соискание ученой степени доктора философских наук. М., ИФ АН СССР, 1989.

Бережной Н.М. Проблема человека в трудах К.Маркса. - М.: Высшая школа, 1981.

Бланки Л.О. Избранные произведения. М., 1952.

Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. - М.: Дело, 1994.

Брагинский С.В., Певзнер Я.А. Политическая экономия: дискуссионные проблемы, пути обновления. - М.: Мысль, 1991.

Бруннер К. Представление о человеке и концепция социума: два подхода к пониманию общества. // THESIS: Теория и история экономических и социальных институтов и систем. 1993, №3.

Бузгалин А.В. Переходная экономика. Курс лекций по политической экономии. - М.,1994.

Бузгалин А.В., Колганов А.В. Социалистические революции XXI века. // Свободная мысль, 1996, №7.

Васильчук Ю.А. Трансформация потребностей - развитие личности и общества. // ПОЛИС, 1994, №5.

Васильчук Ю.А. Постиндустриальная экономика и развитие человека. // МЭиМО, 1997, №9, 10.

Вейтлинг В. Гарантии гармонии и свободы. М., 1952.

Вильховченко Э.О. Новое в культуре труда, производстве, компании (К социальным и гуманистическим ориентирам экономики). // МЭиМО, 1994, №12; 1995, №3.

Вильховченко Э.О. Социально-профессиональное развитие человека в производстве передовых стран. // МЭиМО, 1997, №8, 9.

Гоббс Т. Левиафан. М., 1898.

Гребнев Л.С. Человек в экономике: теоретико-методологический анализ. Диссертация на соискание ученой степени доктора экономических наук. М., 1993.

Григорьян Б.Г. Проблема философского осмысления научного знания о человеке // Человек в системе наук (под ред. И.Т.Фролова). - М., Наука, 1989.

Гэлбрейт Дж. К. Новое индустриальное общество. М., 1969.

Дилигенский Г.Г. К новой модели человека // МЭиМО, 1989, №9.

Дилигенский Г.Г. Социально-политическая психология. - М., Наука, 1994.

Ельмеев В.Я. Воспроизводство общества и человека. - М.: Мысль, 1988.

Заславская Т.И., Рывкина Р.В. Социология экономической жизни: очерк теории, Новосибирск: Наука, 1991.

Завгородняя М. Выкуп предприятия рабочими во Франции. // МЭиМО, 1995, №7.

Зотов В.В. О роли концепции экономического человека в постановке проблемы мотивации. // Мотивация экономической деятельности. Сборник трудов ВНИИСИ, 1988, вып. 11.

Изложение учения Сен-Симона. М. Пг., 1923.

Капелюшников Р.И. В наступлении - Homo oeconomicus. // МЭиМО, 1989, № 4.

Капитализм и рынок: экономисты размышляют (под ред. В.И.Кузнецова, И.М.Осадчей). - М., Наука, 1993.

Китов А.И. Экономическая психология. - М., Экономика, 1987.

Козлова К.Б. Институционализм в американской политической экономии: идейно-теоретические основы либерального реформизма. - М.: Наука. 1987.

Козлова К.Б., Энтов P.M. Теория цены. - М.: Мысль, 1972.

Конт О. Дух позитивной философии. СПб., 1910.

Кочеврин Ю.Б. Неоклассическая теория производства и распределения. // МЭиМО, 1987, № 10.

Кочетов Э. Неоэкономика - новая цивилизационная модель экономического развития и Россия. // МЭиМО, 1997, №3.

Красильщиков В.А. Превращение доктора Фауста (развитие человека и экономический прогресс Запада). - М.: Таурус, 1994.

Крутова О.Н. Проблема человека в социальной философии марксизма. - М.: Наука, 1990.

Макашева Н.А. Этические основы экономической теории. - М.: ИНИОН, 1993.

Малахов С.В. Основы экономической психологии. - М.: Институт экономической политики, 1992.

Мамардашвили М.К. Как я понимаю философию. - М.: Прогресс, 1992.

Марцинкевич В.И. США: человеческий фактор и эффективность экономики. - М.: Наука, 1991.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 1.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 2.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 3.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 4.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 8.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 13.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 16.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 19.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 20.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 21.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 23.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 24.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 25, ч. I.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 25, ч. II.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 26, ч. I.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 35.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 42.

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения, 2-е изд., т. 47.

Медведев В.А. Великий Октябрь и современный мир. // Коммунист, 1988, №2.

Межуев В.М. Культура как объект познания. // Философские проблемы культуры. М., 1984.

Милль Дж.Ст. О.Конт и позитивизм. СПб., 1906.

Милль Дж.Ст. О свободе. Лейпциг, 1861.

Милль Дж.Ст. Право труда. // Милль Дж.Ст. Рассуждения и исследования политические, философские и экономические. Вып. 2. СПб., 1865.

Милль Дж.Ст. Система логики, силлогистической и индуктивной. М., 1899.

Мирошник И., Гаврилин Е. Индивид, личность, постиндустриальное общество. // Свободная мысль, 1996, №7.

Монополистический капитализм в поисках новых концепций экономической и социальной политики (под ред. И.М.Осадчей), - М., ИМЭМО, 1983.

Наумова Н.Ф. Социологические и психологические аспекты целенаправленного поведения. - М.: Наука, 1991.

Неклесса А. Геометрия экономики. // МЭиМО, 1996, №10.

Нуреев P.M. Предпосылки новой экономической парадигмы: онтология и гносеология. // Вопросы экономики, 1993, № 4.

Осадчая И.М. Консерватизм против реформизма. - М.: Мысль, 1984.

Осипов Ю.М. Опыт философии хозяйства. - М.: Изд-во МГУ, 1990.

Осипов Ю.М. Основы теории хозяйственного механизма. М.: Изд-во МГУ, 1994.

Плетников Ю.К. Формационная и цивилизационная триады. // Свободная мысль, 1998, №3.

Полетаев А.В. Клиометрика - новая экономическая история - историческая экономика. // Истоки: вопросы истории народного хозяйства и экономическая мысль. - М.: Экономика, 1989, вып. 1.

Положительная философия Огюста Конта в изложении доктора Робинэ. СПб., 1898.

Попов В.Д. Психология и экономика. - М., Советская Россия, 1989.

Радаев В.В. Что изучает экономическая социология. // Российский экономический журнал, 1994, №9.

Руссо Ж.-Ж. Рассуждение о начале и основаниях неравенства между людьми. СПб., 1907.

Сен-Симон А. де. Избранные сочинения, тт. 1 - 2, М.-Л., 1948-1949.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962.

Смит А. Теория нравственных чувств. СПб., 1895.

Тюрго А.-Р.Ж. Рассуждение о всеобщей истории. // Избранные философские произведения. М., 1937.

Шефтсбери Э.Э.К. Моралисты. // Шефтсбери Э.Э.К. Эстетические опыты. М., 1975.

Фофанов В.П. Экономические отношения и экономическое сознание. - Новосибирск, Наука, 1979.

Фурье Ш. Избранные сочинения, тт. 1 - 2, М., 1951.

Честертон Г.К. Вечный человек. М., 1991.

Экономическая теория на пороге XXI века. / Под ред. Осипова Ю.М., Пуляева В.Т., СПб, 1996.

Эльянов А.Я. Россия на пути в техногенную цивилизацию: мирохозяйственный аспект. // МЭиМО, 1996, №11, 12.

Энтов P.M., Автономов B.C. Р.Солоу и развитие теории экономического роста. // МЭиМО, 1996, №8.

Юм Д. Исследование о принципах морали. // Сочинения. Т. 2. М., 1965.

Юм Д. О совершенствовании в искусствах. // Хатчесон Фр., Юм Д., Смит Ад. Эстетика. М., 1973.

Юм Д. Трактат о человеческой природе. // Сочинения. Т. 1. М., 1965.

Яковец Ю.М. Формирование постиндустриальной парадигмы: истоки и перспективы. // Вопросы философии, 1997, №1.

Adams F.T., Hansen G.B. Putting Democracy to Work: A Practical Guide for Starting and Managing Worker-Owned Businesses. San Francisco, 1992.

Afheldt H. Wohlstand fuer niemand? Muenchen, 1994.

Arendt H. The Human Condition. N.Y., 1959.

Arrighi G. The Long Twentienth Century. Money, Power and the Origins of Our Times. L. - N.Y., 1994.

Aron R. 28 Lectures on Industrial Society. L., 1968.

Aron R. The Industrial Society. Three Lectures on Ideology and Development. N.Y. - Wash., 1967.

Arrow K. The Economics of Information. // Dertouzos M.L., Moses J. (Eds.) The Computer Age: A Twenty-Year View. Cambridge, Mass., 1979.

Arrow K. The Production and Distribution of Knowledge. // Silverberg G., Soete L. The Economics of Growth and Technical Change: Technology, Nations, Agents. Aldershot - Brookfield (Vt.), 1994.

Bahro R. The Alternative. L., 1978.

Bahro R. From Red to Green. L., 1984.

Bailin Sh. Achieving Extraordinary Ends. An Essay on Creativity. Dordrecht, 1988.

Barglow R. The Crisis of the Self in the Age of Information. L. - N.Y., 1994.

Barrom I., Curnow R. The Future with Microelectronics. L., 1979.

Baud M.-F. Market Globalization // UNESCO Courier. 1996. №11.

Baudrillard J. La Societe de consommation. P., 1970.

Baudrillard J. L'Echange simbolique et la mort. P., 1976.

Baudrillard J. In the Shadow of the Silent Majorities or, The End of the Social, and Other Essays. N.Y., 1983.

Baudrillard J. The Mirror of Production. // Baudrillard J. Selected Writings. Cambridge, 1988.

Baudrillard J. America. L.-N.Y., 1988.

Baudrillard J. Symbolic Exchange and Death. L. - Thousand Oaks, 1995.

Baudrillard J. Selected Writings. Cambridge, 1996.

Baudrillard J. The Transparency of Evil. Essays on Extreme Phenomena. N.Y., 1996.

Bauman Z. Modernity and Ambivalence. Cambridge, 1991.

Bauman Z. Intimations of Postmodernity. L. - N.Y., 1994.

Beck U. Risk Society. Towards a New Modernity. L. - Thousand Oaks, 1992.

Becker G.S. Human Capital. A Theoretical and Empirical Analysis with Special Reference to Education. 3rd ed. Chicago - L., 1993.

Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. A Venture in Social Forecasting. N.Y., 1973.

Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1976.

Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. N.Y., 1996.

Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. N.Y., 1976.

Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. 20th Anniversary Edition. N.Y., 1996.

Bell D. The Idea of a Social Report. // The Public Interest. N.Y., 1969. №15.

Bell D. Notes on the Post-Industrial Society // The Public Interest. 1967. №6-7.

Bell D. The Social Framework of the Information Society. Oxford, 1980.

Bell D. Sociological Journeys. Essays 1960 - 1980. L., 1980.

Bell D. The Third Technological Revolution and Its Possible Socio-Economic Consequences // Dissent. Vol. XXXVI. №2. Spring 1989.

Bell D. The World and the United States in 2013. N.Y., 1987.

Bellah R, et al. Good Society. N.Y., 1985.

Beniger J.R. The Control Revolution. Technological and Economic Origins of the Information Society. Cambridge (Ma.) - L., 1994.

Berger P.L. The Capitalist Revolution. Fifty Propositions About Prosperity, Equality, and Liberty. Aldershot, 1987.

Bernstein R., Munro R.H. The Coming Conflict with China. N.Y., 1997.

Berreman G.D. (Ed.) Social Inequality. Comparative and Development Approaches. Berkeley (Ca.), 1981.

Bertens H. The Idea of the Postmodern: A History. L.-N.Y., 1995.

Best F. Technology and the Changing World of Work // The Futurist. Vol. XVIII. 1984. №2. April.

Best S., Kellner D. Postmodern Theory: Critical Interrogations. Houndsmill - L, 1991.

Bezold C., Carlson R., Peck J. The Future of Work and Health. Dover - L., 1986.

Bishop M., Kay J. Does Privatization Work? Lessons from the UK. L., 1988.

Blasi J.R., Kruse D.L. The New Owners: The Mass Emergence of Employee Ownership in Public Companies and What It Means to American Business. N.Y., 1991.

Block F. Postindustrial Possibilities. A Critique of Economic Discourse. Berkeley - Los Angeles, 1990.

Bocock R. Consumption. L. - N.Y., 1993.

Bonefeld W., Holloway J. (eds.) Post-Fordism and Social Forms. Houndmills - L., 1991.

Bono E., de. Serious Creativity. Using the Power of Lateral Thinking to Create New Ideas. N.-Y., 1995.

Boulding K. The Meaning on the XXth Century: The Great Transition. N.Y., 1964.

Boyer R. (ed.) The Search for Labour Market Flexibility. Oxford, 1986.

Boyett J.H., Boyett J.T. Behind Workplace 2000. Essential Strategies for the New American Corporation. N.Y., 1996.

Boyett J.H., Conn H.P. Maximum Performance Management. Oxford, 1995.

Boyle J. Shamans, Software and Spleens: Law and the Construction of the Information Society. Cambridge (Ma.) - L., 1996.

Branscomb A.W. Who Owns Information? From Privacy to Public Access. N.Y., 1994.

Braudel F. Civilisation and Capitalism, XVth - XVIIIth century. Vol. 1 - 3. L., 1985.

Braudel F. Civilisation materielle, economie et capitalisme, XVe - XVIIIe siecle. T. 1 - 3. P., 1979.

Braudel F. A History of Civilisations. L., 1995.

Braudel F., Labrousse E. (Eds.) Histoire economique et social de la France. T. III. P., 1993.

Braun Ch.-F., von. The Innovation War. Industrial R&D... the Arms Race of the 90s. Upper Saddle River (N.J.), 1997.

Brauner J., Bickmann R. Cyber Society. Das Realszenario der Informationsgesellschaft: Die Kommunikationsgesellschaft. Duesseldorf- Muenchen, 1996.

Briggs A., Snowman D. (Eds.) Fins de Siecle. How Centuries End 1400-2000. New Haven (Ct.) - L, 1996.

Brown L.R., Flavin Ch., French H., et al. State of the World 1997. A Worldwatch Institute Report on Progress Toward a Sustainable Society. N.Y. - L., 1997.

Brockway G.P. The End of Economic Man. N.Y.-L., 1995.

Brooking A. Intellectual Capital. L., 1996.

Brzezinski Zb. Between Two Ages. N.Y., 1970.

Brzezinski Zb. Out of Control: Global Turmoil on the Eve of the 21st Century. N.Y., 1993.

Buecher K. Die Entstehung der Volkswirtschaft. Tuebingen, 1911.

Burns T. The Rationale of the Corporate System. N.Y., 1969.

Calvez J.-Y. Necessite du travail. Disparition d'une valeur ou redfinition? P., 1997.

Cannon T. Corporate Responsibility. L., 1992.

Cannon T. Welcome to the Revolution. Managing Paradox in the 21st Century. L., 1996.

Carnoy M., Castells M., Cohen S.S., Cardoso F.H. The New Global Economy in the Information Age: Reflections on Our Changing World. University Park (Pa.), 1993.

Casey C. Work, Self and Society. After Industrialism. L. - N.Y., 1995.

Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 1: The Rise of the Network Society. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1996.

Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 2: The Power of Identity. Malden (Ma.) - Oxford (UK), 1997.

Castells M. The Information Age: Economy, Society and Culture. Vol. 3: End of Millenium. Malden (Ma.) - Oxford, 1998.

Castells M. The Informational City: Informational Technology, Economic Restructuring and the Urban-Regional Process. Oxford, 1989.

Castoriadis C. Gesellschaft als imaginaere Institution. Entwurf einer politischen Philosophie. Frankfurt am Main, 1984.

Caufield C. Masters of Illusion. The World Bank and the Poverty of Nations. N.Y., 1997. Chesterton G.K. St. Thomas Aquinas. N.Y., 1933.

Clark D. Post-Industrial America: a Geographical Perspective. N.Y.-L., 1985.

Clement W., Myles J. Relations of Ruling: Class and Gender in Postindustrial Societies. Montreal, 1994.

Cobb C., Halstead Т., Rowe J. Redefining Progress: The Genuine Progress Indicator, Summary of Data and Methodology. San Francisco, 1995.

Comte A. Cours de philosophie positive. T. 1. P., 1864.

Comte A. Cours de philosophie positive. T. 4. P., 1869.

Comte A. A General View on Positivism. L., 1898.

Comte A. Opuscules de philosophie sociale. 1819-1828. P., 1883.

Condorcet J.-A., de. Esquisse d'un tableau historique des progres de 1'esprit humain. P., 1969.

Connor S. Postmodernist Culture. An Introduction to Theories of the Contemporary. Oxford (UK) - Cambridge (USA), 1995.

Coomaraswamy A. (Ed.) Essays in Post-Industrialism: A Symposium of Prophecy Concerning the Future of Society. L., 1914.

Copeland Т., Koller Т., Murrin J. Valuation. Measuring and Managing the Value of Companies. N.Y., 1996.

Costanza R. (Ed.) Ecological Economics. The Science and Management of Sustainability. N.Y., 1991.

Coulson-Thomas C. The Future of the Organisation. Achieving Excellence through Business Transformation. L., 1997.

Cox R.W., Sinclair T.I. Approaches to World Order. Cambridge, 1996.

Crawford R. In the Era of Human Capital. The Emergence of Talent, Intelligence, and Knowledge as the Worldwide Economic Force and What it Means to Managers and Investors. L. - N.Y., 1991.

Crook S., Pakulski J., Waters M. Postmodernisation. Change in Advanced Society. L., 1993.

Dahrendorf R. Class and Class Conflict in Industrial Society. Stanford, 1959.

Dahrendorf R. The New Liberty: Survival and Justice in a Changing World. L., 1975.

Dahrendorf R. The Modern Social Conflict. An Essay on the Principles of Liberty. Berkeley - L.A., 1990.

Daniels P.W. Service Industries in the World Economy. Oxford (UK) - Cambridge (US), 1993.

Daly H.E., Cobb J.B., Jr. For the Common Good. Boston, 1989.

Davidson J.D., Lord William Rees-Mogg. The Sovereign Individual. N.Y., 1997.

Dertouzos M.L., Moses J. (Eds:) The Computer Age: A Twenty-Year View. Cambridge, Mass., 1979.

Dicken P. Global Shift: The Internationalization of Economic Activity. L., 1992.

Dickson D. The New Politics of Science. N.Y., 1984.

Dimbleby J. The Last Governor. Chris Patten and the Handover of Hong Kong. L., 1997.

Dizard W. The Coming of Information Age. N.Y., 1982.

Dopsch A. Naturalwirtschaft und Geldwirtschaft in der Weltgeschichte. Wien, 1930.

Dopsch A. Economie-nature et economie-argent dans l'histoire mondiale. P., 1932.

Dordick H.S., Wang G. The Information Society: A Retrospective View. Newbury Park (Ca.) - L., 1993.

Drucker on Asia. A Dialogue Between Peter Drucker and Isao Nakauchi. Oxford, 1997.

Drucker P.F. The Age of Discontinuity: Guidelines to Our Changing Society. New Brunswick (US) - L., 1994.

Drucker P.F. Post-Capitalist Society. N.Y., 1993.

Drucker P.F. Concept of the Corporation. New Brunswick - L., 1993.

Drucker P.F. Managing in Turbulent Times. Oxford, 1993.

Drucker P.F. Managing the Non-Profit Organization. Practicies and Principles. Oxford, 1994.

Drucker P.F. The Changing World of the Executive. Oxford, 1995.

Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. Oxford, 1995.

Drucker P.F. Managing in a Time of Great Change. Oxford, 1997.

Drucker P.F. Landmarks of Tomorrow. New Brunswick (USA) - L., 1996.

Drucker P.F. The New Realities. Oxford, 1996.

Duchin F., Lange G.-M., et al. The Future of the Environment. Ecological Economics and Technological Change. N.Y. - Oxford, 1994.

Dunning J. Multinational Enterprises in a Global Economy. Wokingham, 1993.

Durso G., Rothblatt R. Stock Ownership Plans Abroad. // Rosen C., Young K.M. (Eds.) Understanding Employee Ownership. N.Y., 1991.

Edvinsson L., Malone M. S. Intellectual Capital. Realizing Your Company's True Value by Finding Its Hidden Roots. N.Y., 1997.

Ellul J. The Technological Society. N.Y., 1964.

Englisch A. Der Papst will den Euro und sein eigenes Geld. // Welt am Sonntag. 1997. Juli 6.

Etzioni A. The Active Society. N.Y., 1968.

Etzioni A. A Responsive Society: Collected Essays on Guilding Deliberate Social Change. San Francisco, 1991.

Etzioni A. The Spirit of Community. The Reinvention of American Society. N.Y., 1993.

Etzioni A. The New Golden Rule. Community and Morality in a Democratic Society. N.Y., 1996. L'Europe en chiffres. Paris, 1995.

Etzioni-Halevy E., Etzioni A. (Eds.) Social Change: Sources, Patterns, and Consequences. N.Y., 1973.

Faunce W.A. Problems of an Industrial Society. San Francisco, 1968.

Featherstone M. Consumer Culture and Post-Modernism. L., 1991.

Forester T. High-Tech Society. The Story of the Information Technology Revolution. Cambridge (Ma.), 1988.

Forester T. Silicon Samurai. How Japan Conquered the World's IT Industry. Cambridge (Ma.) - Oxford, 1993.

Forse M., Langlois S. (Eds.) Tendances comparees des societes post-industrielles. P.,1995.

Foucault M. The Order of Things. An Archaeology of Human Sciences. N.Y., 1994.

Fourastier J. Le grand espoir du XXe siecle. P., 1949.

Frankel B. The Post-Industrial Utopians. Madison (Wi.), 1987.

Freund W. Modernus und andere Zeitbegriffe des Mittelalters. Koeln, 1957.

Friedson E. Professionalism Reborn. Theory, Prophecy, and Policy. Cambridge, 1994.

Fromm E. The Sane Society. L., 1991.

Fukuyama F. The End of History and the Last Man. L. - N.Y., 1992.

Fukuyama F. Trust. The Social Virtues and the Creation of Prosperity. N.Y., 1996.

Furnham A. Personality at Work. L. - N.Y., 1992.

Galbraith J.K. The Affluent Society. L. - N.Y., 1991.

Galbraith J. K. The New Industrial State. L., 1991

Galbraith J.K. The Culture of Contentment. L., 1992.

Galbraith J.K. The Good Society: The Human Agenda. Boston - N.Y., 1996.

Garten J.E. The Big Ten. The Big Emerging Markets and How They Will Change Our Lives. N.Y., 1997.

Gates B. The Road Ahead. N.Y. - L., 1996.

Gellner E. Postmodernism, Reason and Religion. L., 1992.

Gershuny J. Post-Industrial Society: The Myth of the Service Economy // Futures. 1977. Vol. 9. №2.

Geus A., de. The Living Company. Boston, 1997.

Gibson R. (ed.) Rethinking the Future. L., 1997.

Giddens A. The Consequences of Modernity. Cambridge, 1995.

Giddens A. The Constitution of Society. Outline of the Theory of Structuration. Cambridge, 1997.

Glaser H. Das Verschwinden der Arbeit. Die Chancen der neuen Taetigkeitsgesellschaft. Duesseldorf, 1988.

Gordon E.E., Morgan R.R., Ponticell J.A. Futurework. The Revolution Reshaping American Business. Westport (Ct.) - L., 1994.

Gore A. Earth in the Balance: Forging a New Common Purpose. L., 1992.

Gorz A. Farewell to the Working Class: An Essay on Post-Industrial Socialism. L.,1982.

Gorz A. Paths to Paradise: On the Liberation from Work. L., 1985.

Gregory C.A. Gifts and Commodities. Norwich, 1982.

Greider W. One World, Ready or Not. The Manic Logic of Global Capitalism. N.Y., 1997.

Illich I. The Tools for Conviviality. L., 1985.

Inglehart R. The Silent Revolution: Changing Values and Political Styles Among Western Publics. Princeton, 1977.

Inglehart R. Culture Shift in Advanced Industrial Society. Princeton (NJ), 1990.

Inglehart R. Modernization and Postmodernization. Cultural, Economic, and Political Change in 43 Societies. Princeton, 1997.

Jackson T., Marks N. Measuring Sustainable Economic Welfare. Stockholm, 1994.

Jaques E. Creativity and Work. Madison (Ct.), 1990.

Jaques E. Work, Creativity and Social Justice. N.Y., 1970.

Jameson F. Post-Modernism, or The Cultural Logic of Late Capitalism. L., 1992.

Jenkins C., Sherman B. The Collapse of Work. L., 1979.

Jessop B. Fordism and Post-Fordism: Critique and Reformulation // Storper M., Scott A. J. (eds.) Pathways to Industrialisation and Regional Development. L., 1992.

Johnson M. Managing in the Next Millenium. Oxford, 1996.

Habermas J. Toward a Rational Society. Boston, 1971.

Habermas J. The Structural Transformation of the Public Sphere. Cambridge (Ma.), 1991.

Habermas J. Knowledge and Human Interests. Boston, 1994.

Habermas J. The Philosophical Discourse of Modernity. Cambridge, 1995.

Hage J., Powers Ch.H. Post-Industrial Lives: Roles and Relationships in the 21st Century. Newbury Park (Ca.), 1992.

Hale R., Whitlam P. Towards the Virtual Organization. L. - N.Y., 1997.

Hall R. H. Sociology of Work: Perspectives, Analyses, and Issues. Thousand Oaks - L., 1994.

Hammer H. Beyond Reengineering. How the Process-Centered Organization is Changing Our Work and Our Lives. N.Y., 1996.

Hampden-Turner Ch., Trompenaars F. Mastering the Infinite Game. How East Asian Values are Transforming Business Practices. Oxford, 1997.

Handbook of International Trade and Development Statistics, United Nations Conference on Trade and Development, 1993.

Handy Ch. Understanding Organizations. 4th ed. L., 1993.

Handy Ch. The Age of Unreason. L., 1995.

Handy Ch. The Future of Work. A Guide to a Changing Society. Oxford, 1995.

Handy Ch. Beyond Certainty. The Changing Worlds of Organisations. L., 1996.

Handy Ch. Finding Sense in Uncertainty // Gibson R. (ed. ) Rethinking the Future. L., 1997.

Handy Ch. The Hungry Spirit. Beyond Capitalism - A Quest for Purpose in the Modern World. L., 1997.

Harvey D. The Condition of Postmodernity. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1995.

Heilbroner R.L. Business Civilisation in Decline. N.Y. - L., 1976.

Heilbroner R.L. Behind the Veil of Economics. Essays in Worldly Philosophy. N.-Y. - L.,1988.

Heilbroner R. 21st Century Capitalism. N.Y. - L., 1993.

Heilbroner R. Visions of the Future. The Distant Past, Yesterday, Today, Tomorrow. N.Y. - Oxford, 1995.

Heller A., Feher F. The Postmodern Political Condition. Cambridge, 1988.

Hildebrand B. Die Nationaloekonomie der Gegenwart und Zukunft. Frankfurt am Main, 1984.

Horowitz I.L. Communicating Ideas: The Crisis of Publishing in a Post-Industrial Society. N.Y., 1986.

Hudson W.J. Intellectual Capital: How to Build It, Enhance It, Use It. N.Y., 1993.

Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y., 1996.

Kadlec D. Wall Street's Doomsday Scenario. // Time. 1997. August 11.

Kahn H. Forces for Change in the Final Third of the Twentieth Century. N.Y., Hudson Institute, 1970.

Kahn H., Brown W., Martell L. The Next 200 Years. A Scenario for America and the World. N.Y., 1971.

Kahn H., Wiener A. The Year 2000. A Framework for Speculation on the Next 33 Years. L., 1967.

Kantor D. Understanding Capitalism. How Economies Work. L. - N.Y., 1995.

Kaplinsky R. Automation. L. - N.Y., 1984.

Katz R.L. The Information Society: An International Perspective. N.Y., 1988.

Kemenade W., van. China, Hong Kong, Taiwan, Inc. N.Y., 1997.

Kennedy P. Preparing for the Twenty-First Century. L., 1994.

Kessler-Harris A., Silverman B. Beyond Industrial Unionism // Silverman B., Vogt R., Yanovitch M. (Eds.) Double Shift: Transforming Work in Post-Socialist and Post-Industrial Societies: a US - Post-Soviet Dialogue. Armonk (N.Y.), 1993.

Kleinberg B.S. American Society in the Postindustrial Age: Technocracy, Power and the End of Ideology. Columbus (Oh.), 1973.

Kolko J. Restructuring the World Economy. N.Y., 1988.

Kotter J.P. The New Rules. How to Succeed in Today's Post-Corporate World. N.Y., 1995.

Kuhn J. W., Shriver D. W., Jr. Beyond Success. Corporations And Their Critics in the 1990s. N.Y. - Oxford, 1991.

Kumar K. From Post-Industrial to Post-Modern Society. New Theories of the Contemporary World. Oxford (UK) - Cambridge (USA), 1995.

Kuttner R. Everything for Sale: The Virtues and Limits of Market. N.Y., 1997.

Lash S. Sociology of Postmodernism. L. - N.Y., 1990.

Lash S., Urry J. Economies of Signs and Space. L. - Thousand Oaks, 1994.

Lash S. Postmodernism as Humanism ? // Turner B.S. (Ed.) Theories of Modernity and Postmodernity. L. - Thousand Oaks, 1995.

Lash S., Urry J. The End of Organized Capitalism. Cambridge, 1996.

Lichtheim G. The New Europe: Today and Tomorrow. N.Y., 1963.

Linstone H.A., Mitroff I.I. The Challenge of the 21st Century. Albany (NY), 1994.

Lipietz A. Towards a New Economic Order. Postfordism, Ecology and Democracy. Cambridge, 1992.

Lipset S.M. (Ed.) The Third Century. America as a Post-Industrial Society. Chicago, 1979.

List F. Das nationale System der politischen Oekonomie. Berlin, 1982.

Lyon D. The Information Society. Cambridge, 1996.

Lyotard J.-F. La Condition postmoderne. P., 1979.

Lyotard J.-F., Thebaud J.-L. Just Gaming. Minneapolis (Mi.), 1985.

Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. Correspondence 1982 - 1985. Minneapolis (Mi.) - L., 1993.

Machlup F. The Production and Distribution of Knowledge in the United States. Princeton, 1962.

Machlup F., Mansfield U. (Eds.) The Study of Information. N.Y., 1983.

Machlup F. Knowledge: Its Creation, Distribution and Economic Significance. Vol. I - III. Princeton (NJ), 1984.

Mandel M. The High-Risk Society. Peril and Promise in the New Economy. N.Y., 1996.

Marcuse H. One-Dimensional Man. Studies in the Ideology of Advanced Industrial Society. L., 1991.

Marshall A. Principles of Economics. Vol. 1. L., 1961.

Martin W.J. The Global Information Society. N.Y., 1995.

Maslow A. H. Motivation and Personality. N.Y., 1970.

Masuda Y. The Information Society as Post-Industrial Society. Wash., 1981.

Mauss M. The Gift: Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies. L., 1970.

Maynard H.B., Mehrtens S.E. The Fourth Wave. Business in the 21st Century. San Francisco, 1996.

McRae H. The World in 2020. Power, Culture and Prosperity: A Vision of the Future. L., 1995.

McTaggart J.M., Kontes P.W., Mankins M.C. The Value Imperative. Managing for Superior Shareholder Returns. N.Y., 1994.

Meadows D.H., Meadows D.L., Randers J. Beyond the Limits: Global Collapse or a Sustainable Future? L., 1992.

Mendels F.F. Proto-Industrialisation: The First Phase of the Industrialisation Process // Journal of Economic History. 1972. Vol. 32.

Meszaros I. Beyond Capital. Towards a Theory of Transition. L., 1995.

Mill J.St. On Liberty and Other Writings. Cambridge, 1995.

Morris-Suzuki T. Beyond Computopia. L. - N.Y., 1988.

Morrison R. We Build the Road as We Travel. Philadelphia, 1991.

Morrison I. The Second Curve. Managing the Velocity of Change. L., 1996.

Moschella D.C. Waves of Power. Dynamics of Global Technological Leadership 1964 - 2010. N.Y., 1997.

Mulgan G.J. Communication and Control: Networks and the New Economics of Communication. Oxford, 1991.

Naisbitt J. Megatrends. The New Directions, Transforming Our Lives. N.Y., 1984.

Naisbitt J., Aburdene P. Megatrends 2000. Ten New Directions For the 1990's. N.Y., 1990.

Naisbitt J. Global Paradox. N.Y., 1995.

Naisbitt J. Megatrends Asia. The Eight Asian Megatrends that are Changing the World. L., 1996.

Naisbitt J. From Nation States to Networks // Gibson R. (ed.) Rethinking the Future. L., 1997.

Nelson J.I. Post-Industrial Capitalism. Exploring Economic Inequality in America. Thousand Oaks (Ca.) - L., 1995.

Nicholson W. Microeconomic Theory: Basic Principles and Extensions. Fort Worth, 1995.

Nonaka I., Takeuchi H. The Knowledge-Creating Company. N.Y. - Oxford, 1995.

Norman A.L. Informational Society. An Economic Theory of Discovery, Invention and Innovation. Boston - Dordrecht - London, 1993.

North D.C. Structure and Change in Economic History. N.Y. - L., 1981.

North D.C., Thomas R.P. The Rise of the Western World. A New Economic History. Cambridge, 1995.

Nuernberger Ph. Mastering the Creative Process // The Futurist. 1984. Vol. XVIII. №4.

Nusbaumer J. The Services Economy: Lever to Growth. Boston, 1987.

OCDE Statistiques de la population active 1974 - 1994. P., 1996.

OECD Communications Outlook 1995. P., 1995.

OECD Economic Surveys. United States. N.Y., 1996.

Offe C. Contradictions of the Welfare State. Cambridge (Ma.), 1993.

Ogilvie S.C., German M. The Theories of Proto-Industrialisation // Ogilvie S.C., German M. (Eds.) European Proto-Industrialisation. Cambridge, 1996.

Opaschowski H.W. Wie leben wir nach dem Jahre 2000? Szenarien ueber die Zukunft von Arbeit und Freizeit. Hamburg, 1987.

Ozaki R.S. Human Capitalism. The Japanese Enterprise System as World Model. Tokyo - N.Y., 1991.

Pakulski J., Waters M. The Death of Class. Thousand Oaks - L., 1996.

Palat R.A. (Ed.) Pacific-Asia and the Future of the World System. Westport (Ct.), 1993.

Panorama of EU Industry. Brussels-Luxembourg, 1997. Vol. 1.

Pedler M., Burgoyne J., Boydell T. The Learning Company. Maidenhead, 1991.

Penty A. Post-Industrialism. L., 1922.

Perkin H. The Third Revolution. Professional Elites in the Modern World. L. - N.Y., 1996.

Pilzer P.Z. Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy. N.Y., 1990.

Pinchot G., Pinchot E. The Intelligent Organization. Engaging the Talent and Initiative of Everyone in the Workforce. San Francisco, 1996.

Piore M., Sabel C. The Second Industrial Divide: Possibilities for Prosperity. N.Y., 1984.

Piven F.F. Labour Parties in Post-Industrial Societies. Oxford, 1991.

Porat M.U. The Information Economy: Definition and Measurement. US Dept. of Commerce. Wash., 1977.

Porat M., Rubin M. The Information Economy: Development and Measurement. Wash., 1978.

Poster M. The Mode of Information. Poststructuralism and Social Context. Cambridge, 1996.

Radin M.J. Reinterpreting Property. Chicago - L., 1993.

Reich R.B. The Work of Nations. Preparing Ourselves to 21st Century Capitalism. N.Y., 1992.

Renner K. The Service Class // Bottomore T.B., Goode P. (Eds.) Austro-Marxism. Oxford, 1978.

Richta R. (Ed.) Civilization at the Cross-Roads. Sydney, 1967.

Rifkin J. The End of Work. N.Y., 1996.

Rifkin J. La fin du travail. P., 1996.

Riesman D. Leisure and Work in Post-Industrial Society // Larrabee E., Meyersohn R. (Eds.). Mass Leisure. Glencoe (I11.), 1958. P. 363 - 385.

Robertson J. Future Wealth. A New Economics for the 21st Century. L. - N.Y., 1990.

Robinson A.G., Stern S. Corporate Creativity. How Innovation and Improvement Actually Happen. San Francisco, 1997.

Rohwer J. Asia Rising. How History's Biggest Middle Class Will Change the World. L., 1996.

Rose M.A. The Post-Modern and the Post-Industrial. A Critical Analysis. Cambridge, 1991.

Rosen C., Young K.M. (Eds.) Understanding Employee Ownership. N.Y., 1991.

Rostow W.W. Politics and the Stages of Growth. Cambridge, 1971.

Roszak T. Where the Wasteland Ends: Politics and Transcendance in Postindustrial Society. N.Y., 1972.

Rousseau J.-J. L'inegalite parmi les hommes. P., 1965.

Rubin M.R., Huber M.T. The Knowledge Industry in the United States, 1960 - 1980. Princeton (N.J.), 1986.

Sadler P. Managerial Leadership in Post-Industrial Society. Aldershot, 1988.

Saint-Simon Cl.H., de. Cathechisme des industriels. P., 1832.

Saint-Simon Cl.H., de. Du system industriel. P., 1821.

Sakaiya T. The Knowledge-Value Revolution or A History of the Future. Tokyo - N.Y., 1991.

Santis H., de. Beyond Progress. An Interpretive Odyssey to the Future. Chicago - L., 1996.

Saxby S. The Age of Information. L. - Basingstoke, 1990.

Sayer D. Capitalism and Modernity. L. - N.Y., 1991.

Sayer A., Walker R. The New Social Economy: Reworking the Division of Labor. Cambridge (Ma.) - Oxford (UK), 1994.

Schnapper D. Contre la fin du travail. P., 1997.

Schumpeter J.A. Capitalism, Socialism and Democracy. L. - N.Y., 1981.

Scott A. Metropolis. From the Division of Labour to Urban Form. Berkeley - L.A., 1988.

Seidenberg R. Post-Historic Man. Chapell Hill, 1950.

Servan-Schreiber J.J. Le defi mondiale. P., 1980.

Silverberg G., Soete L. (Eds.) The Economics of Growth and Technical Change: Technologies, Nations, Agents. Aldershot Hants, England; Brookfield, Vt., USA, 1994.

Silverman B., Vogt R., Yanovitch M. (Eds.) Double Shift: Transforming Work in Post-Socialist and Post-Industrial Societies: a US - Post-Soviet Dialogue. Armonk (N.Y.), 1993.

Shonk J. Team-Based Organizations. Developing a Successful Team Environment. Chicago - L., 1992.

Smart B. Modern Conditions, Postmodern Controversies. L. - N.Y., 1992.

Smart B. Modernity, Postmodernity and Present. // Turner B.S. (Ed.) Theories of Modernity and Postmodernity. L. - Thousand Oaks, 1995.

Smart B. Postmodernity. L. - N.Y., 1996.

Smith Ad. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. In: Great Books of the Western World. Encyclopaedia Britannica Publishers, 1994. Vol. 36.

Smith Ad. Lectures on Justice, Police, Revenue and Arms. Oxford, 1896.

Smith P. Japan: A Reinterpretation. N.Y., 1997.

Soboul A. La reprise economique et la stabilisation sociale, 1797-1815 // Braudel F., Labrousse E. (Eds.) Histoire economique et social de la France. T. III. P., 1993.

La Sociologie par August Comte. Resume par Emile Rigolage. P., 1897.

Sombart W. Der moderne Kapitalismus. Muenchen und Leipzig, 1924.

Statistical Abstract of the United States. 1980 - 1996.

Stehr N. Knowledge Societies. Thousand Oaks - L., 1994.

Steinmetz G., Wright E. 0. The Fall and Rise of the Petty Bourgeoisie: Changing Patterns of Self-Employment in the Postwar United States // American Journal of Sociology. 1994. №5.

Stewart T.A. Intellectual Capital. The New Wealth of Organizations. N.Y. - L., 1997.

Stigler G.J. The Economics of Information. // Journal of Political Economy. June 1961. Vol. LXIX. №3.

Stiglitz J. Information and Competition Price System. // American Economic Review. 1976, Vol. 66. Proceedings.

Stiglitz J. Information and Economic Analysis: A Perspective. // Economic Journal. 1984. Supplement.

Stonier T. The Wealth of Information. A Profile of the Post-Industrial Economy. L., 1983.

Sveiby K.E. The New Organizational Wealth. Managing and Measuring Knowledge-Based Assets. San Francisco, 1997.

Thurow L. The Future of Capitalism. How Today's Economic Forces Shape Tomorrow's World. L., 1996.

Thurow L. Head to Head. The Coming Economic Battle Among Japan, Europe, and America. N.Y., 1993.

Tobin D.R. The Knowledge-Enabled Organization. Moving From "Training" to "Learning" to Meet Business Goals. N.Y., 1998.

Toffler A. Future Shock. N.Y., 1971.

Toffler A. The Eco-Spasm. Toronto, 1975.

Toffler A. Previews and Premises: An Interview with the Author of "Future Shock" and "The Third Wave". N.Y., 1983.

Toffler A. The Adaptive Corporation. Aldershot, 1985.

Toffler A. Powershift. Knowledge, Wealth and Violence at the Edge of the 21st Century. N.Y., 1990.

Toffler A. The Third Wave. N.Y., 1990.

Toffler A., Toffler H. Creating a New Civilisation: The Politics of the Third Wave. Atlanta, 1994.

Tominaga K. Post-Industrial Society and Cultural Diversity. // Survey. Vol. 16. 1971. №1.

Touraine A. La societe postindustrielle. P., 1969.

Touraine A. The Post-Industrial Society. Tomorrow's Social History: Classes, Conflicts and Culture in the Programmed Society. N.Y., 1971.

Touraine A. Le retour de 1'acteur. Essai de sociologie. P., 1988.

Touraine A. Critique of Modernity. Oxford (UK) - Cambridge (US), 1995.

Touraine A. Pourrons-nous vivre ensemble ? Egaux et defferents. P., 1997.

Turner B.S. (Ed.) Theories of Modernity and Postmodernity. L. - Thousand Oaks, 1995.

Vanek J. Crisis and Reform: East and West. Essays in Social Economy. Ithaca (NY), 1989.

Veblen Th. The Theory of Business Enterprise. N.Y., 1994.

Waters M. Globalization. L. - N.Y., 1995.

Weber M. The Theory of Social and Economic Organization. N.Y., 1964.

Weber M. General Economic History. N.Y., 1966.

Weber M. Economy and Society. L., 1970.

Weber M. The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism. L., 1992.

Webster F. Theories of the Information Society. L. - N.Y., 1995.

Wedderburn K.W., et al. Labour Law in the Post-Industrial Era. Aldershot, 1994.

Weizsaecker E.U., von. Earth Politics. L. - Atlantic Highlands (N.J.), 1994.

Weizsaecker E.U., von, Lovins A.B., Lovins L.H. Factor Four: Doubling Wealth - Halving Resource Use. The New Report to the Club of Rome. L., 1997.

Winslow Ch.D., Bramer W.L. Future Work. Putting Knowledge to Work in the Knowledge Economy. N.Y., 1994.

Wohlers E., Weinert W. Employment Trends in the United States, Japan and European Community. Oxford, 1988.

World Economic and Social Survey 1996.

Young M. The Rise of Meritocracy. L., 1958.

Экономика: Знания - Циклы - Макроэкономика