В. В. Дементьев - Институты, поведение, власть
I. Постановка проблемы
Предметом институциональной экономической теории является исследование влияния социальной организации экономики и присущих ей институтов на экономическое поведение (выбор экономических агентов). «Следует осознать, - писал Р. Коуз, - что когда экономисты исследуют работу экономики, они имеют дело с воздействиями отдельных лиц или организаций на других, работающих в той же системе. Это и есть наш предмет. Если бы не было таких воздействий, не существовало бы подлежащих изучению экономических систем. Отдельные люди и организации, преследуя свои собственные интересы, предпринимают действия, которые облегчают или затрудняют действия других»[6, с.28].Проблема влияния социальных взаимодействий на экономический выбор была поставлена Р.Коузом в его известных статьях «Природа фирмы» и «Проблема социальных издержек». Им было показано, что в процессе трансакций между людьми или, иными словами, при воздействии «отдельных лиц или организаций на других» возникает особый вид издержек. За данными издержками в экономической литературе закрепилось формулировка «трансакционные издержки» (ТАИ). Трансакционные издержки «добавляются» к трансформационным издержкам и имеют в своей основе затратность информации. Д.Норт пишет: «к модели Вальраса, включающей максимизирующее поведение индивида, наличие выигрыша от специализации и разделения труда, порождающего обмен, я добавляю издержки информации» [7, с.49]. Величина данного вида издержек определяется непосредственно не характером ресурсов и технологий, применяемыми при производстве благ, а институтами, структурирующими экономическое поведение.
Открытие Коуза имело существенное теоретическое значение и позволило совершить научный прорыв в экономическом анализе. В виде ТАИ было найдено общее опосредующее (связующее) звено
Дементьев Вячеслав Валентинович, д.э.н., профессор, заведующий кафедрой экономической теории, декан факультета экономики и менеджмента Донецкого национального технического университета, чл.-корр. Академии экономических наук Украины, г.Донецк, Украина.
О Дементьев В.В., 2005
между, с одной стороны, социальной организацией общества или его институтами, и с другой - максимизирующим экономическим поведением1. Только на этой основе стало возможно построение общей теории, анализирующей влияние любых институтов на любое экономическое поведение (неоинституциональная экономическая теория). А не ограничиваться описанием влияния отдельных институтов на отдельные виды экономического поведения (традиционный институционализм).
На этой основе в рамках институциональной теории сформировалась концепция, которая получила название «transaction cost approach» (трансакционный подход) или, следуя за О.Уильямсоном, «transaction cost economics».
С точки зрения данного подхода именно трансакационные издержки есть тот единственный фактор, через который институты детерминируют экономическое поведение. Институты существуют исключительно для уменьшения неопределенностей, сопровождающих взаимодействие между людьми, и сокращения величины трансакционных издержек . В рамках данного подхода при отсутствии трансакционных издержек для существования институтов нет никакой экономической основы. В мире, где такие издержки отсутствуют «институты, образующие экономическую систему, никому и не для чего не нужны» [6, с. 16]. Никаких других видов социально обусловленных издержек, помимо трансакционных, в рамках данного подхода не рассматривается.
Цель настоящей работы состоит в том, чтобы показать следующее.
Во-первых, в процессе трансакций возникают особого рода издержки, которые носят социальный по своему происхождению характер (есть результат воздействий «отдельных лиц и организаций на других, работающих в той же системе»), но не связаны с устранением неопределенности и затратностью информации, т.е. не являются трансакционными издержками. Данный вид социально обусловленных издержек в настоящей работе будем обозначать как издержки трансформации поведения.
Во-вторых, наряду с трансакционным подходом к анализу институтов, может иметь место и другой подход, который мы называем - «power-based approach» или, более широко, социальный подход. Данный подход исходит из посылки о том, что агенты, вступающие в трансакции, неравны между собой и один из них может принуждать другого действовать в своих интересах. Иными словами, речь идет о трансакциях, включающих в себя власть.
В-третьих, препятствием для достижения эффективности в распределении ресурсов являются не только трансакционные издержки, но и издержки трансформации поведения, обусловленные асимметрией в распределении власти.
В-четвертых, роль институтов и более широко социального фактора в экономической жизни не ограничивается минимизацией величины трансакционных издержек.
II. За фасадом ’’теоремы Коуза”
Для доказательства выдвинутого тезиса воспользуемся описанием «мира Коуза», где трансакционные издержки нулевые.Как известно, логику рассуждений Р.Коуза принято пояснять условным примером. В качестве такового в нашем случае используем отрывок из примера, который приведен в работе Р.Капелюш-никова «Экономическая теория прав собственности» [5, с.22-23]. Не будем приводить пример полностью. Нас интересует случай, когда одна из сторон не несет ответственности за ущерб.
Допустим, что по соседству расположены земледельческая ферма и скотоводческое ранчо, причем скот хозяина ранчо регулярно заходит на поля фермера.
Допустим, фермер получает на своих полях 10 ц зерна, а стадо хозяина ранчо насчитывает 10 коров. Выращивание еще одной коровы обойдется ему в 50 долл., а ее рыночная цена при продаже составит 100 долл. Предельные убытки фермера от увеличения стада на одну голову будут равны 1 ц зерна, или в стоимостном выражении — 80 долл. (20 долл, прямых затрат плюс 60 долл, недополученной прибыли). Случай явно экстернальный: социальные издержки равны 130 долл. (50 + 80), а социальная выгода от выращивания дополнительной коровы - 100 долл. Ясно, что такое распределение ресурсов неэффективно.
Предположим, что хозяин ранчо не несет никакой ответственности за потраву. Просто фермер предложит тогда хозяину ранчо <выкуп> за отказ от решения о выращивании еще одной коровы. Размер выкупа будет колебаться от 50 долл, (прибыль хозяина ранчо от выращивания одиннадцатой коровы) до 60 долл, (прибыль фермера от продажи десятого центнера зерна). Отказ от такой сделки противоречил бы стремлению экономических агентов к максимизации своего благосостояния.
В итоге, стороны заключают взаимовыгодную сделку, максимизирующую их благосостояние, а распределение ресурсов по сравнению с ситуацией, предшествующей сделке, улучшается по Парето. «При нулевых трансакционных издержках, - пишет Р.Коуз, - производитель включит в контракт все, что нужно для максимизации ценности производства. Если бы можно было предпринять нечто для сокращения ущерба, и эти действия являлись бы наиболее дешевым средством для достижения подобного сокращения, они были бы осуществлены» [6, с. 158].
Выводом из всех этих рассуждений является теорема Коуза, которая, в одной из формулировок, гласит, что в мире с нулевыми трансакционными издержками любое начальное определение прав приведет к эффективному результату. Р.Кутер формулирует эту теорему такими словами: «с точки зрения трансакционного подхода (transaction cost interpretation) ... первоначальное распределение законных прав для эффективности не имеет значения при условии, что трансакционные издержки равны нулю» [9, р.457].
Все сказанное выше верно лишь в том случае, если предположить, что хозяин ранчо не управляет своей коровой, и обе стороны имеют дело с технологической экстерналией, где ущерб возникает в результате несовместимой деятельности двух сторон. Однако вполне допустимо и то, что корова является лишь орудием реализации воли хозяина. И в этом случае вытаптывать зерно и наносить ущерб уже будет не корова, а хозяин ранчо. Кстати такое допущение полностью соответствует подходу самого Р.Коуза. Он специально подчеркивает: «Я в «Проблеме социальных издержек» ни разу не использую слово «экстерналии», но говорю о «вредных последствия», не уточняя, предвидели их те, кто принимал решения, или нет»[6, с.28]. Таким образом, исследуя случай преднамеренного нанесения ущерба, мы не выходим за рамки того, что называют «миром Коуза».
Допустим теперь, что хозяин ранчо предвидит «вредные последствия» и что наносимый им ущерб фермеру носит преднамеренный характер. Представим следующую ситуацию.
Пусть имеется случай, где каждый ведет самостоятельное хозяйство, и где никто друг другу не мешает.
Скотовод пасет своих коров, а фермер выращивает зерно. Все условия в виде величины цен, издержек и прибыли остаются те же, что и в вышеприведенном примере. Предположим также, что никаких экстерналиий в отношениях между ними не возникает.
Хозяин ранчо информирован об издержках и прибылях фермера и о возможной величине убытков, которые он может ему нанести, а также о том, что фермер не обладает правом на возмещение ущерба. Его задача состоит в том, чтобы преобразовать стихийно возникающий эффект дохода в управляемый и регулярный. Более того, если подходить к хозяину ранчо как рациональному максимизирующему индивиду, то, имея возможность нанести ущерб, получив за это вознаграждение, превышающее прибыль от продажи коровы на рынке, и отказаться от этого, означает понести издержки в виде упущенной выгоды.
Рациональный хозяин ранчо начинает преднамеренно выпускать корову на поле фермера, чтобы создать для того ущерб. Другими словами мы имеем дело с преднамеренным вредным влиянием. Фермер платит хозяину ранчо 55 дол. Отступного, как и первом случае. Однако теперь эффект дохода - не следствие устранения непредвиденной случайности (экстерналии), а результат преднамеренных действий и создается хозяином ранчо искусственно.
Более того, хозяин ранчо, как рациональный агент максимизатор, выбирает наилучшую альтернативу. Продажа коровы в нашем примере приносит 50дол. прибыли, а использование ее как средство принуждения - 55 долл. Он может держать корову специально для того, чтобы вымогать регулярные выплаты у фермера. Пусть это потребует от него дополнительных издержек в размере 1 дол. Это оказывается более выгодным, чем производить корову для продажи.
Уже на первый взгляд, мы сталкиваемся с такими издержками, которые не вписываются в традиционное разделение их на трансформационные издержки и трансакционные издержки производства.
Во-первых, фермер несет дополнительные издержки, возникающие в результате ущерба от потравы зерна. Когда действия коровы были непреднамеренными, данные издержки можно было смело отнести к трансформационным - как результат изменения внешних природных условий производства. Поскольку же ущерб носит преднамеренный характер и есть результат не действий коровы (природного фактора), а волеизъявление максимизирующего функцию полезности хозяина ранчо, данные издержки можно рассматривать как социально обусловленные издержки.
Во-вторых. Выплаты хозяину ранчо (55 дол.) представляют собой дополнительные издержки для фермера, которые необходимы для того, чтобы получить свой доход от продажи зерна. Вместе с тем они не связаны с технологией, а также не являются следствием экстерналий или изменившихся природных условий. Таким образом, мы также не можем отнести данные издержки к традиционно понимаемым трансформационным издержкам производства.
В-третьих. Изменения происходят и с издержками хозяина ран
чо. Он тоже вынужден нести дополнительные издержки на корову, дабы эффективно использовать ее как средство устрашения (1 дол.). Данные издержки абсолютно не имеют никакой связи с трансформацией ресурсов в продукт, и они не являются необходимыми для какого-либо производства. Данные издержки носят исключительно социальную природу и имеют лишь одну цель - создать ущерб и, тем самым, изменение (трансформировать) поведение контрагента по сделке.
Таким образом, все вышеприведенные издержки возникли исключительно в связи с преднамеренным «вредным влиянием», имеющим цель максимизировать доход хозяина ранчо. Это результат проявления воли одного человека по отношению к другому.
III. Издержки трансформации поведения
Итак, нанесение ущерба или «вредное влияние» в нашем случае носят преднамеренный характер. Каждая из сторон представляет собой рационального максимизирующего экономического агента, который по определению игнорирует издержки и выгоды других людей и, поэтому, не откажется максимизировать свой доход (т.е. присвоить «эффект дохода»), используя для этого возможность нанести ущерб партнеру по сделке. Как уже было сказано, в отличие от вышерассмотренного случая «эффект дохода» создается и перемещается здесь искусственно. В первом случае (у Коуза) его возникновение можно рассматривать как результат переговоров по поводу устранения технологической экстерналии, в случае же преднамеренного ущерба это уже социальное явление?
Рассмотрим подробнее, что происходит с соотношением издержек, которые несут стороны, в процессе сделки и величиной дохода, которые они получают в ее результате.
По сравнению с ближайшей ситуацией, когда корова вытаптывает посевы, происходит Парето улучшение для обоих участников сделки: хозяин ранчо получает больше, чем он мог бы получить, продав корову (отступные больше прибыли от продажи коровы), а фермер сокращает ущерб от потери вытоптанного зерна. Обе стороны увеличивают свою прибыль. Эффект дохода состоит в том, что увеличивается прямой доход хозяина ранчо, за счет перераспределения прироста доходов фермера. Источник ее увеличения в конечном итоге - рост ценности производства зерна (прирост производства зерна за счет сокращения потерь).
Сравним теперь конечное состояние с исходной ситуацией независимого ведения хозяйства, когда корова никому не мешала. Напомним, что хозяин ранчо держал корову, которая обходилась ему в 50 дол., приносила доход в размере 100 дол., а фермер производил зерно в объеме 80 дол., при издержках в размере 20 дол. Что происходит после появления коровы и заключения сделки?
Во-первых. Добровольно фермер не будет естественно выплачивать хозяину ранчо 55 дол. Не за что - никаких вредных экстерналий не возникает. Поэтому к таким выплатам его следует принудить. Для того чтобы принудить, необходимо «создать» издержки (или ущерб) для фермера, если он отказывается вносить платежи хозяину ранчо. Кроме того, создание ущерба для фермера может потребовать издержек и от хозяина ранчо. Ущерб фермера в данном случае - это стандартное частное благо для хозяина ранчо (или антиблаго для фермера), «производство» которого требует затрат. Таким образом, перед нами новый вид издержек, а именно издержки, которые необходимы для принуждения к заключению сделки. Данные издержки включают в себя ущерб, который несет одна сторона, а также издержки по созданию данного ущерба, которые несет другая сторона сделки.
Во-вторых. Результатом сделки является (по сравнению с исходной ситуацией) изменение величины издержек, которые несут стороны для получения единицы дохода. Очевидно, что издержки фермера на единицу дохода, при том же объеме производства, выросли (конкретные цифры нам уже не столь важны). В то же время издержки производства единицы дохода хозяина ранчо сократились. Хозяин ранчо (с помощью коровы и угрозы ее «применения») принуждает фермера нести издержки для создания собственного дохода: фермер, производя зерно, несет издержки, тогда как созданный с помощью данных издержек доход присваивается хозяином ранчо. Иначе говоря, скотовод сокращает свои издержки на единицу дохода за счет того, что данные издержек перемещаются к фермеру. Посредством коровы скотовод осуществляет «экстернализацию» внутренних (частных) издержекі, которые он должен был бы нести при самостоятельном (альтернативном варианте) ведения хозяйства, и «переносит» эти издержки на фермера. Результатом обмена правами является, таким образом, хорошо известное в экономической теории несовпадение частных и социальных издержек. Однако, в отличие от моделей, базирующихся на предпосылках равенства и добровольности обмена, указанное расхождение частных и социальных издержек и выгод уже представляет собой не экстерналию, т.е. непреднамеренное последствие трансакций, а является сознательным результа-
том максимизации полезности.
Таким образом, можно констатировать, что имеет место «перемещение» или «сдвиг» издержек между сторонами отношения. Издержки единицы полезности для В снижаются за счет того, что растут издержки полезности для А.
В-третьих. При независимом ведении хозяйства, а также в условиях свободного и добровольного обмена между экономическими агентами, издержки производства и издержки присвоения единицы блага совпадают. Причина совпадения - равенство сторон сделки и вытекающий отсюда эквивалентный характер трансакций между ними, где доход равен предельным издержкам на производство блага (цена) или предельной производительности фактора производства (зарплата, процент, прибыль на капитал). Принятие предпосылки преднамеренного ущерба и принудительности в обмене имеет следствием признание принципиального отклонения величины издержек, необходимых для присвоения блага (дохода), от величины издержек по его производству. В условиях издержки производства блага и издержки присвоения блага принципиально не совпадают. Так, к примеру, одна сторона в нашем случае присваивает благо (55 дол. отступных), вообще не неся никаких издержек, связанных с производством. Для другой стороны (фермера) издержки присвоения блага (доход от продажи зерна равный 80 дол.) превышают издержки его производства.
Как можно видеть, сделка сопровождается изменением изменение величины издержек, которые несут стороны для присвоения единицы дохода. При этом обратим внимание, что технологические факторы и природные условия производства не изменились. То, что изменилось, так это возникновение ситуации, где, говоря словами Коуза, «отдельные люди и организации, преследуя свои собственные интересы, предпринимают действия, которые облегчают или затрудняют действия других». Эти издержки возникают и количественно зависят от характера социальных взаимодействий и структурирующих эти взаимодействия институтов. Таким образом, мы вполне обоснованно может утверждать, что данные издержки носят социальную природу.
Социально обусловленные издержки, о которых мы ведем речь, связаны с трансформацией человеческого поведения. В этом смысле их можно охарактеризовать как издержки трансформации поведения.
Издержки трансформации поведения носят двоякий характер и
по
выступают в двух видах.
Во-первых, как издержки, обусловливающие выбор (трансформацию), т.е. издержки на принуждение к сделке, которые выражаются в величине преднамеренного ущерба, который несет потерпевшая сторона, и в величине издержек на создание данного ущерба.
Во-вторых, как издержки, обусловленные выбором (трансформацией), т.е. изменение издержек в результате изменения поведения, которые выражаются в том, что одна сторона несет издержки ради создания дохода (полезности) для другой стороны, не получая за это эквивалентной компенсации или, коротко говоря, в перемещении издержек.
Данные издержки, хотя и являются социальными по своему происхождению, не могут быть отнесены к трансакционным издержкам.
Первое. Мы изначально не выходили за рамки мира с нулевыми трансационными издержками. И смысл всех этих тяжелых для восприятия примеров и состоял в том, чтобы показать, что и в этом мире возникают издержки, являющие результатом воздействия людей друг на друга. Рассмотренные издержки никак не связаны с процедурой заключения сделки и затратностью информации: они возникли в условиях, где присутствует полная определенность, а информация абсолютно симметрична.
Второе. Трансакционные издержки, как следует из логики рас-суждений Р.Коуза, это издержки по осуществлению трансакций. В данном же случае мы имеем дело с издержками по принуждению к совершению трансакций и с издержками, являющимися последствием трансакций. Даже если трансакционные издержки по осуществлению указанной сделки равны нулю (присутствует полная рациональность), тем не менее, указанные изменения в издержках, обусловленные социальным фактором, все равно произойдут. Трансакционные издержки, со своей стороны, добавляются к указанным издержкам и могут, как и для любой сделки, препятствовать ее заключению и выполнению.
Третье. Трансакционные издержки, сами себе ничего не изменяют в обмене правами и последующем распределении ресурсов, они лишь этот обмен обслуживают и влияют на него как внешний фактор, который ограничивает возможности обмена. Издержки трансформации поведения обусловливают те изменения, которые происходят с распределением затрат ресурсов и величины дохода между
сторонами сделки.
Четвертое. Трансакционные издержки носят вынужденный характер в том смысле, их стремятся избежать. Никто не стремиться их нести, поскольку они представляют собой только препятствие для эффективного обмена правами. Они не являются необходимым средством достижения определенных целей или, точнее, той причиной, которая эти цели детерминирует. Данные издержки лишь сопутствуют процессу обмена правами. В этом их принципиальное отличие от издержек трансформации поведения, которые есть прямой результат преднамеренных сознательных действий людей. К ним стремятся, поскольку данные издержки являются непосредственной причиной последующих желательных (для одной стороны) изменений в обмене правами и в распределении ресурсов.
Пятое. В качестве причины возникновения трансационных издержек, или, говоря словами Д.Норта, причины того, «что же именно делает трансакции такими дорогими», выделяется неполная рациональность и затраты на информацию. Именно затратность информации приводит к тому, что издержки производства, наряду с трансформационными издержками, включают в себя и трансакционные издержки. Д. Норт выражает эту зависимость вполне определенно: «Затратность информации является ключом к пониманию издержек трансакций, которые (издержки) состоят из издержек оценки полезных свойств объекта обмена и издержек обеспечения прав и принуждения к их соблюдению»[7, с.45]. В мире, где отсутствуют неопределенности и (или) затратность информации трансационных издержек не возникает, как не возникает и институтов как средства их минимизации.
Источником возникновения издержек трансформации является не затратность информации, а, прежде всего, затратность изменения мотивации выбора экономических агентов. Это есть издержки, связанные с воздействием одних экономических агентов на функции полезности других агентов. И, далее это такие издержки, которые обусловлены изменением функции полезности сторон в результате указанного взаимодействия. В нашем случае в результате действий (издержек) одной стороны сделки (хозяина ранчо) произошла трансформация функции полезности и, далее, поведения другой стороны (фермера). Следствие этой трансформации стало изменение величины издержек, необходимых для получения единицы дохода у обеих сторон.
Трансакционные издержки необходимы для устранения неопределенности как таковой. Издержки трансформации поведения не просто устраняют неопределенность, а создают вполне конкретную определенность, интересующую одну из сторон сделки.
Шестое. Для трансакционных издержек соотношение сторон сделки безразлично. Они возникают в любой ситуации и при любой социальной структуре обмена и сопровождают любые сделки. Издержки трансформации поведения носят явно выраженный социальный характер и возникают только при определенных сделках, а именно в условиях неравенства, когда одна из сторон обмена может создать преднамеренный ущерб для другой стороны.
IV. Квазидобровольные сделки и парето-ухудшение
В условном примере Коуза, с которого мы начинали, обмен правами собственности улучшает распределение ресурсов и максимизирует доход участников. Причина - рост обшей ценности производства в результате сделки, который и распределяется между ее участниками.
При этом, заметим, в качестве базы для сравнения берется не состояние, когда фермер и хозяин ранчо ведут хозяйство самостоятельно, а когда возникает ситуация ущерба, наносимого одной стороной другой стороне. Если же в качестве точки отсчета брать ситуацию самостоятельного ведения хозяйства, то никакого Парето улучшения в результате сделки не происходит. Улучшение происходит, если сравниваем результаты обмена с ситуацией, где присутствует эктерналия. В исходном примере это вполне допустимо, т.к. возникновение экстерналии есть «естественный факт», происхождение которого не зависит от воли взаимодействующих сторон.
Однако, если мы принимаем во внимание тот факт, что вредное влияние, ухудшающее положение одной стороны, есть не технологическая стихийно возникающая экстерналия, а преднамеренная ситуация, созданная другой его стороной, и, далее, что последующее улучшение в результате обмена правами (выплата отступного хозяину ранчо) есть не что иное, как следствие предыдущего преднамеренного ухудшения, то в качестве базы для сравнения результатов обмена правами следует брать начальную ситуацию, где ущерб сторон отсутствует.
Приведем несколько утрированный пример, который показывает абсурдность в целях доказательства эффективности сделки производить сравнение с ближайшей ситуацией, где имеет место преднамеренный ущерб.
А может выбить зуб В (оказать вредное влияние на В). Цена нового зуба для В - 10 дол. (издержки). Для того, чтобы выбить зуб А купил кастет за 5 дол. (нес издержки). Стороны могут заключить сделку, улучшающую полезность для обеих сторон. Если В заплатит А сумму до 10 дол., но выше 5 дол., то А откажется от своих действий. В итоге обе стороны в выигрыше: В сэкономил от замены зуба, А компенсировал с прибылью затраты на кастет. Таким образом, если сравнивать с ситуацией выбитого зуба, то заключена взаимовыгодная сделка.
Вернемся к нашему примеру. В исходном случае (независимого хозяйствования) предельный объем производства зерна и мяса был равен 100 + 80 = 180 дол. Общие издержки составляли 50 + 20 = 70 дол. Соответственно издержки получения единицы дохода составляли 0,4 дол. После использования коровы как средства нанесения ущерба и заключения, на этой основе, соглашения, общий объем производства составил только 80 дол. (корова не продается на рынке, а используется как средство устрашения). Совокупные издержки на производство составили 71 дол., а общественные издержки получения единицы дохода выросли до 0,9 дол.
Это, безусловно лучше, чем ситуация, когда корова просто вытаптывала посевы и зерно (1 ц) не производилось. Однако данное Парето-улучшение является лишь относительным. В абсолютном же значении, в сравнении с ситуацией независимого ведения хозяйства, происходит Парето-ухудшение.
Таким образом, общим следствием перераспределения прав в нашем случае явилось Парето-ухудшение распределения общественных ресурсов. Сделка улучшает ближайшую ситуацию, где присутствует ущерб, но ухудшает по сравнению с ситуацией, предшествующей ущербу.
В примере Коуза стихийный ущерб (экстерналия) - это потенциальный выигрыш, ликвидация которого может увеличивать общую ценность производства и, далее, выигрыш обеих сторон сделки. Что и происходит в его примере обмена правами собственности. В нашем случае (преднамеренного внешнего влияния) ущерб - это чистый проигрыш, который никак не в состоянии увеличить общую ценность производства. Кроме того, часть ресурсов отвлекается от производства благ, и направляется на создание средств принуждения.
Как ни парадоксально звучит, но источником увеличения дохода хозяина ранчо в нашем случае служит не увеличение общей ценности производства, а наоборот, он получает доход от экономии на ухудшении его ценности.
Отсюда возникает вопрос, каким образом добровольная сделка может породить подобный Парето-неэффективный результат? По сути, это противоречит базовым положениям общей теория равновесия.
Все дело в том, что рассмотренная нами сделка добровольна, только если сравнивать ее с непосредственно предшествующей ей ситуацией, которую данная сделка улучшает (наличие ущерба для одной стороны). Если же принять во внимание первоначальное состояние, когда каждый ведет хозяйство независимо и не создает для другого (преднамеренно) вредных влияний, то данная сделка, по своей сути, окажется вынужденной, недобровольной или сделанной по принуждению. Поэтому добровольный характер обмена правами есть лишь видимость добровольности, а данная сделка является квазидобровольной сделкой. М.Олсон по этому поводу замечает: «Когда мы опускаем предпосылку, что все интеракции являются добровольными, смысл того, что социальные результаты обязательно эффективны, исчезает» [14, р.61].
Во многих случаях реальной экономической жизни мы имеем дело именно с квази-добровольными сделками, т.е. такими, которые являются добровольными лишь внешне, по своей видимости, а по своей сути носят принудительный характер и являются следствием преднамеренного ущерба (издержек), создаваемых одной стороной сделки. При этом не имеет никакого значения, чем и как создается ущерб. Так ничего не изменится, если хозяин ранчо в качестве средства устрашения будет использовать не корову, а огнемет. «Чтобы объяснить анархию и другие неэффективные результаты, - пишет М.Олсон, - мы должны признать, что не все трансакции или взаимодействия даже между полностью рациональными сторонами являются добровольными» [14, р.60].
На эффективность распределения общественных ресурсов оказывают влияние также и последствия нашей сделки. «Перемещение издержек», о котором шла речь выше, означает несовпадение между частными и социальными издержками: либо превышение (для одной стороны) получаемого дохода над предельным продуктом фактора производства, либо превышение цены над предельными издержками. Последнее есть признак несостоятельности рынка. Если предельные частные издержки и выгоды не совпадают, рыночное поведение не
будет максимизировать «национальный дивиденд».
Сдвиг издержек повышает издержки производства зерна для фермера и снижает его эффективность. Увеличение издержек сдвигает кривую предложения влево, что означает снижение производства объемов производства зерна. Равновесие может восстановиться в долгосрочном периоде, когда сокращение объемов производства вызовет рост цен, последующее расширение производства и, далее, снижение цен до первоначального уровня. Однако нарушение равновесия и его восстановление означает чистые потери для общества. Кроме того, в нашем случае, когда имеем дело с редким ресурсом, таким как земля, рост цен может не сопровождаться последующим расширением производства, а приведет только к росту ренты, которую будет требовать себе хозяин ранчо, и никакого восстановления равновесия не произойдет.
Один из тезисов, высказываемых как комментарий к «теореме Коуза», гласит: «если бы торг и заключение сделок не требовали издержек и не наталкивались бы на юридические ограничения, то оптимизирующее поведение рыночных субъектов автоматически обеспечивало бы заключение всех взаимовыгодных сделок. При нулевых трансакционных издержках возникновение несостоятельности рынка невозможно (выделено нами - В.Д.). Это вывод, получение которого часто приписывается Р.Коузу, известен как «закон Сэя для экономического благосостояния» [2, с.768]. Или, как указывает Стиглер, при нулевых трансакционных издержках монополии будут принуждены «действовать как конкурентные фирмы» и что при нулевых трансакционных издержках частные и социальные издержки окажутся равны [6, с. 143].
Однако, как мы могли видеть в том мире, где трансакционные издержки остаются нулевыми, но одна из сторон сделки имеет возможность (ресурсы) нанести преднамеренный ущерб для другой и право ответственности за ущерб отсутствует, несостоятельности рынка путем обмена права не устраняются. В нашем случае для невозможности возникновения несостоятельности рынка необходимы не только нулевые трансакционные издержки, но и нулевые издержки принуждения к сделке (в том смысле, что ни одна из сторон не может создать для другой стороны издержек в виде преднамеренного ущерба).
Как известно, с точки зрения трансакционного подхода, если сделка не заключена, то это обусловлено исключительно тем, что придерживающиеся стратегии оптимизации субъекты пришли к заключению, что трансакционные издержки перевешивают потенциальные выгоды от ее заключения.
В нашем случае препятствием для независимого (эффективного) ведения хозяйства, свободного от платежей внешней стороне, являются издержки, которые создает для него хозяин ранчо в виде преднамеренно наносимого ущерба, в случае отказа от этих платежей. Иными словами, одна сторона соглашается на Парето-ухудшение в распределении ресурсов, поскольку ее принуждает к этому друга сторона обмена путем создания издержек (преднамеренного ущерба) в случае отказа.
Далее. Для того чтобы избежать преднамеренного ущерба и перейти к эффективному ведению хозяйства (оптимальное распределение прав и размещение ресурсов), фермеру необходимо преодолеть сопротивление хозяина ранчо. Для этого, в свою очередь, требуются издержки на создание или приобретение средств воздействия (в нашем случае средств к принуждению к отказу от нанесения ущерба). Таким образом, препятствием для заключения сделок, улучшающих эффективность по Парето, выступают уже не трансакционные издержки, а издержки трансформации поведения, точнее, издержки принуждения к заключению эффективной сделки. Данные издержки не устраняются минимизацией трансакционных издержек и присутствуют даже при их нулевом значении и полной определенности.
V. Власть и эффективность
Теперь от условного примера и его комментария перейдем к некоторым теоретическим обобщениям.Рассмотренный пример базируется на том предположении, что одна сторона может нанести другой стороне преднамеренный ущерб, а потерпевшая сторона не может избежать данного ущерба, иначе как заключая сделку и уступая часть дохода агенту, инициировавшему данный ущерб.
Вопрос, ответ на который будет интересовать нас, состоит в следующем: почему у одного экономического агента возникает возможность нанести преднамеренный ущерб другому агенту, или, что то же самое, оказать на него вредное влияние и, далее, почему потерпевшая от ущерба сторона не может противодействовать тому, кто оказывает на нее вредное влияние.
В нашем примере мы просто рассмотрели факт преднамеренного вредного влияния как гипотетическую ситуацию. Однако, вполне возможно, что этот факт является лишь «пустой абстракцией», которая не отражает реальности. Или наоборот, подобное допущение приближает нас к реальности (в коузианском смысле слова) и отражает действительные процессы, имеющие место в экономической действительности.
В основе возможности оказать вредное воздействие, от которого партнер по сделке не может уклониться или нанести ему ущерб, которого он не сможет избежать, лежит неравенство между экономическими агентами, являющими сторонами обмена. Формы неравенства могут быть самые разнообразные: неравенство в распределении собственности, доступа к политическим ресурсам власти или ресурсам насилия, неравенство эластичности спроса на товары друг друга, неравенство прав и т.п.
Неравенство создает одному агенту преимущество перед другим. Если мы принимаем факт наличия неравенства (асимметрии) между экономическими агентами, вступающими в трансакции, и, далее, принимаем, что стороны отношений есть рациональные агенты, максимизирующие свою функцию полезности (выгоду), то у нас нет оснований отрицать то, что агенты не будут использовать преимущества, возникающие из неравенства, для подчинения и ограничения поведения «слабой» стороны в целях максимизации собственной выгоды. М. Олсон по этому поводу пишет: «Когда один индивид имеет значительно больше власти чем другой, он мог бы быть лучше способен обслуживать свои интересы путем угрозы использования - или использованием - силы чем путем добровольного обмена: он может быть способен достигать без издержек то, что иным путем стоило бы дорого» [14, р.60]. Неравенство в отношениях между агентами, вступающими в трансакции, порождает власть, где одна сторона выступает как субъект власти, а другая сторона как ее объект.
В экономической жизни отсутствуют такие механизмы, которые способствовали бы установлению равенства между экономическими агентами и исключению власти между ними. Поэтому именно неравенство можно рассматривать как «естественное состояние» экономической жизни. Можно согласиться с Ф. Перру о том, что «экономическая реальность есть сеть, множество явных или скрытых властных отношений, сеть взаимодействий между неравными силами, т.е. доминирующими и доминируемыми (подчиненными) партнерами» [8, р.ЗО]. Равенство - идеальная мыслительная конструкция. Причем, такая конструкция, которая имеет ограниченную сферу применения. Более того, поскольку механизмы, обеспечивающие действие тенденции к реализации данной конструкции в хозяйственной жизни отсутствуют, то последняя, будучи перенесенной в сферу экономической политики, становится утопией. Таким образом, экономику целесообразно рассматривать как систему власти, т.е.такую систему, которая характеризуется определенным распределением власти, иерархией власти и борьбой за власть.
Именно власть является тем условием, при котором возникают издержки трансформации поведения, о которых речь шла выше. Неравенство позволяет одному агенту нанести преднамеренный ущерб другому или создать для него издержки, которых он не может избежать, действуя альтернативным подчинению образом. Власть означает способность одного агента (субъекта власти) принудить другого (объект власти) нести неэквивалентные издержки ради создания дохода (максимизации полезности) ее (власти) субъекта. Власть, таким образом, реализуется в возможности субъекта власти получить ренту, т.е. такой доход, который превышает предельную производительность контролируемого фактора производства1.
Трансакционный подход абстрагируется от проблемы власти и неравенства между сторонами обмена . (Палермо замечает по этому поводу, что анализ экономической власти не может быть развит в рамках неоинституциональной теории, поскольку вступает в противоречие с ее фундаментальными предпосылками, т.е. гипотезой, что институциональные соглашения представляют собой Парето-эффективный результат свободных добровольных взаимодействий [15, р-574]).
Однако абстрагироваться от власти и ее последствий в экономике в виде издержек трансформации поведения, квазидобровольности сделок и Парето-ухудшения то же самое, что и абстрагироваться от трансакционных издержек. Это - «идеальный мир». Фактор власти всегда присутствует в экономике, его невозможно полностью устранить ни силой государства, ни трансакциями по обмену правами, его влияние не преодолевается действием объективных экономических законов (как полагал Е.Бем-Баверк). И, используя, применительно к нашему случаю, известное высказывание Р.Коуза, можно утверждать, что рассуждения об экономическом мире, в котором нет власти, «не имеют значения для экономической политики, поскольку как бы мы ни воображали себе идеальный мир, ясно, что мы еще не знаем, как попасть туда отсюда, где мы есть» [6, с. 140].
Введение издержек трансформации поведения, квазидобровольности сделок и фактора власти изменяет подход к анализу эффективности в рамках институциональной теории.
Основные постулаты трансакционной теории по поводу эффективности аллокации ресурсов можно свести к следующим позициям.
Первое. Все сделки по обмену правами собственности носят добровольный характер или, другими словами, являются результатом свободного выбора из доступных экономическому агенту альтернатив. Сделки считаются добровольными, поскольку каждый имеет право от нее отказаться.
Второе. Все добровольные сделки являются взаимовыгодными. Источник выгоды - прирост ценности производства, который распределяется между участниками сделки. Все сделки улучшают эффективность распределения производства. Результатом последовательных сделок является достижения распределения общественных ресурсов оптимального по Парето.
Третье. Достижению распределения ресурсов эффективного по Парето препятствуют трансакционные издержки. Последние добавляются к транформационным издержкам, тем самым увеличивая общую величину издержек производства. Увеличение издержек производства является препятствием для совершения определенных сделок по обмену правами собственности. Это означает, что не все сделки, являющиеся Парето-улучшением, совершаются. Если трансакционные издержки будут равны нулю, то более никаких препятствий для оптимального распределения ресурсов не существует.
Четвертое. Величина трансационных издержек зависит от институтов. Условием повышения эффективности распределения ресурсов является совершенствование институционального устройства общества. Институты воздействуют на эффективность общественного производства тем, что сокращают величину трансакционных издержек. Таким образом, непосредственная цель изменения институтов - снижение трансакционных издержек.
Эти положения можно подкрепить соответствующими цитатами, однако в целях экономии места мы не делаем этого, полагая, что они достаточно известны специалистам в области неоинституцио-нальной теории.
Введение факторов неравенства и власти в отношения между агентами и трансакции по обмену правами собственности, а также введение в анализ издержек трансформации поведения позволяет утверждать следующее.
Первое. Не все сделки по обмену правами собственности на рынке можно рассматривать как добровольные. В условиях неравенства между агентами и неравного доступа к ресурсам власти (оказания преднамеренного ущерба) сделки могут носить квазидобровольный характер, являясь, по своей сути, вынужденными сделками.
Второе. Препятствием для повышения эффективности аллокации ресурсов является не только тот факт, что рад трансакций, повышающих эффективность, не осуществляются. Могут совершаться также и такие трансакции, следствием которых является снижение ценности общественного производства и, следовательно, Парето-ухудшение в распределении ресурсов.
Третье. Эффективные сделки по обмену правами ограничены не только величиной трансакционных издержек, но также и издержками трансформации поведения, являющиеся результатом реализации властных позиций экономических агентов. При этом издержки трансформации поведения не только препятствуют заключению эффективных сделок, но также принуждают «слабую сторону» трансакции к неэффективным сделкам, вместе с тем делая неэффективные для общества сделки эффективными для сильной стороны.
Четвертое. Институты «имеют значение» даже при нулевых трансакционных издержках. Альтернативные формы экономической организации (рынок, фирма, государство) характеризуются не только величиной трансакционных издержек, но также и распределением издержек присваиваемых благ между сторонами трансакций (перемещением издержек); издержками, используемыми для принуждения; и издержками, необходимыми для защиты от принуждения.
Пятое. Целью совершенствования институтов является не только снижение трансакционных издержек, но и изменение распределения экономической власти в обществе или, говоря словами Э Тоф-флера, создание общественно нормального порядка власти. Институты возникают не только для устранения неопределенности, институты создаются как средство для реализации власти или как средство для ограничения власти1.
•kick
Реальный экономический мир - это мир неравных (асимметричных) отношений, т.е. отношений между такими агентами, которые занимают неравные экономические и политические позиции и, следовательно, имеют неравные возможности подчинять (принуждать) друг друга. В экономической системе доминируют отношения, включающие в себя власть и принуждение одного другим. В этом смысле не отсутствие власти, а именно ее наличие можно рассматривать как «реальное состояние» экономической организации общества. Поэтому введение в институциональный анализ таких факторов, как неравенство, принудительный характер сделок по обмену правами, власть, издержки трансформации поведения приближает данную теорию к реальности .
На наш взгляд, невозможно оценить непосредственный реальный «эффект институтов» чисто количественно, через изменение величины трансакционных издержек. Соответственно и при выборе реальных институциональных альтернатив использовать величину трансакционных издержек недостаточно. Для того чтобы более реалистично подходить к оценке эффективности институтов и к выбору альтернативных институциональных установлений, необходимо рассмотреть все виды издержек, порождаемые социальной организацией производства, а также все аспекты влияния институтов на поведение.
Автор не является критиком неоинституциональной теории. Критиковать институциональную теорию можно с двух позиций. Либо не признавать рациональное максимизирующее поведение экономических агентов (традиционный институционализм), либо не признавать наличие трансакционных издержек (традиционная неоклассическая теория). Автор разделяет обе данные исходные посылки неоинституциональной теории.
Если эти позиции не затрагиваются, критике подвергается либо позиции отдельных авторов, работающих в данной области, либо отдельные подходы, сформировавшиеся в данной теории. Автор не против неоинституциональной теории и считает себя ее сторонником, но против ее ограниченности исключительно трансакционным подходом и пренебрежением другими факторами, которые формируются под непосредственным влиянием институтов. Критические замечания, которые делаются в работе, связаны не с ревизией ее жесткого ядра, а сделаны с точки зрения расширения некоторых первоначальных допущений (равенства агентов и добровольного характера трансакций). Неоинституциональная теория должна выйти за рамки чисто «transaction costs economics» (безусловно, не исключая ее), а включить в себя также и подход, основанный на власти (power-based approach) к анализу влияния институтов и, более широко, социальной организации экономики на экономическое поведение1.
По сути дела, концепция, излагаемая в настоящей работе, представляет собой не критику, а защиту неоинституциональной теории, поскольку автор делает попытку ввести в оборот данной теории ряд таких проблем, за отсутствие анализа которых она критикуется (в частности М. Олсоном), причем критикуется, на взгляд автора, вполне справедливо .
И последнее. Р.Коуз в одном месте замечает, что для оценки альтернативных институциональных установлений необходимо ввести в анализ трансакционные издержки и, дополняет он, «другие факторы также следует добавить» [6, с. 31]. Мы также не исключаем, что помимо «transaction cost approach» или «power-based approach» в рамках институциональной теории возможны и иные подходы, которые вводят в анализ другие факторы, учет которых необходим для реалистичного анализа экономических институтов и выбора институциональных альтернатив в экономической политике.
Литература
1. Блауг М. Методология экономической науки или как объясняют экономисты. - М.: НП «Журнал Вопросы экономики», 2004. -416с.2. Граф Я.Д. Общественные издержки // Экономическая теория. - М.: ИНФРА-М, 2004. - 768 с.
3. Дементьев В.В. Экономика как система власти. - Донецк: Каштан, 2003. - 403 с.
4. Институциональная экономика: новая институциональная экономическая теория. / Под общей ред. д.э.н., проф. А.А.Аузана. -М.: ИНФРА-М, 2005. - 416 с.
5. Капелюшников Р.И. Экономическая теория прав собственности (методология, основные понятия, круг проблем).- М.: Институт мировой экономики и международных отношений АН СССР, 1990.-87 с.
6. Коуз Р. Фирма, рынок и право. - М.: «Дело ЛТД» при участии изд-ва «Catallaxy», 1993. - 192 с.
7. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. -М.: Начала, 1997. - 197 с.
8. Bocage, D. General Economics Theory of Fracois Perroux. -Lahman: University Press of America, 1985. - 205 p.
9. Cooter R. The Coase Theorem / The New Palgraive Dictionaty of Economic.- Y.l. - The Macmillan Press Limited: London, 1997. -P.457-460.
10. Cooter R. The Cost of Coase / The Legacy of Ronald Coase in Economic Analysis / Ed. By Steven Medema. - Y. 2. - Advershot: Edward
Elgar, 1995 - Р.97-128.
11. Eggertsson Т. Neoinstitutional Economics / The New Palgraive Dictionaty of Economic.- Y.2. - The Macmillan Press Limited: London, 1997.-P. 665-671.
12. Knight J. Institutions and Social Conflict. - New York: Cambridge University Press, 1992 - 234 p.
13. North D. Economic Performance through Time. - American Economic Review, 1994, vol. 84, #3, June, p. 360-361.
14. Olson Y. Power and Prosperity: Outgrowing Communist and Capitalist dictatorships. - New York: Basic books, 2000. - 225 p.
15. Palermo G. Economic Power and the Firm in New Institutional Economic: Two Conflicting Problems // Journal of Economic Issues. -2000. - Vol. XXXIV. - No. 3, September. - P. 573-601.
16. Papandreou A. Externality and Institutions. - Oxford: Claredon Press, 1994. - 321 p.
17. Takata Y. Power Theory of Economics. - New York: St. Martins Press. 1995. - 199 p.
18. Williamson O.E. (1985) The Economic Institutions of Capitalism: Firm, Markets, Relational Contracting (London: Free Press/Collier Macmillan).
С. В. Цирель
’’QWERTY-ЭФФЕКТЫ'', ’’PATH DEPENDENCE’’ И ЗАКОН СЕДОВА ИЛИ ВОЗМОЖНО ЛИ ВЫРАЩИВАНИЕ УСТОЙЧИВЫХ ИНСТИТУТОВ В РОССИИ
Проблема устойчивого существования недостаточно неэффективных или подоптимальных (suboptimal) технических стандартов и экономических институтов в последние 20 лет становится одной из центральной в институциональной экономике. Можно указать две основные причины, стимулирующие интерес к этим проблемам. Во-первых, это практические задачи, среди которых выделяются анализ технических стандартов, зачастую опирающихся не на самые эффективные решения, и, главное, проблемы становления рыночных (и по-лурыночных) экономик в развивающихся и бывших социалистических странах. В качестве характерного примера можно привести название известной книги Де Сото "Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире" [6]. Во-вторых, само длительное существование недостаточно неэффективных стандартов и институтов противоречит необязательному, но, тем не менее, почти общепринятому положению неоклассической экономики о способности конкурентного рынка "выбирать" оптимальное решение. Наиболее остро и отчетливо эти проблемы поставлены концепциями QWERTY-эффектов и path dependence (см. ниже). В качестве причин длительных отклонений от оптимума наиболее часто указываются случайные факторы и стохастические процессы [32; 35], рутины и привычки людей, неполная рациональность акторов, прежде всего ограниченная рациональность Г.Саймона [32; 36], общие законы развития сложных систем [25]. В статье в рамках системного анализа рассматриваются процессы образования и разрушения стандартов и институтов. Основная идея первой части статьи заключается в близости концепций, перечисленных в первой части названия, на ее основании во второй части статьи оцениваются перспективы выращивания устойчивых институтов в России.
I. Концепции QWERTY-эффектов и path dependence относятся к области институциональной экономики и характеризуют зависимость технических стандартов и институтов от пути (траектории)
Цирель Сергей Вадимович, д.т.н., старший научный сотрудник Института горной геомеханики и маркшейдерского дела, ОАО "ВНИМИ", г.Санкт-Петербург, Россия.
О Цирель С.В., 2005
развития. В 1985 г. П.Дэвид [33] доказал, что общепринятая раскладка клавиатур печатающих устройств "QWERTY" стала результатом победы менее эффективного стандарта над более эффективными, причем выбор определялся в первую очередь конкретными, достаточно случайными, обстоятельствами момента выбора, а впоследствии изменение стандарта стало невозможным из-за очень больших затрат. Дальнейшее изучение QWERTY-эффектов [37; 40 и др.] показало их широкое распространение во всех отраслях техники (стандарт видеозаписи, выбор колеи железной дороги, и т. д.). Многие экономисты восприняли наличие QWERTY-эффектов как опровержение утверждения классической экономики об обязательном отборе самого эффективного варианта в ходе конкуренции и даже как аргумент в пользу централизованной государственной экономики.
Концепция "path dependence" [32; 17; 38 и др.] распространяет зависимость от пути на более широкий класс явлений - экономические институты, понимаемые как "правила игры в общества, ограничительные рамки, которые организуют отношения между людьми" [17]. Обе концепции (часто их рассматривают как две формы проявлений одного и того же эффекта) подчеркивают живучесть неэффективных стандартов и институтов и сложность (подчас невозможность) их изменений. Значимость эффекта зависимости от пути для дальнейшего развития является предметом жарких дискуссий [38], тем не менее преобладает мнение о широком распространении этих эффектов [32; 17].
При этом в работах, посвященных стандартам (QWERTY-эффектам), подчеркивается случайность одномоментного выбора и высокая стоимость его изменения; в работах, посвященных институтам, внимание исследователей акцентируется на связи нового выбора с историей, национальной идентичностью, взаимозависимостью институтов (path dependency и path determinacy). В терминах случайных процессов это различие можно сформулировать следующим образом: выбор стандартов имеет черты нестационарного марковского процесса - точка, в которой производится выбор, определяется всей предшествующей траекторией, но сам выбор меньше зависит от предпредыдущих состояний, чем от привходящих обстоятельств момента выбора; выбор институтов понимается, скорее, как процесс с длительной памятью - предшествующая история институциональных изменений не только определяет положение в данный момент, но также она оказывает и существенное влияние на каждый следующий
выбор.
Закон Седова или закон иерархических компенсаций относится не к экономике, а к кибернетике и общей теории систем, сыгравшей немалую роль в становлении концепции "path dependence" [39; 25]. Этот закон, предложенный российским кибернетиком и философом Е.А. Седовым [22; 23], развивает и уточняет известный кибернетический закон Эшби [31] о необходимом разнообразии (экономические приложения закона Эшби развиты в работах С. Бира [3; 4] и С. Ходжсона [25]). Идеи Е.А. Седова активно пропагандирует и развивает А.П. Назаретян, поэтому мы воспользуемся формулировкой закона Седова, приведенной в книге Назаретяна [15, с.225]:
В сложной иерархической системе рост разнообразия на верхнем уровне обеспечивается ограничением разнообразия на предыдущих уровнях, и, наоборот, рост разнообразия на нижнем уровне [иерархии] разрушает верхний уровень организации.
Как нам представляется, сама формулировка закона Седова недвусмысленно указывает на его близость к концепциям "QWERTY-эффектов" и "path dependence". Разумеется, речь идет о близости, а не о тождестве, "QWERTY-эффекты" и "path dependence" не являются частными случаями закона Седова, а сам закон Седова охватывает более широкий круг явлений, чем концепции институциональной экономики. Тем не менее, область их пересечения, на наш взгляд, столь велика, что возможна содержательная интерпретация "QWERTY-эффектов" и "path dependence" в понятиях, используемых в законе Седова. Из такой интерпретации рассматриваемых концепций институциональной экономики можно вывести два важных следствия.
1. Унификация стандартов или институтов происходит тогда, когда суммарное разнообразие на уровнях, где происходит конкуренция, и более высоких, опирающихся на эти стандарты (или институты), становится избыточным.
2. Разрушение единого стандарта (института), рост разнообразия на нижних уровнях происходит тогда, когда разнообразие верхнего уровня оказывается недостаточным (в соответствии с законом Эшби) для функционирования системы.
Теперь рассмотрим оба следствия более подробно. Из первого следствия вытекает, что стандартизация становится необходимой при достижении высокого уровня разнообразия товаров, стандартов или институтов, использующих данный стандарт (рассказ П. Дэвида о по-
беде раскладки QWERTY [33; 34] над альтернативными можно прочитать и под этим углом зрения). При этом стандарт, над которым надстроено максимальное разнообразие стандартов и товаров, его использующих, получает большие шансы вытеснить остальные. Разумеется, нет никаких оснований считать, что это преимущество обязательно получит стандарт, обладающий наилучшими потребительскими свойствами. Немалую роль играют также готовность авторов и сторонников данного стандарта к коммерческому риску (выпуск товаров, опирающихся на стандарт, не ставший общепринятым), успешность рекламной компании, использование демпинга, и, наконец, просто случайное стечение обстоятельств.
Одна из основных причин малой вероятности выбора стандарта, близкого к оптимальному, заключается в малом количестве попыток. Установление равновесной цены на рынке происходит методом проб и ошибок в ходе совершения очень большого (в пределе бесконечного) количества сделок. Единичная сделка, как в силу различных ситуационных и субъективных обстоятельств, так и ограниченной рациональности участников сделки, не может привести к равновесной цене. Поэтому, если совершенно всего несколько сделок с определенным товаром, то никто не будет настаивать, что цена достигла равновесного состояния; очевидно, что, как правило, будут иметь место значимые отклонения от равновесной цены.
Количество завершенных попыток установления нового стандарта заведомо ограничено. Часто картина выбора нового стандарта выглядит следующим образом. Сперва делается несколько попыток установить совсем неэффективные стандарты, затем устанавливается некий достаточно эффективный стандарт, который либо не корректируется вовсе, либо корректируется малое количество раз. Другой, не менее распространенный случай, заключается в автоматическом переносе старого стандарта на новый, подчас принципиальной иной, класс товаров, т.е. выбор как сравнение вариантов не производится вовсе. Поэтому достижение оптимального стандарта является не правилом, а исключением. В бурно развивающихся областях (например, в области программного обеспечения для персональных компьютеров), где быстро растет разнообразие на верхних уровнях, быстрее происходит и выбор стандарта, что сокращает количество попыток и увеличивает роль дополнительных факторов. Естественно, вместе с этим растет и вероятность выбора стандарта, не являющегося даже в краткосрочной перспективе наиболее эффективным.
Вполне возможна ситуация, когда первоначально произойдет выбор сразу двух (или, реже, нескольких) стандартов. Однако, опять же в силу закона Седова, это ведет к чрезмерному разнообразию, и подобное состояние оказывается неустойчивым. Наиболее вероятны два выхода из данной ситуации. Первый, описанный в трудах П. Дэвида и других исследователей QWERTY-эффектов, заключается в победе одного из стандартов и маргинализации или полном исчезновении остальных. Второй выход заключается в затухании (в пределе - полном прекращении) конкуренции между стандартами, распаде единого рынка на два, формировании двух отдельных технологических ниш. (но третий стандарт - дирижабли - остался существовать лишь в виде проектов и опытных образцов). Можно также предположить, что рост общего количества иерархических уровней и технологических ниш, а также скорости их надстраивания постепенно приводит к сокращению разнообразия на самых верхних уровнях иерархии, на это указывает волна слияний крупных корпораций в самых современных отраслях техники.
Второе следствие описывает ситуацию разрушения стандарта. Рассмотрим несколько аспектов данного процесса.
Кризис стандарта (института) может иметь две формы. Во-первых, на определенном этапе (например, в силу изменившихся предпочтений потребителей или резкого повышения цены на необходимый ресурс) выясняется, что утвердившийся стандарт не обеспечивает необходимого разнообразия на верхнем (верхних) уровне иерархии. Выходом может быть рост разнообразия на нижних уровнях, один из возможных вариантов (хотя и не самый распространенный) заключается в реанимации отброшенных маргинализированных стандартов. Другой, менее революционный, выход заключается в расширении (если это возможно) самого стандарта - например, введение новых структур в существующие языки программирования. Отметим, что в быстроразвивающихся областях техники наряду с ростом вероятности принятия неоптимальных стандартов и растет вероятность их корректировки.
Вторая, более катастрофическая, форма кризиса заключается в потере эффективности всех уровней, надстроенных над утвердившимся стандартом. Как и при первой форме (при невозможности расширения стандарта), выходом является перенос разнообразия на нижний уровень. Однако, здесь уже речь идет не о дополнении разнообразия, а о перестройке всей системы.
Вполне очевидно, что существуют мощные препятствия к перестройке системы, связанные как с обычаями и привычками людей, так и с высокими затратами (один из основных тезисов концепций QWERTY-эффектов и path dependence). Как правило, перестройки системы происходят лишь при достижении критических ситуаций (хорошим примером является поведение людей при экологических кризисах [12]). Введенная аналогия с законом Седова уточняет, что сила сопротивления увеличивается при исчезновении разнообразия на нижнем уровне и достижении большого разнообразия на верхних уровнях, и, наоборот, снижается, когда на нижнем уровне еще сохранились альтернативные стандарты, а разнообразие на верхних уровнях не получило большого развития. Очень близким к нам примером является относительная легкость выхода из такой институциональной ловушки как "бартеризация" товарообмена; в России наряду с бартером сохранялись денежные формы торговли (в национальной и американской валюте), а сам бартер мало располагает к формированию устойчивых и разнообразных институтов товарообмена верхнего уровня.
Весьма интересен вопрос, на каком уровне иерархии, ближнем или дальнем, будет происходить рост разнообразия и где будет найден выход из создавшейся коллизии. Наиболее очевидный ответ мог бы констатировать, что оптимальный вариант выхода должен находиться на том уровне, где была сделана ошибка выбора (или какой из сделанных ранее выборов оказался ошибочным в изменившейся ситуации). Однако, в большей части случаев это никому достоверно неизвестно, а единственность эффективного выхода (речь идет именно об эффективном, а не об оптимальном) является скорее исключением, чем правилом. Поэтому на выбор уровня, на наш взгляд, прежде всего влияют два обстоятельства. Во-первых, как в силу консерватизма, свойственного людям, так и исходя из минимизации затрат, преимущества получает уровень, наиболее близкий к самому верхнему. Во-вторых, естественно, наибольшие шансы имеют те решения, которые наиболее готовы к использованию в критический момент. Конечный результат зависит от всех факторов и ряда привходящих обстоятельств (как известно, в критические моменты, роль случайности особенно велика) и может принципиально различаться в разных ситуациях.
Хотя до этого места слово "институты" и стояло в скобках после слова "стандарты", но все же изложение прежде всего касалось именно стандартов. Постараемся показать, что сформулированные следствия аналогии с законом Седова имеют не меньшее отношение к path dependence, чем к QWERTY-эффектам. В качестве примеров рассмотрим наиболее общий случай конкуренции централизованной и демократической форм устройства обществ и, естественно, опыт России.
Прежде чем рассматривать столь общие примеры, необходимо остановиться на еще одном различии трансформации стандартов и институтов. Стандарты более высоких иерархических уровней в основном развивают и конкретизируют базовый стандарт; в отличие от них вслед за утверждением нового института на верхнем (и даже на том же) уровне иерархии образуются не только институты, развивающие базовый, но также антиинституты [20; 24], в той или иной мере восстанавливающие status quo или, по крайней мере, ограничивающие сферу действия нового института. Возникновение антиинститутов, "ортогональных смыслу игры", не развивающих, а разрушающих ее наиболее вероятно при "институциональной революции", когда массово внедряются формальные институты, неконгруэнтные к привычным данному обществу правилам и стереотипам поведения" [24]. Антиинституты (прежде всего, связанные с коррупцией, патрон-клиентскими отношениями и т. д.) препятствуют формированию жесткой иерархической структуры; при этом они, с одной стороны, смягчают или даже нейтрализуют чужеродные институциональные новации, а, с другой стороны, они не позволяют и "конгруэтным" институтам принимать крайние формы и замедляют дивергенцию институциональных систем. При разрушении базового института, породившего возникновение антиинститутов, разрушение антиинститутов запаздывает и/или происходит не в полной мере; в дальнейшем в разных ситуациях антиинституты могут либо разрушиться вслед за базовым институтом, либо стать основой нового выбора.
Возвращаясь к нашему примеру, можно провести весьма смелую, хотя и достаточно очевидную, аналогию между дихотомией централизованной и демократической форм организации в традиционных и современных обществах и дихотомией "племя vs. вождест-во" в архаических догосударственных обществах. Как показывают многие исторические и антропологические исследования [1; 7; 10], в первобытных обществах неоднократно происходили переходы от менее эгалитарных к более эгалитарным формам организации и обратно в зависимости от изменений условий существования (например, климатических изменений) или от индивидуальных свойств лидеров. Одной из причин подобной легкости переходов, на наш взгляд, является малочисленность и расплывчатость институциональных надстроек (следующих иерархических уровней) над племенными или вождескими институтами. Напротив, с появлением государств и многочисленных институтов традиционных обществ подобный переход становится все более затруднительным. Если в Древнем Шумере (по некоторым данным и в Древнем царстве в Египте [21]) были возможны большие колебания в ту или иную сторону, то в дальнейшем переходы становятся все более редкими. За исключением остернизации Византии и стран Магриба мы не знаем ни одного бесспорного случая перехода. Даже происходящие на наших глазах процессы вестернизации Японии, Турции или Тайваня никак нельзя считать законченными, а социологические и политологические оценки политических и экономических институтов этих стран существенно различаются между собой. Некоторое исключение составляют страны с плохо сформированной и неустойчивой системой институтов (иначе, страны и регионы с разреженной институциональной средой [9] или пограничные цивилизации с доминированием хаоса над порядком [29; 30]), в первую очередь, Россия, в которых возможны циклические вариации институциональной системы.
Способность данного механизма порождать циклы имеет отношение не только к дурной бесконечности неудавшихся российских реформ и контрреформ, но и к более широкому кругу явлений. Как нам представляется, порождение циклов наиболее характерно для тех областей, где меньше всего оснований говорить о развитии, понимаемом в данном случае как надстраивание новых иерархических уровней. Важным примером являются китайские династические циклы. В течение цикла меняющиеся обстоятельства - рост населения, падение авторитета правящей династии, расхождение общественной практики и ранее выбранных институтов и т. д. - вели к неэффективности основной институциональной системы, росту разнообразия институциональных систем на нижнем уровне (полулегитимные и совсем нелегитимные альтернативные системы и антиинституты часто реализовывались в неправовых и коррупционных формах) и разрушению империи. Сходные, хотя и менее ярко выраженные, циклы характерны и для других аграрных империй [16]. Второй пример -это смена художественных стилей, например, в европейском искусстве периодические вариации (с периодом около половины века) стилей в музыке и живописи [13; 18].
Эти два примера являют два различных типа циклов. В китайских династических циклах преобладающей формой является уничтожение в течение краткого периода смуты условий, препятствующих эффективному функционированию ранее выбранной институциональной системы, разрушение антииститутов и альтернативных институциональных систем и повторение прежнего выбора. Повторение прежнего выбора нельзя полностью объяснить восстановлением условий, при которых происходит выбор (ибо выбор в точке бифуркации может зависеть от ничтожно малых факторов, не повторяющихся в точности от цикла к циклу), и даже богатством и разнообразием уцелевших во время периодов упадка и смуты институтов верхнего уровня; важную роль играет немарковский аспект path dependence - зависимость выбора от предпредыдущих состояний и культурных традиций. При смене художественных стилей в начале каждого цикла происходит новый выбор, как правило, отличный от предыдущего - антиинституты, отталкивание от культурных традиций берут верх над притяжением.
При этом и при том и другом типе циклов, хотя и по разным причинам, изменения в большей части случаев мало затрагивают или не затрагивают вовсе низшие уровни иерархии. Тем не менее, следует говорить о препятствиях, а не о полной блокировке возможности перестройки всей системы. С одной стороны, изменения внешних условий и глубина кризиса могут быть столь велики, что изменения лишь верхних уровней иерархии не порождают эффективных стратегий выхода, альтернативой глубоким переменам выступает не эволюция, а распад. С другой стороны, институты (во многом благодаря смягчающему действию антиинститутов) не обладают такой жесткостью как технические стандарты и, тем более, генетический механизм наследования в биологии. Изменения на верхних уровнях в той или иной степени передаются вниз и трансформируют институты нижних уровней иерархии; да и сама структура иерархии институтов не столь очевидна - можно говорить о консенсусе различных исследователей в отношении существования иерархии институтов, но не в отношении ее конкретной структуры. С известной степенью идеализации реального исторического процесса в качестве примера перестройки путем постепенных сдвигов, передающихся с верхних уровней на нижние, можно привести остернизацию Византии; в других случаях радикальной трансформации (например, в ходе европейской модернизации или остернизации стран Северной Африки) более заметны катастрофические периоды кризисов или насильственного разрушения верхних уровней иерархии институтов.
II. В свете данных рассуждений череду неудавшихся российских реформ и контрреформ можно понимать двумя способами, дополняющими друг друга. С одной стороны, можно полагать, что циклы российской истории занимают промежуточное положение -периоды жесткой централизации и авторитарной власти сменяются периодами относительной демократии, однако первые явно доминируют и при этом демонстрируют разнообразие, более свойственное художественным стилям, чем китайским династиям.
Другое толкование, на наш взгляд, более адекватное, связывает неустойчивость российских институтов и институций с сохранением разнообразия на самых нижних уровнях иерархии. Темы двойственности российской культуры и российского раскола, противостояния западников и славянофилов, локализма и авторитаризма [2], высокой ценности коллективизма (общинности, соборности) и атомизации общества и т. д. от Чаадаева до наших дней занимают умы российских обществоведов и публицистов. Многочисленные формы расколов и противостояний можно толковать как чрезмерное разнообразие на низших уровнях иерархии, препятствующее разнообразию на верхних уровнях иерархии и формированию действенных институтов.
Таким образом, к странам с неустойчивыми институтами на самых нижних иерархических уровнях, с одной стороны, относятся страны, находящиеся на ранних стадиях развития цивилизации (прежде всего, Африка южнее Сахары), а, с другой стороны, развитые пограничные цивилизации (прежде всего, страны Латинской Америки и Россия). Для обозначения оппозиции стран с устоявшимися и неустоявшимися институтами нижних уровней иерархии мы предлагаем ввести понятия "холодных" и "теплых" обществ.
Холодные общества (наиболее близки к этой дефиниции западные страны и страны ЮВА) - это те общества, где договорились об общих правилах игры (неважно, как они называются - законы, обычаи, традиции, сакральные заповеди и т.д.) и более не нуждаются в налаживании личных отношений для разрешения стандартных ситуаций. Теплые общества - это те, где люди, наоборот, не сумели договориться об общих правилах и вынуждены компенсировать отсутствие общих правил личными взаимоотношениями (в том числе коррупционного характера) или временными драконовскими правилами и виртуальной мистической связью каждого с вождем. Отсутствие действенного права вынуждает перманентно обращаться к его первоисточникам, в том числе представлениям о справедливости, поэтому справедливость, часто понимаемая как всеобщее равенство доходов и даже равное бесправие, занимает высокое место в шкале ценностей. И в то же время отсутствие регулятора справедливости (права, обычая и т.д.) очень часто ведет к большей несправедливости и большему имущественному расслоению, чем в теплых обществах. В настоящее время можно даже указать формальный экономический критерий выделения теплых обществ - значение коэффициента Джини > 0,45 (исключением из данного правила является лишь Гонконг с его специфической экономикой). Если попытаться сравнить эту оппозицию с классической оппозицией Запад vs Восток, то легко заметить, что оппозиция Запад vs Восток характеризует в первую очередь тип институтов, а оппозиция "холодные общества" vs "теплые общества" - скорее количество институтов и их устойчивость.
Из этих рассуждений вытекает, что экономические и политические институты российского общества текучи, неустойчивы, подвержены многочисленным перестройкам. Однако подобный тезис вступает в противоречие с высказанным многими исследователями тезисом о существовании жестких базисных структур российского общества (например, "Русская система" [19], институциональная матрицах [8] и др.). Чаще всего в эти базисные структуры включаются авторитарная система правления, централизованная редистрибутивная экономика, коллективистские традиции и т. д. Чтобы понять смысл возникшего противоречия, рассмотрим каждую из этих структур более подробно.
1. Авторитарная или тоталитарная патерналистская власть как стержневая структура не только государства, но и всей жизни страны чаще всего называется главным инвариантом российской институциональной системы. Трудно спорить с этим утверждением. И все же попробуем.
Во-первых, легко заметить, что все исторические примеры, на который опирается данный тезис, относятся к сельской и неграмотной России. В городской России (условно, начиная с 50ЬІХ-60ЬІХ годов XX века) сперва произошло значительное смягчение советской власти и впоследствии ее крах. Сформировавшуюся (или формирующуюся) постсоветсткую власть вряд ли можно назвать либеральнодемократической, но и от советского тоталитаризма и даже авторитаризма самодержавной монархии она тоже весьма далека. Таким образом, данный тезис имеет как цивилизационную, так и стадиальную составляющие, которые в настоящий момент очень трудно разделить.
Во-вторых, сочетание четырех тесно связанных между собой условий:
стремление любых властей увеличивать свои полномочия; потребность властей увеличивать свои полномочия при неспособности людей самостоятельно договориться между собой (или во всяком большая простота присвоения этих полномочий, чем попыток развить гражданские структуры);
отсутствие институализированного сопротивления присвоению властями тех функций и полномочий, которым могли бы справиться неправительственные структуры, если бы они существовали и эффективно функционировали;
подспудное или усвоенное на собственном опыте знание людей о своей неспособности договариваться друг с другом без помощи властей приводит к образованию авторитарной власти, независимо от существования прежних авторитарных режимов и их традиций. Таким образом, источниками авторитаризма в России, являются не только (а, может быть, и не столько) зависимость от пройденного пути и культурные традиции, но в значительной степени самостоятельный механизм, порождающий новый авторитаризм, более или менее независимый от предыдущего. Подтверждением тому служит уже упоминавшееся разнообразие форм российской авторитарной власти, принципиально отличающее Россию от стран Востока (прежде всего, Китая), в каждом цикле воспроизводящих близкие или даже
практически те же самые институты авторитарной власти.
2. Нерыночная централизованная экономика. Всеобщей мировой тенденцией последних десятилетий является переход от реди-стрибутивных экономик к рыночным или, по крайней мере, резкое увеличение доли рыночного сектора, даже в странах с давней традицией централизованных экономик. Россия не является исключением из этого правила, даже наблюдающийся в самые последние годы рост государственного вмешательства одновременно сопровождается различными экономическими новациями либерального направления.
На наш взгляд, в этом процессе важную роль играет смена традиционных типов потребления на современный. В самом грубом приближении потребности традиционного общества сводились к ограниченному набору однотипных благ для массового потребления низших сословий и эксклюзивным благам для престижного потребления элиты [27]. Производство и обмен и тех и других благ в традиционных обществах могли обеспечиваться как при рыночной, так и при централизованной экономике. Основным ограничением возможностей централизованного товарообмена стало не столько расширение списка потребляемых товаров или количества ингредиентов и инструментов при их производстве, сколько индивидуализация потребления широких слоев населения и стохастические изменения их вкусов - влияние моды. Точнее, критическим ограничением возможностей редистрибутивной экономики стало именно сочетание этих процессов. Непредсказуемые, стохастически меняющиеся вкусы потребителей препятствуют долгосрочному планированию производства и распределения товаров, но не снижают эффективности адаптивного механизма рыночной конкуренции. Напротив, именно при сочетании индивидуальности выбора и моды в наибольшей степени проявляются преимущества рыночной экономики. В самом деле, если бы все люди слепо следовали моде, то самая мощная корпорация (в т. ч. государственная) с наибольшими возможностями рекламирования своих товаров и формирования моды легко вытеснила бы конкурентов. Наоборот, если бы выбор каждого человека был бы строго индивидуален, то существовала бы принципиальная возможность оценить распределение людей по типам предпочтений и планировать выпуск товаров в соответствии с этим распределением. Таким образом, сохраняющейся приверженности значительной части населения России к централизованной государственной экономике противостоит ее неэффективность в современном мире.
3. Как неоднократно отмечалось, нынешняя атомизация российского общества, полное отсутствие соседских общин ставит под сомнение традицию считать российское общество коллективистским, соборным и общинным. Нам представляется, между приписываемыми народу общинностью или коллективизмом (и ее высоким местом в иерархии ценностей) и нынешней атомизацией нет глубокого противоречия. При сопоставлении с западными обществами сегодня мы достаточно отчетливо видим три компоненты структуры российского общества: первая компонента - личные отношения вместо формальных в стандартных ситуациях, вторая компонента - неумение договариваться между собой для решения более сложных проблем, отсутствие гражданского общества и третья компонента - несамостоятельность, привычка подчиняться и полагаться на власть. Ранее в эпоху жестких авторитарных режимов места для второй компоненты, на котором могла проявиться неспособность общества к самоорганизации, просто не было; первая и третья непосредственно смыкались, даже не в стык, а в на-хлест, что создавало иллюзию особого коллективизма. Мне представляется, что легальный коллективизм и противостоящий ему оппозиционный, нелегальный, оба вместе, были во многом порождением полной несвободы, следствием пересечения полей первой и третьей компонент. Когда между ними образовался зазор, обнажилась пустота, и в ней стала явственно видна разобщенность российского общества, дотоле замаскированная как самим тотальным контролем, так и специфическими формами противодействия ему. Вместе с этим отсутствие, как государственной поддержки, так и гражданских структур заставляет людей искать преодолевать иждивенческие стереотипы; способности людей к самостоятельным действиям (зачастую противозаконным) оказались много выше, чем полагали апологеты коллективистской природы российского общества. Весьма характерно, что при различных опросах люди выбирают для самохарактеристики то образ несамостоятельных, нуждающихся в опеке патерналистов [28], то, наоборот, стремятся предстать Генри Фордами [11; 26].
Поэтому, если искать самые устойчивые инварианты институциональной системы российского общества, сохраняющие силу до настоящего времени, то, на наш взгляд, прежде всего следует обратить внимание на другие черты, связанные с ее разреженностью и
неустойчивостью, и также неоднократно описанные в литературе:
- подмену общих правил игры личными взаимоотношениями;
- массовое неисполнение законов, как подданными, так и властями (в том числе неуважение к понятию собственности и просто воровство);
- дурные законы, часто являющиеся даже не законами, а угрозами и пожеланиями;
- недоверие к любой власти, кроме самой высшей (недоверие к промежуточным инстанциям, усиленное неприятие любой явной власти, отличной от власти центральной [5]);
- коррупция и широкое распространение теневой экономики.
В подтверждение этого перечня можно привести известные слова Салтыкова-Щедрина о том, что "суровость законов российских смягчается необязательностью их исполнения" и не менее известные слова Герцена, что "русский, какого бы звания он ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; совершенно так же поступает и правительство".
Поэтому нет оснований утверждать, что российское общество безоговорочно принимало институты авторитарной власти и не сопротивлялось наступлению на свои права - сопротивление постоянно существовало, но оно принимало формы, ведущие не к демократии, а к анархии и хаосу. Иными словами, альтернативой институтам авторитаризма выступали не демократические институты, а различные теневые антиинституты, не только смягчающие практику применения жестоких законов, но и разрушающие самое функционирование любых общественных и государственных институтов, самые нижние уровни иерархии институциональной системы. Поддержание основных правил игры и выстраивание институтов верхних уровней в этих условиях осуществлялось драконовскими мерами, в том числе изданием жестоких указов, буквальное и неуклонное исполнение которых было в принципе невозможно. Например, в петровских "Воинских артикулах" смертная казнь предусматривалась в 200 случаях, однако, несмотря на жестокость правления Петра I, в большей части случаев "угроза смерти была мнимой угрозой, исполнение которой не предполагалось и самим законодателем в момент издания закона" [14, Т.2, с.26]. Естественно, что издание подобных правил в конечном счете ведет к еще худшему исполнению законов и еще большей коррупции. Кроме того, вполне очевидно, что подобные законодательство и судопроизводство не достигают своей основной цели -воспитания законопослушности и сокращения уровня преступности; неустойчивость правовых норм, несоразмерно жестокие наказания и произвольные помилования, неизбежные при слишком суровой норме, в равной мере противоречат принципу неотвратимости наказания и не способствуют воспитанию правового сознания.
Частично слабость и разреженность институциональной системы объясняет даже самые "авторитаристские" черты российского общества - несамостоятельность людей и особое почтение к высшей власти. Неэффективность или отсутствие легальных, формализованных средств защиты заставляет людей либо искать обходные пути, предоставляемые антиинститутами, и обращаться в качестве клиентов к тем, кто особо в этом преуспел, либо апеллировать к самому источнику власти, имеющему право отменять законы или выводить конкретных людей из-под их юрисдикции. При этом следует отметить, что младшее поколение, выросшее после советской власти, как правило, демонстрирует большую самостоятельность, чем старшее.
Подводя итоги сказанному, мы склоняемся к выводу, что система институтов, складывающаяся в России, прежде всего: умеренно-авторитарная власть;
рыночная экономика с обширным, но бессистемным вмешательством государства;
отсутствие гражданского общества;
широкое распространение теневой экономики и коррупции вполне отвечает современному состоянию российского общества, и вряд ли можно ждать существенных продвижений в выращивании новых эффективных институтов в ближайшем будущем. Более того, если под иными, даже самыми демократическими, лозунгами к власти придет новая элита и попытается проводить в жизнь свои реформы, то, по-видимому, через некоторое время восстановится прежняя ситуация.
Разумеется, трудности выращивания эффективных институтов современного общества в России ни в коем случае не являются основанием для прекращения усилий - все общества, даже с самыми устойчивыми институтами, некогда проходили периоды институционального хаоса и становления своих институтов и возвращались в подобное состояние в эпохи институциональных революций. Но при этом следует иметь в виду, что нет оснований рассчитывать на быстрый успех.
Литература
1. Артемова О.Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине. - М.,1987.2. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. - Т.І, II. - М.Д991.
3. Бир С. Кибернетика и управление производством. -М.:Наука,1965.
4. Бир С. Мозг фирмы. - М.:Радио и связь, 1993.
5. Блюм А. О политической системе в России после путинских реформ // Неприкосновенный запас. - 2004. - № 6(38).
6. Де Сото Э. Загадка капитала. Почему капитализм торжествует на Западе и терпит поражение во всем остальном мире. -М.:Олимп-Бизнес, 2001. - 272с.
7. Кабо В.Р. Первобытная доземледельческая община. -М., 1986.
8. Кир дина С. Г. Институциональные матрицы и развитие России. - Новосибирск: ИЭиОПП СЭ РАН, 2001. - 308 с.
9. Клейнер Г. Б. Эволюция институциональных систем. -М.:Наука, 2004. - 240с.
10. Коротаев А.В. Объективные социологические законы и субъективный фактор // Альманах "Время мира". - Вып.1. - Новосибирск, 2000.
11. Кутковец Т., Клямкин И. Нормальные люди в ненормальной стране // Московские новости. - №25. - 3 июля 2002.
12. Люри Д.И. Развитие ресурсопользования и экологические кризисы. -М.:Дельта, 1997. - 144с.
13. Маслов С.Ю. Асимметрия познавательных механизмов и ее следствия // Семиотика и информатика. - М.:ВИНИТИ, 1983.
14. Миронов Б.Н. Социальная история России. - Т.1,2. -СПб.:"Дмитрий Буланин", 2003.
15. Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте универсальной истории. - М.:Мир, 2004. - 368 с.
16. Нефедов С.А. О теории демографических циклов // Экономическая история. Обозрение / Под ред. Л.И. Бородкина. - Вып.8. . -М.,2002.
17. Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики. -М.:Начала, 1997. - 197с.
18. Петров В.М., Гамбурцев А.Г. Стилевая ориентация искусства и социально-политического климата общества/ Атлас временных вариаций природных, антропогенных и социальных процессов. -М.:Научный мир, 1998.
19. Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. "Русская система" как попытка понимания русской истории // Полис. - 2001. - № 4.
20. Полтерович В.М. Трансплантация институтов // Экономическая наука современной России. - 2001. - № 3. - с.24-49.
21. Прусаков Д.Б. Природа и человек в Древнем Египте. -М.:Московский лицей, 1999.
22. Седов Е.А. Информационно-энтропийные свойства социальных систем // ОНС. - 1995. - № 3.
23. Седов Е.А. Информационные критерии упорядоченности и сложности организации структуры систем // Системная концепция информационных процессов. - 1988. - № 3.
24. Сухарев М.В. Социальные антиинституты // Экономическая социология. - 2004. - Т. 5. - № 5. -с.63-73.
25. Ходжсон Д. Экономическая теория и институты// Манифест современной институциональной экономической теории. -М.:Дело, 2003.-464с.
26. Цирель С.В. Русские европейцы между "казаться" и "быть" ()
27. Цирель С.В. Рыночная экономика и типы потребления // Экономический вестник Ростовского университета. - 2004. - Т.2. -№1. - с.45-58.
28. Шабанова М. Социология свободы: Трансформирующееся общество / отв. ред. Т.И. Заславская. - МОНФ. - М., 2000.
29. Шемякин Я.Г. Европа и Латинская Америка. Взаимодействие цивилизаций в контексте всемирной истории. - М.:Наука, 2001.
30. Шемякин Я.Г., Шемякина О.Д. Россия-Евразия: специфика формообразования в цивилизационном пограничье. Статья 1 // ОНС.-2004,-№4.
31. Эшби У. Введение в кибернетику. - М.: Изд-во иностранной литературы, 1959.
32. Arthur W. В. Increasing Returns and Path Dependence in the Economy. - Ann Arbor: University of Michigan Press, 1994.
33. David P.A. Clio and the Economics of QWERTY // American Economic Review. - 1985. - Y.75. - № 2.
34. David P.A. Understanding the Economics of QWERTY: The Necessity of History in Economic History and the Modern Economist. Ed.
by William N. Parker. - New York: Basil Blackwell, 1986.
35. David P.A. Path dependence and predictability in dynamic systems with local network externalities: a paradigm for historical economics in Technology and the Wealth of Nations. Ed. by D. Foray and C. Freeman. - London: Pinter Publishers, 1993.
36. Dietrich M. Transaction Cost Economics and Beyond: Towards a New Economics of the Firm. - London: Routledge, 1994.
37. Lardner J. Fast Forward. - New York: W. W. Norton, 1987.
38. Liebowitz S.J. Rethinking the Network Economy. - New York: AMACOM, 2002.
39. Margolis S.E., Liebowitz S.J. Path Dependence / The New Pal-grave Dictionary of Economics and Law. Ed. by P. Newman. - London: Macmillan, 1998.
40. Puffert, D. J. The Standardization of Track Gauge on North American Railways, 1830-1890 // Journal of Economic History. - 2000. -Y.60.
O. В. Кочеткова,
P. М. Нуреев
КОЛИЧЕСТВО ЗАМЕСТИТЕЛЕЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЯ ПРАВИТЕЛЬСТВА КАК ИНДИКАТОР СОСТОЯНИЯ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ В 1990-Е ГОДЫ
Экономика: Знания - Циклы - Макроэкономика
- Введение в экономику
- Виды экономик
- Экология в экономике
- Экономическая теория
- Экономическая география
- Экономические знания
- Экономика России
- Циклы в экономике
- Макроэкономика
- Макроэкономика в России