Иноземцев В.Л. - Диалектика стоимости в постиндустриальном обществе


Диалектика стоимости в постиндустриальном обществе

Статья первая. Технологические и социопсихологические факторы преодоления стоимости

Не успев в полной мере сформироваться в качестве науки об основных принципах создания, распределения и увеличения богатства, политическая экономия сделала своей центральной теоретической задачей адекватное определение ценности производимых и обмениваемых благ. С тех пор эта проблема занимала умы поколений исследователей. Тем не менее сегодня она выглядит более далекой от разрешения, чем в годы, когда была впервые сформулирована. Вместе с тем именно сейчас как никогда ранее становятся актуальными те методологические подходы, которые, казалось бы, принадлежат прошлому и обречены на забвение. Пикантность ситуации последних десятилетий XX в. заключается не в появлении долгожданной возможности предпочесть одну столетиями развивавшуюся концепцию другой, а в открывшемся понимании того, что противостоящие друг другу теории основывались фактически на одном и том же, причем правильном, подходе к оценке проблемы. Однако до сих пор подход этот отрицался в безудержном стремлении изучать формы явлений в ущерб проникновению в природу вещей. Ниже мы попытаемся рассмотреть такие стороны проблемы стоимости, как ее определение, возможности адекватного измерения, воздействие на экономические процессы и, наконец, перспективы эволюции ее форм. ВВЕДЕНИЕ

Проблема стоимости была, пусть и в весьма примитивной форме, поднята еще в античные времена. Предваряя небольшой экскурс в историю вопроса, обратим внимание на чрезвычайно важное обстоятельство, никогда не отмечавшееся исследователями. Дело в том, что на этапе формирования взглядов на природу стоимости, если только можно обозначить в качестве такового эпоху, простирающуюся от античности до века Просвещения,

проблема анализировалась не столько с экономических, сколько с философских позиций. Аристотель и Платон, Альберт Великий и Фома Аквинский считали себя и оставались в реальности философами и теологами; А.-Р.-Ж. Тюрго и Ж.-А. де Кондорсэ, Д. Юм и А. Шефтсбери, И. Бентам и Э.-Б. де Кондильяк были выдающимися историками и моралистами своего времени, а А. Смит, признанный основатель политической экономии, считал "Богатство народов" естественным продолжением и развитием "Теории нравственных чувств".

Напротив, на протяжении прошлого и большей части нынешнего столетий данная проблематика была полностью монополизирована экономической наукой, что привело не столько к более полному проникновению в сущность стоимости, чему посвятили свои работы Д. Рикардо и Ж.-Б. Сэй, К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Д. Милль и К. Маркс, У. Джевонс и Л. Вальрас, сколько к полному отрицанию самой необходимости обнаружения ее источника, провозглашенному А. Маршаллом и повторенному большинством представителей современной "экономикс".

В этом процессе, как в зеркале, отразился другой, более глобальный процесс, а именно происходившая на протяжении всей предшествующей истории кристаллизация "homo oeco-nomicus", завершившаяся формированием человека индустриального общества. Между тем социум, стоящий на пороге постэкономической трансформации(1), характеризуется прежде всего экспансией тех субъективных мотивов и целей, тех социальных и психологических основ человеческой деятельности, которые ранее легко укладывались в экономическую систему координат, не изменяя ее сути. Именно поэтому вопрос о стоимости вновь перерастает свое чисто экономическое содержание, вновь наполняется содержанием комплексным, всегда присутствовавшим в понятиях value и Wert.

На это можно возразить, что данная проблема фактически представляет собой основной вопрос политической экономии. Однако такое возражение еще более укрепляет нас в избранном подходе. В той же степени, в какой основной вопрос философии - знаменитая дихотомия сознания и бытия - не имеет реального разрешения в рамках самой философской науки, восходя к проблемам сугубо теологическим, так и главная проблема политической экономии не решаема в границах экономической теории, будучи по сути объектом философского осмысления. Замкнутость, опасная для любой науки, привела экономистов к забвению того, что анализ наиболее сущностного из экономических явлений представляет собой вопрос отнюдь не только производственный, но и социопсихологический, не только хозяйственный, но и моральный. Именно из-за этой замкнутости сегодня, после долгих веков интеллектуального прогресса, целый ряд концепций, восходящих к доиндустриальной эпохе, остаются во многих своих аспектах более совершенными, нежели созданные в век индустриализма.

Мы не ставим перед собой задачу предложить новую концепцию стоимости; мы лишь анализируем процессы, радикально подрывающие ранее господствовавшие представления об основах обмена. Задача эта не является, конечно, наиболее сложной из стоящих перед научным исследованием, но если к нашей работе можно будет применить слова Ф. Бэкона "я не сделал ничего великого, но лишь казавшееся великим сделал малым", мы будем считать свою цель достигнутой.

Переходя к рассмотрению современного состояния отношений обмена и к анализу их драматично изменяющихся основ и принципов, отметим, что сегодня практически невозможно дать четкий ответ на вопрос, какая именно категория и какое именно отношение смогут заменить стоимость в ее качестве регулятора пропорций общественного производства. Тот процесс, который мы называем устранением стоимости, ведет не столько к элиминации ее роли индикатора отношений издержек производства и полезности, сколько к кардинальному изменению характера каждой из составных частей этой формулы.

Сегодня важнейшим условием адекватного понимания социальных процессов становится анализ субъективных мотивов и целей, социальных и психологических характеристик. Не отказываясь от прежнего стремления к максимизации того удовлетворения, которое всегда было и всегда останется целью любой осознанной активности, людям все более свойственно получать его вне сферы роста материального потребления. В этом мы видим первый и основной фактор, подрывающий принципы жизнедеятельности "экономического человека". Определяя свои основные потребности и желания как не лежащие в сфере материального потребления, человек впервые в истории конституирует их именно как свои потребности, как свои желания, не идентичные потребностям и желаниям других людей не только количественно, но и качественно. Это имеет своим следствием невозможность определения стоимости как объективной категории.

Если ранее индивидуальные потребности в материальных благах, сталкиваясь с ограниченностью их предложения, создавали и поддерживали состояние рыночного равновесия, то теперь потребности нового типа, формирующиеся на основе стремления личности к самореализации, уже не создают тех усредненных (общественных) потребностей, которые, балансируя со столь же усредненными (общественными) издержками, определяли бы пропорции обмена. Более того, люди, ориентированные на развитие собственных способностей и собственной личности, способны считать полезными для себя действия, не преследующие материальной выгоды и не согласующиеся с принципами "экономического человека". Таким образом, можно утверждать, что с переходом к постэкономическому обществу индивидуальные полезности проявляются per se, а не посредством трансформации в объективные общественные оценки.

Это изменение качества в оценке полезностей тех или иных благ подготовлено в первую очередь технологическим прогрессом последней половины столетия. Обеспечив в развитых странах людям, способным к творческой деятельности, высокий уровень жизни, когда нематериальные мотивы стали доминировать над материальными, современное производство вывело на первый план факторы, хотя и известные ранее, но обретающие в новых условиях совершенно иные формы проявления. Главным из них стало распространение знаний и информации в качестве непосредственного производственного ресурса. Это второй основной фактор, подрывающий традиционные стоимостные отношения. Если новая мотивация деятельности "отменяет" прежнюю субординацию потребностей, лишая как индивидуальную, так и общественную полезность прежней количественной определенности, то экспансия новых производственных факторов делает невозможной квантификацию издержек производства и затрат труда, с которыми связано создание того или иного блага.

Это связано с тем, что, во-первых, информация представляет собой такое условие производства, которое не потребляется в производственном процессе и может использоваться в неограниченном количестве воспроизводственных циклов. Во-вторых, процесс передачи информации основан на субъект-субъектных взаимодействиях и невозможен без соответствующих усилий не только ее производителя, но и потребителя. В-третьих, создание знаний, которые, как подчеркивают современные социологи и психологи, далеко не тождественны информации, представляется процессом сугубо индивидуальным, и ценность знания не может быть определена исходя из "стоимости" произведшей ее "рабочей силы". В-четвертых, информация, имеющая свойство безгранично распространяться, характеризуется не редкостью, а избирательностью, в результате чего, даже приобретя формальные права на информационный продукт, то есть став его собственником, не каждый может им воспользоваться, ибо для этого требуется целый набор качеств, отличающих современную личность. Таким образом, в условиях хозяйства постиндустриального типа формируется ситуация, в которой никто не может определить ни общественные, ни даже индивидуальные усилия и издержки, воплощенные в том или ином продукте, выходящем на рынок.

Между тем на пороге XXI в. рыночная среда не выглядит подорванной или радикально измененной. Успехи рыночных экономик особенно очевидны на фоне краха планомерно организованного хозяйства. 90-е годы становятся периодом устойчивого хозяйственного роста западных стран, характеризуемого определенным снижением остроты большинства социальных противоречий. На наш взгляд, это свидетельствует о том, что движения цен и других форм денежных оценок сегодня во все большей мере определяются не объективным отношением издержек к полезности, а взаимодействием субъективных представлений об издержках со столь же субъективными представлениями о полезности. Результатом становится возрастающая непредсказуемость многих хозяйственных процессов. В настоящее время лишь в самой общей форме можно определить источники этой растущей "энтропии" и весьма затруднительно сколько-нибудь достоверно оценить последствия этого роста. Тем не менее данные процессы развертываются все более активно, и мы хотели бы привлечь внимание исследователей к тем тенденциям, которые могут показаться неактуальными для тех, кто поглощен апологией рыночных реформ, но которые не становятся от этого менее фундаментальными.

Предлагаемое исследование состоит из трех частей. В первой мы рассмотрим то понимание природы стоимости, которое развито в трудах философов, экономистов и социологов в течение последних столетий, и попытаемся показать, что несовершенство современной экономической теории в анализе данных проблем в значительной мере связано с тем, что были забыты глубинные основы ранее примененного метода, а разделявшие экономистов внешние разногласия искусственно преувеличены. Во второй основное внимание будет уделено сущности, значению и перспективам развития стоимостных отношений с точки зрения фундаментальных принципов теории политической экономии. Инструментом анализа избрана прежде всего оценка новых тенденций, наблюдаемых в современном производстве; они рассматриваются как с точки зрения их воздействия на издержки производства, так и со стороны потребительской оценки, той полезности, определение которой становится все более и более сложным и субъективированным процессом.

В третьей части мы рассмотрим не столько саму стоимость как противоречивое единство объективных и субъективных характеристик и процессов, сколько представление современного человека о таковой, попытаемся соотнести понятия стоимости и ценности, благосостояния и богатства, потребностей и полезности, рассмотреть феномен фетишизма под углом зрения как производителя, так и потребителя. Завершим наш анализ кратким обзором предпринимаемых сегодня попыток соотнести ценность и стоимость невоспроизводимых благ, знаний и целых социальных институтов. "ОСНОВНОЙ ВОПРОС" ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЭКОНОМИИ:ЕГО РОЛЬ И ЗНАЧЕНИЕ

Понимание того, что в основе соизмеримости благ лежит некая единая сущность, возникло вместе с распространением отношений обмена в эпоху классической древности. Однако в условиях товарного производства, ограниченного структурным(2) характером, проблема определения этой сущности не была актуальной, поскольку любой вариант ее разрешения не мог существенно влиять на ход хозяйственного прогресса. Тем не менее уже в это время в работах одних философов можно видеть указания на то, что ценность товара вызывается к жизни потребностью в нем(3), а в трудах иных (Ксенофонт) находить мнение о том, что основой ценности является труд. Однако вряд ли было бы правильным полагать, что альтернативные подходы к основному вопросу политической экономии оформились тогда же, когда стали очевидны различные варианты ответа на основной вопрос философии.

Разграничение позиций относится к гораздо более поздней эпохе, к периоду формирования элементов индустриального общества, когда само товарное хозяйство востребовало ответ на вопрос о соизмеримости обмениваемых благ. Проблема объективности и устойчивости пропорций обмена оказалась даже более важна для экономической теории, чем вопрос о первичности сознания или бытия для теории философской. Если последняя способна существовать при обоих вариантах ответа на свой основной вопрос, то отсутствие объективной основы хозяйственного обмена подрывает не столько позиции какого-либо из направлений в политической экономии, сколько устраняет необходимость этой науки в ее привычном понимании. Поэтому как сам вопрос об объективности обменных пропорций, так и изучение законов, управляющих их установлением, весьма важны для хозяйственной теории. Не менее важно и то, насколько глубоко источники обменных пропорций укоренены в систему отношений и связей всего социума, насколько сущностны они для общественного организма.

Все это актуализирует вопрос о природе экономической теории. Широко распространенное мнение о том, что этический (ethics-related) и механический (engineering-based) подходы всегда сосуществуют в политической экономии(4), затрудняет понимание эволюции теории стоимости на протяжении более чем двух столетий.

В первые десятилетия своего существования как самостоятельной науки, пришедшиеся на эпоху европейского Просвещения, экономическая теория в целом и концепция стоимости в частности базировались на серьезном философском фундаменте, соотнося предмет своего исследования с основными положениями этики. Будучи частью философской теории человека, политическая экономия подходила к проблеме ценности как к комплексному феномену, отражающему разные стороны человеческой деятельности, как производительной, так и потребительской. А. Смит во многом следовал методу своего учителя Ф. Хатчесона, рассматривавшего "Принципы экономики и политики" лишь как один из элементов работы, названной им "Краткое введение в моральную философию"(5).

Открывая "Теорию нравственных чувств" рассуждением соизмеримости обмениваемых благ о том, что "представления о природе человека, самостоятельно принимающего решения, основаны на некоторых принципах, которые ставят его интерес в зависимость от счастья других и делают счастье других необходимым для него, даже если он при этом не извлекает никакой пользы, кроме удовольствия лицезреть его"(6), творец теории "экономического человека" ставит "бескорыстные мотивы моральных действий" во многом выше, чем "эгоизм индивидов"(7). Адепты полезностной природы стоимости также были не менее последовательны в исследовании человеческой природы.

Хотя с развитием хозяйства элементы утилитаризма становились все более и более заметными, они никогда не сводились исключительно к экономическим сторонам явления; весьма характерно, что И. Бентам не ставил на первое место в шкале полезностей "the pleasure of wealth", предваряя его "the pleasure of sense", рассматривавшимся им как более важное(8). Позднее философские основы политической экономии, хотя и отодвигались все чаще на периферию исследований, не игнорировались в той мере, как это принято сегодня. Начиная с Дж. Ст. Милля, многие авторы предпочитали раздельное рассмотрение основ экономической теории и самой теории(9). Л. Вальрас даже проводил различия между экономической теорией как моральной дисциплиной, как искусством и как чистой наукой, причем только последняя рассматривалась как economics в современном смысле(10).

Конец XVIII в. ознаменовался не столько синтезом моральной философии с материалистическими концепциями физиократов, сколько доминированием этических представлений над механистическими. Период, применительно к которому справедливы слова Д. Белла о формировании экономической теории как moral science(11), стал первым переломным пунктом в истории политической экономии и теорий стоимости. При этом не распределение идей о полезностной основе стоимости во второй половине XIX столетия и не отмеченный многими сдвиг от "value" к "utility", от human needs к human wants радикально изменили комплексный и гуманистический характер концепции, созданной в век Просвещения.

Вплоть до начала нашего столетия, несмотря на все перемены подходов и методологии, теория стоимости оставалась вполне универсальной и открытой в будущее. Второй переломный пункт наступил, когда теория стоимости в целом была отнесена на второй план, а ее место заняла теория цен, ставших важнейшим, а в определенной степени даже единственным, объектом хозяйственного анализа. Именно когда математические схемы заменили вечную "странную тягу к размышлениям", которую Г.-К. Честертон(12) полагал основой любой философии, экономическая теория утратила значительную часть своих прогностических возможностей, окончательно озаботившись изучением механики развития индустриального общества накануне заката экономической эпохи.

ДВЕ КОНЦЕПЦИИ СТОИМОСТИ: СТОЛЕТИЕ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

Процесс развития трудовой и полезностной теорий стоимости хорошо известен всем, кто когда-либо знакомился с историей экономических учений. Остановимся на ряде моментов, зачастую не попадающих в сферу внимания исследователей. Концепция, основанная на том очевидном факте, что полезность не требует и не признает никакого иного регулятора, кроме самого себя(13), естественным образом возникла из самого хода развития позитивной философии, восходя в том числе к идеям Ж.-Ж. Руссо, А.-Р.-Ж. Тюрго и других предшественников позитивизма. Именно в этом русле такие блестящие философы, как И. Бентам в Англии, Ф. Галиани в Италии и Э.-Б. де Кондильяк во Франции выдвинули тезисы, позднее, во второй половине XIX в. оформившиеся в субъективную концепцию ценности(14); фактически немедленно она оказалась дополнена концепцией количественного соизмерения полезностей благ, выдвинутой в опубликованном Д. Бернулли в Санкт-Петербурге трактате "Описание новой теории измерения риска"(15).

Все упомянутые здесь мыслители не отрицали, что стоимостные оценки любого товара представляют собой нечто гораздо более сложное, нежели лишь полезность, признаваемую за тем или иным благом. Так, предлагавшиеся французскими авторами концепции основывались на выделении сущностных элементов стоимости (intristic value), соотносимых с субъективными стоимостными оценками (estimative values) и рыночными ценами (market values)(16). Их полезностная основа связывалась с естественным характером материального производства, вызванного самими потребностями человеческой природы. Однако они не могли быть удовлетворены без усилий по изменению внешнего мира, что подчеркивали как упомянутые авторы, так и еще более внятно, У. Петти, Дж. Локк, Ш. Монтескье, Ф. Кенэ, А Фергюсон, Д. Юм.

Не отрицая плодотворности идей большинства предшественников, А. Смит утверждал, что "один лишь труд, стоимость которого никогда не меняется, является единственным и действительным мерилом, при помощи которого во все времена и во всех местах можно было расценивать и сравнивать стоимость всех товаров"(17). Это не противопоставляло его авторитетным экономистам того времени, когда все были согласны, что "потребности и обмен продуктами, возникающий в ответ на них, представляют собой принципы экономики, ее главные движущие силы и ограничители; труд и его организация всего лишь их следствия. Но внутри обмена мера, которая определяет его эквивалентность, имеет отличную от потребностей природу... Люди обмениваются, поскольку они имеют потребности; но порядок обмена, их последовательность и различия между ними выражены в той иерархии, которая установлена количеством труда, вложенного в объекты обмена"(18). Именно до тех пор, пока анализ стоимости оставался столь комплексным, политическая экономия развивалась как одна из социологических дисциплин, открывая широкие возможности для социального прогнозирования.

Преодоление этого подхода на протяжении XIX в. связано с двумя параллельно развивавшимися процессами. С одной стороны, на фоне усилившейся идеологической борьбы, раскола ранее представлявшегося чем-то единым класса промышленников (industriels)(19) и оформившегося классового противостояния возникло более радикальное, нежели ранее, размежевание сторонников двух трактовок природы стоимости. С другой стороны, с развитием внутренней инфраструктуры капиталистического хозяйства проблема соотношения цен и стоимости становилась все более актуальной, и анализ прикладных законов движения цен все более доминировал над академическими исследованиями природы стоимости.

В этих условиях, основываясь на том, что признание полезности как фактора, обеспечивающего соизмеримость благ, не могло быть оспорено, некоторые экономисты стали выступать со все более и более жесткими формулировками (так, Ж.-Б. Сэй прямо писал, что "цена есть мера ценности вещей, а ценность есть мера полезности"(20). Поиски, начатые в данном направлении, закономерно привели к обнаружению "постоянного мерила полезности вещей"(21). Во второй половине прошлого столетия авторы, традиционно относимые к австрийской школе политической экономии (С. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер и др.) совершили радикальный теоретический переворот, рассмотрев "объективную меновую ценность" как своего рода "равнодействующую субъективных оценок"(22) и покупателей, и продавцов. Подобная концепция и стала той основой, на которой экономисты-математики (Г. Гессен, У. Джевонс, Л. Вальрас) сформулировали основные количественные принципы теории предельной полезности.

Эта теория сочетала в себе два фундаментальных постулата. С одной стороны, ее приверженцы признавали, что предельная полезность, лежащая в основе соизмеримости благ, является категорией субъективной, определяемой на уровне индивидуального сознания; именно в силу этого, по словам К. Менгера, "объективно эквивалентных товаров не существует даже на данном конкретном рынке в данное время"(23). С другой стороны, любые предпочтения индивидов выявляются именно в той или иной конкретной ситуации, и люди, субъективно определяя полезность того или иного, в результате en masse и создают ту объективную данность, которая становится движителем хозяйственных процессов и конституирует основу обмена; как пишет Л. Вальрас, "редкость индивидуальна, или субъективна; меновая стоимость реальна, или объективна"(24). Таким образом, не совсем правильно говорить о теории сторонников австрийской школы как о теории субъективной ценности; более верным нам казалось бы определение ее в качестве концепции, предполагающей субъективный источник (субъективную природу) стоимости, а не саму субъективную стоимость.

В отличие от подобных теорий концепции "объективной" ценности в своем наиболее завершенном виде получили меньшее распространение.

Первый наиболее важный шаг в развитии этой традиции был сделан Д. Рикардо, отказавшимся от некоторых элементов теории А. Смита, согласно которым стоимость обусловливалась не только трудом и его затратами, но и некоторыми другими факторами производства, и указавшим, что стоимость самого труда определяется стоимостью условий, необходимых для воспроизводства самого работника. Тем самым он вплотную приблизился к применению теории трудовой стоимости в самых специфических секторах рынка. Однако приверженцы этой теории не могли оставить без внимания роль полезностных факторов в определении пропорций обмена. Эти факторы заявили о себе, с одной стороны, при рассмотрении проблемы монопольно редких благ, цены на которые не могут определяться затратами труда, с другой - вопроса о том, что любой товар, не обладающий полезностью, не имеет и рыночной оценки. Первое обстоятельство было отмечено самим Д. Рикардо(25), второй, пусть и не вполне удачно, стремились инкорпорировать в его теорию Д. Милль(26) и Д. Мак-Куллох(27).

Следующим шагом стала концепция К. Маркса. Рассматривая стоимость как категорию развитого менового хозяйства, он определял ее как "овеществленный труд в его всеобщей общественной форме"(28). Предполагая, что в будущем рациональном обществе, где "потребление уже не будет определяться минимумом времени, необходимым для производства..., количество времени, которое будут посвящать производству того или другого предмета, будет определяться степенью полезности этого предмета"(29), он в той или иной форме признавал, что потребности человека являются глубинной основой обменных пропорций, модифицированной в условиях буржуазного хозяйства законами капиталистического производства.

Широко известны не только мнение К. Маркса о том, что стоимость каждого товара определяется "рабочим временем, общественно необходимым для его производства"(30), но и его утверждение, согласно которому стоимость блага "определяется не тем необходимым рабочим временем, которое заключено в нем самом, а рабочим временем, общественно необходимым для его воспроизводства(31)" "при данном состоянии общества, при данном общественно среднем уровне интенсивности и искусности применяемого труда"(32).

Совершенство созданной основоположниками марксизма теории стоимости обусловливалось не столько подчеркнутым признанием объективной природы стоимости, сколько сочетанием в ее анализе объективных и субъективных сторон. И в этом случае, как и в предыдущем о трудовой теории не следует, на наш взгляд, говорить как о теории объективной ценности. Правильнее было бы определять ее в качестве концепции, предполагающей объективный источник (объективную природу) стоимости, а не саму объективную стоимость.

Нельзя не отметить, что как марксистская, так и иные версии трудовой теории стоимости потерпели поражение в своем противостоянии с полезностными концепциями в значительной мере потому, что они де-факто стремились заместить трудовую теорию "стоимости стоимостной теорией труда"(33). Ограничивая область их применения лишь капиталистическим сектором экономики, что особенно четко прослеживается на примере марксова анализа сферы услуг, сторонники этого направления сами лишали себя возможности на равных конкурировать с концепцией, основанной на гораздо более универсальной "полезностной теории труда".

Разумеется, в таких условиях ни о каком естественном синтезе данных построений, столь важном для развития теории не могло быть и речи. Между тем тотальный успех одного из направлений далеко не всегда приводит к его развитию. Занимая доминирующие позиции, концепция оказывается подобна злу, сущность которого, по словам св. Фомы Аквинского "состоит в том что вещь отступает от блага" и которое "разрушает самое себя, достигая своей целокупности"(34). Поэтому совершенно естественным представляется нам то, что с началом XX в. в политической экономии наступили новые времена.

Согласно весьма широко распространенному сегодня мнению, теория цен почти полностью оформилась в своем современном виде в 1890 г. в работе А. Маршалла "Принципы экономической науки", основным мотивом которой стало отождествление стоимости и цены, сопровождаемое отказом от рассмотрения стоимости как самостоятельной категории. По словам автора, "меновая стоимость какой-либо вещи, выраженная в определенном месте и в определенный момент в единицах другой вещи, представляет собой количество единиц последней вещи, которое можно там и тогда получить в обмен на первую... Понятие стоимости относительно и выражает отношение между двумя вещами в конкретном месте и в конкретное время"(35).

Усвоив этот казавшийся непогрешимым подход, экономическая наука на протяжении большей части нынешнего столетия акцентировала внимание на процессах образования цен, а не на поиске источника стоимости. Возможно, этому подходу суждено было остаться оптимальным и в новом тысячелетии, если бы не революционные перемены в производстве и потреблении, сделавшие конец XX в. эпохой самой значительной технологической революции в истории человечества. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ПОДХОД

Современная технологическая революция радикально изменила среду обитания людей. Она не только преобразила процессы производства и потребления, но обновила также мотивы человеческой активности и усовершенствовала критерии, которыми определялись основные потребности личности. В новых условиях, где существенной ревизии подверглись представления о рыночном хозяйстве, а силуэты возникающего общества обрели далеко не традиционно-капиталистический характер, идеи преодоления или отрицания, устранения или уничтожения стоимости получили исключительно широкое распространение.

Это смещение приоритетов, однако, почти не затронуло собственно экономическую теорию, так как само понятие подрыва стоимостных отношений является нонсенсом в рамках economics, привычно оперирующей с ценами благ и не рассматривающей их глубинной природы. Социологи и философы, психологи и футурологи, исследующие современные сдвиги в производстве и потреблении, зачастую предлагают весьма оригинальные теоретические решения. В то же время они, как правило, не стремятся ни усвоить подходов предшественников, ни привести собственную терминологию к некоему "общему знаменателю", что оборачивается невостребованностью и утратой многих важных теоретических положений.

Сегодня ясно, что упадок индустриального строя вызывает к жизни вопросы, бывшие актуальными и в эпоху его становления. Единство многих выдающихся экономистов - от И. Бентама до К. Маркса и от А. Смита до К. Менгера, - в признании поиска источника стоимости достойной исследователя задачей убеждает в актуальности этой работы и в нынешних условиях. Ее важнейший аспект - упорядочение применяемой терминологии.

Говоря о стоимости, мы всегда сталкиваемся не с объектом, а с отношением, причем оно может проявляться как на субъективном, так и на объективном уровне, быть как внутренним, так и внешним, как внутриперсональным, так и социальным. Стоимость как value является более цельным и комплексным понятием, чем стоимость как стоимость. Как и в первом случае, феномен value в той или иной мере присутствует везде, где имеет место процесс evaluation, а рамки такового весьма широки.

С этой точки зрения дихотомия понятий стоимости и ценности, присущая русскоязычной терминологии, с одной стороны, предоставляет более тонкий инструмент анализа, но, с другой, искусственно сужает рамки исследования. И отмечая заранее, что далее мы будем анализировать преодоление стоимости, а не value, остановимся вкратце на тех исторических и логических ступенях формирования стоимости, через которое невозможно перешагнуть, если мы действительно хотим понять "механику" и последовательность ее устранения.

Первым этапом формирования value как ценности был период становления производства как осознанного процесса. На этом уровне каждый субъект производства, движимый своими материальными потребностями, производил сравнительную оценку потребности в том или ином продукте и усилий, необходимых для его создания; по сути дела, сравнивались эффект от потребления того или иного блага с эффектом от его непроизводства. Это идеальное действо представляется первым примером evaluation, и именно оно определяло, имеет ли тот или иной продукт индивидуальную ценность.

Мы считаем данное обстоятельство очень важным, так как стоимость, проявляясь в обмене, не создается таковым; "прежде чем одна вещь заменит другую в процессе обмена, они обе должны существовать и обладать стоимостью, как предшественницей обмена, как главным условием, без которого обмен не может иметь места"(36). Таким образом, индивидуальная ценность продукта, будучи непосредственным разрешением противоречия между потребностями и производством, является самой простой потенциальной формой стоимости, существующей в значительной степени даже до процесса производства и инициирующей его как свое собственное следствие.

Второй этап формирования стоимостных оценок связан с окончанием производственного процесса и обретением готового блага. На этом этапе гипотетические усилия, ранее соизмерявшиеся с индивидуальной потребностью в продукте, материализуются в конкретном труде, в то время как сама потребность может быть удовлетворена за счет созданного продукта, для обозначения которого с определенной степенью условности может быть применено понятие потребительной ценности (use-value).

Данный этап не предполагает того регулярного обмена, в котором стоимость может быть квантифицирована в ее классическом смысле; здесь лишь потенциальная индивидуальная ценность продукта превращается в его актуальную, но по-прежнему индивидуальную, ценность. Именно здесь возникают прецеденты обмена, в ходе осуществления которых ценность впервые выступает не только как актуальная индивидуальная ценность, но и как актуальная интерперсональная ценность.

Такое явление было названо многими исследователями дарообменом, и сегодня становится очевидным, что не только период гибели примитивных общин, но и современная нам экономика в значительной мере характеризуется подобным феноменом(37), на котором мы еще остановимся более подробно. Пока же отметим, что характерным признаком подобной системы обмена является неподверженность его традиционной квантификации: уже затраченный производителем конкретный труд в этом случае противостоит его потребности в имеющемся у контрагента продукте, но не самому продукту как таковому; такой обмен служит именно удовлетворению потребности, но не максимизации полезности.

И только на третьем этапе актуальная интерперсональная ценность может быть признана тем, что традиционно считается стоимостью. В этой ситуации место конкретного труда, создающего благо как индивидуальный продукт, занимает абстрактный труд, формирующий результат производства как благо, получающее общественную оценку; в то же самое время потребительная ценность как характеристика, подтверждающая саму возможность применения того или иного продукта, замещается полезностью. Стоимость определяется теперь как отношение воплощенного в благе абстрактного труда к его общественной полезности.

Уже на этом этапе обнаруживаются наши расхождения с традиционной марксистской теорией. Во-первых, мы не следуем марксову противопоставлению меновой стоимости потребительной: первая является категорией только общественного хозяйства, тогда как вторая имеет смысл и в условиях индивидуального производства. Во-вторых, в рамках нашего подхода выглядела бы странной встречающаяся в марксизме дихотомия потребительной стоимости и стоимости, поскольку последняя представляет собой отношение, в отличие от первой, не выходящей за рамки объекта. В-третьих, категорию полезности, используемую в марксизме только в связи с рассмотрением цены производства, мы трактуем более широко, полагая, что она воздействует на сами основы стоимости, а не на ее количественную модификацию. В-четвертых, этапы становления стоимостного характера обмена, будучи исследованы не абстрактно-логически, а исторически, позволяют определить направления развития форм обмена в будущем обществе.

Рассматривая стоимость как преходящую категорию, свойственную лишь развитым формам обмена, следует четко определить те параметры общества, которые вызывают стоимость к жизни и преодоление которых устраняет и сам стоимостной характер обмена. Представляется логичным, что такие параметры развиваются и изживаются как бы в двух разных ипостасях: мы имеем дело, с одной стороны, с характеристиками производства, с другой - с чертами потребления. При всей относительности их раздельного рассмотрения в современных условиях, мы все-таки считаем это необходимым для более последовательного анализа как самого феномена стоимости, так и направлений его преодоления.

Наш подход к стоимости как феномену, порожденному развертыванием противоречия между потребностями и производством, открывает возможность для обнаружения первого ограничивающего ее развитие фактора. Будучи объективизацией субъективных оценок, опосредующих активность человека как фактор материального производства, стоимостные отношения на любой стадии своего развития базируются на материальной мотивации субъектов производства.

Это положение сильно завуалировано в рамках марксистской доктрины, где в понятии use-value устранено какое бы то ни было отношение потребительной стоимости к материальным целям и потребностям человека. Говоря о том, что стоимость существует как атрибут общества, основанного на материалистической мотивации, мы вовсе не утверждаем, будто она ограничена материальным производством; мы лишь отмечаем, что стоимостью обладают продукты, производители и потребители которых (даже если таковые воплощены в одном и том же субъекте) относятся к их созданию и потреблению как к средству удовлетворения своих материальных интересов.

Поэтому второй важный фактор, ограничивающий развитие стоимости, связан с ролевой системой, в которой человек способен отождествить себя с субъектом либо производства, либо потребления. Считая, что "абстрактный производитель - это человек, олицетворяющий стоимость", а "абстрактный индивид (личность со своими потребностями) - это человек, олицетворяющий потребительную стоимость"(38), Ж. Бодрийяр допускает существенное упрощение ситуации, однако сам подобный подход кажется нам верным в том отношении, что, хотя производство и потребление, приводящие к формированию стоимостной или протостоимостной оценки, могут сочетаться в человеке как едином субъекте, способном к разной деятельности, они не могут быть сочетаемы в нем как в субъекте одной определенной активности. Мы имеем в виду, что стоимостные оценки в любых их формах отражают противостояние, а не взаимопроникновение производства и потребления и не могут быть использованы по отношению к процессу, производительная и потребительская стороны которого не разделены самим его субъектом.

Данные два фактора отражают то обстоятельство, что стоимостные оценки, сформировавшиеся на некотором уровне социализации и объективизации индивидуальных интересов и мотивов, могут быть преодолены посредством их прогрессирующих десоциализации и деобъективизации в условиях становления постэкономического общества. Подобные процессы, на наш взгляд, и являются теми реальными причинами, под воздействием которых отношения стоимости и основанное на них современное товарное производство могут претерпеть преобразования, выводящие их за рамки не только буржуазного, но и индустриального типов социума.

Между тем необходимо остановиться также и на более конкретных моментах, характеризующих те формы производства и потребления, которые вызывают к жизни, поддерживают существование традиционных стоимостных отношений.

Обращаясь к производству, следует, наряду с доминирующей материальной мотивацией его субъектов, обратить внимание на два обстоятельства. Во-первых, абстрактный труд, воплощающийся в благе, обладающем стоимостной оценкой, должен обладать свойством, которое в марксизме было рассмотрено как признак редуцируемости; при этом, на наш взгляд, важно не столько искать формулы сведения разных видов труда к "простому" труду, что предлагал К. Маркс, сколько сосредоточиться на повторяемости данного трудового процесса в иных пространственно-временных условиях. Если такая повторяемость имеет место, квантифицируемость затрат труда не вызывает сомнений и соответствующий продукт может быть воспроизведен, а отношение абстрактного труда, затрачиваемого на подобное производство, к общественной полезности данного блага определит его стоимость.

Во-вторых, прочие факторы, используемые в производственном процессе, также должны вовлекаться в него как воспроизводимые ресурсы, обладающие достаточно определенными общественными оценками. В этом случае мы сталкиваемся с феноменом естественной редкости, на котором остановимся подробнее при анализе трансформаций стоимостных отношений под воздействием прогресса современного производства.

Процессы потребления также становятся все более сложными и все менее обусловленными материальной стороной жизни. Чтобы потребление тех или иных благ вызывало отношение к ним как к "квантифицируемым полезностям", должны соблюдаться два основных условия. С одной стороны, потребности должны быть воспроизводящимися, как должно быть воспроизводящимся и производство соответствующих продуктов. Этот вопрос следует рассматривать исключительно на социальном уровне, так как, хотя некоторые потребности воспроизводятся на личностном уровне постоянно (например, потребности в пище, одежде, и т.д.), а некоторые характеризуются своего рода дискретностью (как потребность в воздвижении надгробного монумента), и те и другие могут быть признаны совершенно равными и идентичными en masse.

С другой стороны, полезность отражает развивающиеся материальные потребности, характеризуя одну из сторон противоречия между производством и потреблением, а именно ту, которая может быть названа потребностями (needs). Выходя за пределы, определяемые рациональными материальными потребностями, стремления человека смещаются от needs к желаниям (wants, или desires); объекты таких желаний характеризуются уже не потребительной стоимостью, а тем, что многие современные авторы стремятся квалифицировать как символические ценности (sign values), отмечая тем самым нетрадиционный характер потребления ряда благ и полагая, что экспансия такого потребления должна означать не что иное, как "извращение политической экономии"(39).

Не присоединяясь к столь решительным заявлениям, отметим, что сама проблема безусловно существует и ее присутствие лишь служит дополнительным свидетельством того, что стоимость как категория традиционного рыночного хозяйства модифицируется сегодня под влиянием большого количества разнообразных факторов.

Предлагаемый нами "ограничительный", если его можно так назвать, подход к стоимости, представляется обоснованным в силу того, что в условиях становления постэкономической социальной системы, необходимо прежде всего исследовать источники тех хозяйственных и общественных трансформаций, которые составят само содержание жизни ближайших поколений, а не стремиться объявить таковые несущественными, а принципиальные основы рыночной экономики - вечными и нерушимыми.

В той же степени, в какой процесс становления и прогрессивного развития стоимостных оценок и отношений был идентичен процессу становления и развития общественного производства и протекал параллельно с процессом социализации производителей, деструкция этих отношений обусловлена прежде всего индивидуализацией человека в его качестве как производителя, так и потребителя, имманентно присущей нашей эпохе. Та революция, которую многие ожидали как социальную революцию, проявляется как революция десоциализации, затрагивающей все стороны жизни людей. В этих условиях стоимость как явление, присущее хозяйству, основанному на производстве воспроизводимых материальных благ и предполагающему утилитарную мотивацию человеческой жизнедеятельности, может оказаться устраненной столь радикально, как того не предполагали революционеры прошлых десятилетий.  (1) См.: В. Л. И н о з е м ц е в. За пределами экономического общества М., 1998; К теории постэкономической общественной формации. М., 1995: Постэкономическая революция: теоретическая конструкция или историческая реальность? ("Вестник Российской АН", № 8, 1997).

 (2) См.: В.Л. Иноземцев. Очерки истории экономической общественной формации. М., 1996; Исторические формы товарного хозяйства как этапы прогресса экономической общественной формации ("Философские исследования", № 3, 1996).

(3) Так, Аристотель указывает, что "потребность ... все связывает вместе, ибо, не будь у людей ни в чем нужды или нуждайся они по разному, тогда либо не будет обмена, либо он будет не таким [т.е. не справедливым]".

(4) См.: A. S e n. On Ethics and Economics. Oxford (UK) - Cambridge (USA), 1997, p. 6.

(5) См.: F. Нutcheson. A Short Introdution to Moral Philosophy. London, 1936.

(6) Ad. Smith. The Theory of Moral Sentiments. Oxford, 1976, p. 9.

(7) D. Вell. Models and Reality in Economic Discourse (D. Вell, I. Сristоl. The Crisis in Economic Theory. New York, 1981, p. 48).

(8) См.: J. Вentham. An Introduction to the Principles of Morals and Legislation (J.-St. Mill, J. Вentham. Utilitarianism and Other Essays. London, 1987, p. 90).

(9) Примером может служить работа Дж. Ст. Милля "Utilitarianism" (1861 г.), написанная им более десяти лет спустя после "Principles of Political Economy" (1848 г.) и посвященная рассмотрению моральных оснований экономической теории, фактически не присутствовавших в "Принципах..."

(10) См.: G.P. Вroackway. The End of Economic Man. New York-London, 1995. p. 76.

(11) См.: D. Bell. Models and Reality in Economic Discourse, p. 7.

(12) Г.-К. Честертон. Вечный Человек. M., 1991, стр. 298

(13) J. Вentham. Principles of Morals and Legislation.

(14) См.: J.A.Schumpeter. History of Economic Analysis. New York, 1954, p. 302.

(15) См. английский перевод: D. Вегnоuilli. Exposition of a New Theory on the Measurement of Risk. ("Econometrica". Vol. 22, 1954, pp. 23-36).

(16) См.: R. Сantillon. Essai sur la nature du commerce en general. Paris, 1952, pp. 68-73; E.-B. Condillac. Le Commerce et le gouvernement ("Oeuvres". T. IV. Paris, 1903, p. 10). A.-R.J. Turgоt. Valeur et monnaie ("Oeuvres completes". T. III. Paris, 1845, pp. 91-92).

(17) Ad. Smith. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. New York, 1973, p. 33.

(18) M. Foucault. The Order of Things. An Archaelogy of Human Sciences. New York, 1994, p. 224.

(19) Выделение единого промышленного класса предложено Cl.H. Saint-Simon. Du systeme industriel, Paris, 1821, p. VIII и след.

(20) J.-В. Say. A Treatise on Political Economics. New York, 1971, p. 62.

(21) А. Сournot. Researches into the Mathematical Principles of the Theory of Wealth. New York, 1960. p. 11.

(22) Е. Бем-Баверк. Основы теории ценности хозяйственных благ. Ленинград, 1929, стр. 116.

(23) C. Menger. Principles of Economics. London, 1971, p. 193.

(24) L. Walras. Elements of Pure Economics. Philadelphia, 1984, p 146.

(25) Д. Рикардо. Начала политической экономии и налогового обложения. Сочинения. Т. 1. М., 1955, стр. 34.

(26) См.: J. Мill. Elements of Political Economy. London, 1821.

(27) D. McCulloch. The Principles of Political Economy, with a Sketch of the Rise and Progress of the Science. London, 1825.

(28) К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. 1, стр. 417.

(29) Там же, т. 4, стр. 97.

(30) Там же, т. 23, стр. 198.

(31) Там же, т. 25, ч. 1, стр. 153.

(32) Там же, т. 16, стр. 127.

(33) См.: D. Elsоn. The Value Theory of Labour ("The Representation of Labour in Capitalism". London, 1979, pp. 7-49).

(34) St. Thomas Aquinas. Summa Theologica. Part I. Qu. 4 Art. 1, 2.

(35) А. Маршалл. Принципы экономической науки. Т. 1. М., 1993, стр. 120.

(36) М. Foucault. Op. cit., p. 190.

(37) См.: G. Pinchot, E. Pinchot. The Intelligent Organization. Engaging the Talent and Initiative of Everyone in the Workplace. San Francisco, 1996, pp. 270-272.

(38) J. Baudrillard. For a Critique of the Political Economy of the Sign (J. Baudrillard. Selected Writings. Cambridge, 1996, p. 66).

(39) См.: J. Baudrilard. Op. cit., р. 45; Н. Веrtens. The Idea of the Postmodern: A History. London, 1995, pp. 147-148; S. Best, D. Kellner. Postmodern Theory: Critical Interrogations. Houndmills-London, 1991, pp. 114-115; J. Вaudri11ard. In the Shadow of the Silent Majorities or, The End of the Social. New York, 1988, p. 45.


    Экономика: Знания - Циклы - Макроэкономика