---

Разделы На главную История денег и экономики История экономических знаний Формы безналичных денег Международные финансы Экономические концепции Экономические теории Экономика в реальной жизни Экономический анализ и интеграция Макроэкономика Экономика и социальное общество Социальная экономика Социология Кризисная экономика Инфляция в экономике Экономика зарубежных стран Иностранные деньги Государственное регулирование Бюджетная система Политическая экономия Политология Законы денег Налогообложение Аудит Банкротство Теория рынка Конкуренция Международная торговля Товарная биржа Нефть и газ на бирже Логистика Банки - услуги и операции Банки в России Банковский кредит Недвижимость Ипотека в банке Инвестирование Стратегии инвестирования Инвестиционные фонды Ценные бумаги Акции Вексель Облигации Опционы Фьючерсы Биржевая торговля Биржа Forex Фондовый рынок Фондовый рынок России Волны Эллиотта Теория фракталов Торговая теория Ганна Фибоначчи на бирже Графический анализ на бирже Паттерны Биржевой анализ "Крестики-нолики" Японские свечи Технический анализ Математика на бирже Фундаментальный анализ Биржевая торговля Стратегии торговли Механические торговые системы Программирование МТС Управление торговым капиталом Управление портфелем Управление риском Страхование Профессия трейдер Практический трейдинг Технологии инфосистем Информационный рынок Безопасность информации Криптология и криптография Реклама PR - Public Relations Маркетинг Финансовая система Начало бизнеса Предпринимательство Малый бизнес Микроэкономика Торговля Ценообразование Работа в Интернете Сайты, софт, дизайн Управление качеством Управление предприятием Производство продукции Стратегический менеджмент Учебники по менеджменту Системы и организации Теория систем Планирование Статистика финансов Управление персоналом Трудовые отношения Бухгалтерия «1С:Бухгалтерия» Управленческий учет Делопроизводство и офис Автоматизация делопроизводства Рынок труда Карьера Менеджер Лидерство и бизнес карьера Лидерство и карьера Общение и переговоры Общение в бизнесе Бизнес переговоры Инновации в моделировании Экономическое моделирование Нейронные сети Нейролингвистика Логика нейросетей Программирование Пакет Excel Технологии программирования Языки программирования Практическая психология Психологические тренинги Психология в медицине Возрастная психология Ваши скрытые резервы Здоровье и долголетие Работа с эмоциями Пикап Управление временем Гипнотерапия Подсознание Трансовые техники Магия Здоровье советы Спорт для здоровья Йога Религии Эзотерика Мистицизм

---

Политико-экономические иследования: реактуализация классики

(часть 3)

Победное шествие неоклассической экономической теории и превращение математических методов в универсальный и едва ли не единственный метод научных исследований (в экономическом mainstream’е допускается еще «рассказывание историй» как некоторая периферия собственно науки) привело, как следствие, к изрядному безразличию ученых, занятых социально-экономическими исследованиями, к проблемам метода. Между тем, здесь, на наш взгляд, кроются корни всех основных теоретических и очень многих практических проблем современной экономики, рассматриваемой не как сиюминутная данность, а в исторической ретроспективе. Последовательное использование системно-исторического, диалектического метода позволяет выявить важные аргументы в пользу политико-экономического, ориентированного на исследование причинно-следственных связей в процессах развития объективных экономических отношений, выделения качественных особенностей и историко-теоретических границ отдельных систем, закономерностей их генезиса, развития и прехождения.

Именно этой проблематике и посвящены главным образом тексты данной части.

3.1. Экономика:

«периодическая система» элементов

(к вопросу о структуризации и

типологизации экономических систем).

В методологии наук XX века системный подход и его применение к исследованию сложных объектов стали общим местом. Зарождающаяся волна постмодернизма (как известно, он отвергает какую-либо «метатеорию») поставила этот подход под сомнение, но не вытеснила вовсе. Более того, системный метод используют de facto даже самые ярые ненавистники диалектики и поклонники сугубо позитивно-дискриптивного подхода и постмодернистской методологии (эти два нетождественных направления, как правило, соединяются весьма эклектическим способом большинством исследователей). И хотя авторы в принципе являются сторонниками применения диалектико-материалистической логики (а не просто системного метода), мы в данном тексте хотим обратиться к проблеме структуризации и типологизации экономических систем. Эта проблема должна быть решена на стадии, предшествующей диалектическому исследованию (в пределе - построению системы категорий, восходящей от абстрактного к конкретному) всяким ученым, претендующем на системное отображение экономической жизни.

Прежде чем начать поиск решения проблем содержания, структуры и типов экономических систем, зафиксируем ряд методологических предпосылок, которые в данном тексте постулируются как аксиомы (хотя в действительности их следовало бы доказывать как теоремы). Во-первых, мы будем исходить из того, что экономика есть совокупность взаимодействующих систем. Во-вторых, последние будут раскрыты как системы элементов (групп элементов - подсистем), которые, в свою очередь, могут объединяться в метасистемы. В-третьих, экономические системы ограничены во времени и пространстве. Эти банальности можно было бы не повторять, но, как выяснится в дальнейшем, они будут «работать» на обоснование ряда предлагаемых нами гипотез.

Кроме того, сразу же оговорим, что вынесенные в заголовок слова «периодическая система» неслучайно взяты в кавычки: мы в качестве гипотезы хотим предложить не более чем вариант типологизации экономических систем и, соответственно, их элементов, показав определенные закономерности их эволюции. В результате, как будет показано ниже, просматривается возможность построения (в качестве научной абстракции) определенной системы элементов экономической жизни и их групп (систем), т.е. построения своего рода «системы систем», напоминающей (но не более того!) по некоторым своим свойствам периодическую систему элементов Менделеева. Предлагаемый нами вариант «периодической системы» позволит, на наш взгляд, показать:

●экономическую жизнь как n-мерное социально экономическое пространство-время, а экономические системы как определенные вектора в этом пространстве времени, имеющие не более чем n координат (тем самым мы создаем предпосылки для относительно точного определения координат, «адреса» любой системы в социально-экономическом пространстве-времени);

●достаточно универсальную типологизацию «элементов» экономической жизни; под последними мы будем понимать определенное позиционирование (фиксацию) того или иного параметра (стороны, черты) экономической жизни в социально-экономическом пространстве времени;

●закономерности «складывания» элементов экономической жизни в группы (системы) и эволюции экономических систем; в последнем случае мы постараемся показать некоторую периодичность (точнее, спиралевидность) эволюции экономической жизни, когда вместе с ростом производительности общественного труда («атомного веса») определенные типы «элементов» (параметров социально-экономической жизни, таких, например, как отношения координации, присвоения и т.п.) будут менять свою определенность, образуя новые группы элементов (новые экономические системы);

●прогностические возможности предлагаемой типологизации, позволяющие с определенной долей вероятности (в социальных процессах она, естественно, всегда ниже, чем природных) предсказывать определенные свойства новых элементов (групп элементов) уже существующих или складывающихся (или даже существовавших в прошлом, но мало изученных) экономических систем.

Если нам удастся ниже решить эти задачи, то мы получим, повторим, на выходе исследования результат, в котором будут просматриваться некоторые аналогии - но не более чем аналогии! - с системой Менделеева. При этом, естественно, характерная для социальных процессов гораздо большая вариативность и многообразие путей эволюции сделает наш социально-экономический аналог таблицы Менделеева гораздо менее строгим, определенным - с одной стороны, гораздо более сложным - с другой. Но довольно предисловий.

Основные элементы экономических систем

Поиск определенности экономической системы мы начнем несколько необычным путем: обратившись к практике радикальных изменений экономической жизни, которая с достаточной самоочевидностью продемонстрирует, что является экономической системой, какова ее структура и как эти представления сопрягаются с основными школами экономической теории. Достаточно очевидно, что один из наиболее радикальных сдвигов в экономической жизни наблюдается нами в пост-«социалистическом» пространстве. То, что здесь осуществляется переход от одной экономики («плановой», «социалистической» - не будем сейчас заострять внимание на ее квалификации) к другой («рыночной», «капиталистической») признается сторонниками практически всех школ - от либералов до марксистов.

Более того, практически все они признают, что эти трансформации означают уход в прошлое ключевых параметров прежней экономики и рождение новых. Следовательно, приняв в первом приближении (а оно соответствует господствующим ныне представлениям - посмотрите хотя бы на любой учебник по компаративистике) тезис - происходящие в пост-«социалистическом» пространстве изменения есть переход от одного типа экономической системы к другой - мы можем сделать следующий теоретический вывод: структура того, что умирает и рождается, и укажет с наибольшей очевидностью на структуру экономической системы.

Подчеркнем: в условиях стабильно функционирующей зрелой экономики, где все ее звенья соединены сложной системой прямых и обратных связей, выделение основных элементов структуры крайне затруднено. В период же ломки эти параметры обнажаются предельно четко.

Так что же именно подлежало «демонтажу» в старой системе?

Возьмем в качестве основы логику радикальных либерал-реформаторов. Они выдвинули (и частично реализовали) лозунги либерализации, приватизации и стабилизации, т.е. перехода от плана к рынку, от государственной к частной собственности, от «экономики дефицита» к спросоограниченной саморегулирующейся системе.

На методологическом языке это означало изменение способа (формы) координации (формы связи производителей и потребителей), отношений собственности (способа присвоения/отчуждения в отношениях работников и собственников), типа воспроизводства. Если принять во внимание, что вскоре выяснилась и необходимость создания (в качестве основы рыночной экономики) новой технико-производственной структуры, с одной стороны, и (в качестве адекватной формы рынка) новой институционально-правовой и политической (либералы требовали и ухода от авторитаризма как условия реформ) систем, - с другой, то...

То мы получаем достаточно явственную, радикальным сломом обнаженную, структуру экономической системы. В основе - определенная технико-производственная структура; в центре - форма координации, отношения собственности (способ присвоения/отчуждения) и воспроизводства; в качестве оформления - институционально-правовая и политическая системы.

Подчеркнем: эта структура экономической системы построена нами как отражение практики и теории либеральных реформ, проводимым по рецептам Сакса, Ослунда и Ко, т.е. теоретиков и практиков, крайне далеких от марксизма. Но что мы получили?

«Открыв велосипед», мы получили упрощенную модель экономической системы как взаимообусловленной связи определенных технологических структур (производительных сил) и социально-экономических связей (производственных отношений). Но получили мы этот вывод не в результате провозглашения «вечной правоты марксизма», а на основе (повторим вновь) практики и теории либеральных реформ, которые подсказали нам основные элементы всякой экономической системы. Именно для такого вывода мы и стали «городить огород» с анализом трансформаций.

Отчасти подобные же выводы мы можем получить, апеллируя к сравнительному анализу различных теоретических школ, так или иначе описывающих экономические системы. Применив и здесь диалектический историко-логический метод, мы можем выделить:

 в рамках классической политической экономии - проблемы природы стоимости как основы рынка (субстанции определенного способа координации); капитала, зарплаты и прибыли (характерного для буржуазной экономики способа взаимосвязи работника и собственника ресурсов, отношений по поводу производства и распределения дохода);

 в марксизме - «достраивание» этой модели до развернутой структуры производительных сил и производственных отношений;

 в рамках main stream - иной подход к определению все тех же параметров: способа координации (предельная полезность), взаимодействия работника и собственника, способа получения дохода (теории факторов производства, предельной производительности) и, главное, акцент на позитивном описании связей и взаимодействий в механизме функционирования одного типа экономических систем, а именно - рыночных (при господстве несовершенной конкуренции), регулируемых, социально-ограниченных экономик;

 институционализм и неоинституционализм рассматривают опять же способы координации («рыночная» и «плановая» системы у Гелбрейта, трансакции у Коуза и т. п.), отношения собственности и власти (теория прав собственности - типичный пример), социальной структуры, ими порождаемой и т.п., но под определенным (естественно, институциональным) углом зрения;

 теоретики индустриального, постиндустриального, информационного и т. п. общества в качестве основы типологизации и структуризации систем рассмотрят технологические уклады…

Не продолжая далее перечень, можно предположить, что своего рода равнодействующей этих теорий, как и в отмеченном выше примере с трансформациями, является выделение технологических укладов (и, шире, производительных сил) в качестве основы экономической системы, способов координации, отношений собственности (присвоения, отчуждения) и распределения дохода, механизмов воспроизводства и функционирования в качестве основных блоков ее структуры, институтов как оформления экономической жизни.

Все это опять же таки похоже на известную модель способа производства, что закономерно провоцирует вопрос: так что же, старая идея единства производительных сил и производственных отношений и есть вся тайна «периодической системы элементов» экономики? Отнюдь. Мы лишь начинаем наше исследование, задача которого - представить экономику как n-мерное пространство-время, а экономическую систему - как вектор в этом пространстве-времени, имеющий n координат.

Такой подход, на наш взгляд, позволит, во-первых, проводить сравнительное исследование экономических систем. Во-вторых, выводить определенные закономерности эволюции глобальной экономики в этом пространстве-времени. В‑третьих, формулировать на этой основе предпосылки для диалектического, основанного на восхождении от абстрактного к конкретному, построения систем категорий и законов - теоретических моделей экономических систем.

Последнюю задачу мы оставим в стороне и постараемся определить систему координат n-мерного экономического пространства-времени и, тем самым, всякой «живущей» в них экономической системы-вектора. Результатом этих размышлений станет и определение того, что есть такая система и каковы ее параметры (структура). Совокупность качественных и количественных параметров по каждой из этих «шкал» (координат n-мерного пространства-времени) и будет определять конкретную систему (см. схему 1).

Схема 1

Элементы Системы	Производственно-техническая основа (технологические уклады и т.п.)	Способ координации	Отношения присвоения/ отчуждения (собственности)	Тип воспро-изводства
1
2
3
4
5

«Периодическая система» параметров

экономических систем:

основные свойства. «Периодический закон»

С целью прояснения нашей гипотезы построим предельно простую модель экономического пространства-времени, опуская деление на технико-экономические и социально-экономические метасистемы и сведя число параметров к 5 (n = 5): а) технологические уклады; б) способ координации; в) собственность; г) воспроизводство.

Теперь, условно обозначив параметр «технологические уклады» как параметр (а), мы можем сказать, что он варьирует по достаточно сложной шкале, опять же упрощенно отображаемой шестью укладами: (1) до-индустриальный, (2) переходный к индустриальному (ранне-индустриальный), (3) индустриальный и (4) поздне-индустриальный, (5)-(6) постиндустриальные. Обозначив параметр «способ координации» как (б), мы фиксируем, что он варьирует (мы вновь очень огрубляем проблему) по шкале (1) натуральное хозяйство, (2) генезис национальных рынков, (3) всеобщий рынок (рыночное хозяйство с господством свободной конкуренции), (4) регулируемый рынок с несовершенной конкуренцией, (5)-(6) генезис и развитие пост-рыночных механизмов координации. Соответственно, параметр «присвоение/отчуждение (собственность)» (в) будет варьировать от состояния (1) личной зависимости (внеэкономическое отчуждение) к (2) генезису формального подчинения труда капиталу (вещной зависимости), (3) реальному подчинению труда капиталу (господство отношения «наемный труд - капитал» на базе частно-капиталистического присвоения), (4) социализации капитала при господстве финансового капитала и (5)-(6) - посткапиталистическим отношениям присвоения.

Не рассматривая далее содержательно эволюцию параметра (г) воспроизводство, мы можем зафиксировать, что при такой чудовищно примитивной модели классическая капиталистическая экономическая система может быть представлена как вектор, который по параметрам (а) - (г) имеет значения (3, 3, 3, 3). Еще раз подчеркнем: выше для прояснения модели был использован упрощенный пример, далекий от конкретных реалий.

Для того чтобы перейти к более сложному виду нашей схемы, мы должны принять во внимание переходные экономические системы. При построении нашей схемы мы будем исходить из простейшей исторической периодизации, опираясь на наиболее изученную капиталистическую систему и показав возможный вид добуржуазной и гипотетической постбуржуазной экономики. Наконец, в схеме будут выделены и мутантные экономические системы, обоснование чему будет дано ниже.

С учетом сказанного мы должны будем несколько усложнить и стадии развития каждого из параметров, выделив не три, а шесть (включая периоды «заката систем» и переходные состояния). Сказанное позволяет предложить более сложный и, соответственно, более интересный для развития нашей гипотезы, вид «системы экономических систем» (см. схему 2).

Схема 2

элементы системы	Господствующий технологический уклад	Способ координации	Присвоение / отчуждение (собственность)	Воспроизводство
добуржуазные	(1) доиндустриал.	(1) Натурал. хозяйство, насилие	(1) Внеэконом. (личная) зависимость	(1) Природный (азиатский и т.п.) цикл
переходные	(2) индустриализация	(2) Генезис национальных рынков	(2) Генезис вещн. зав-ти (формал. подч. труда капиталу)	(2) Первоначальное накопление капитала
буржуазные	(3) индустриал-й	(3) Всеобщий рынок	(3) Вещная зав-ть (реальн. подчинен. труда капиталу)	(3) Бизнес-цикл
поздне-буржуазные	(4)-(5) позднеинд. (фордизм), генезис постинд.	(4) Регулир-й рынок с несовершен. конкуренцией	(4) "Социализация" к-ла, госп-во фин. к-ла	(4) Госуд. регулирование цикла
Мутантно-социалистические	(1)-(4)	(1), (5М), (2) Бюрократ. регулир. с эл-ми нат.х-ва и рынка	(1), (5М) Мутации своб. труда, гос.-кап. и внеэк. принуждение	(1), (5М) "Экономика дефицита" с эл-ми нат. хоз. замкнутости
Переходные от мутантного соц-ма к кап-му	(3)-(1) деиндустр-я	(1), (4М) мутации рынка с элементами нат.х-ва	(1), (3М) мутации кап-ма с элементами внеэк. прин-я	(3М), (5М) мутации бизнес-цикла, пережитки "эк-ки деф-та"
переходные от капитализма к посткапитализму	(4)-(6) позднеинд; генезис постинд.	(4)-(5) Переход от регул. рынка к пострын. регулированию	(4)-(5) переход от социал. кап-ма к форм. освобождениютруда	(4)-(5) программируемое устойчивое развитие
Посткапиталистичекие	(6) генезис и развитие постинд.	(5)-(6) пост-рыночное рег-е	(5)-(6) переход от форм. к реал. освобожд. труда	(5)-(6) переход к ноосферному типу воспроизводства

В качестве комментариев к предлагаемой ниже схеме заметим следующее.

Во-первых, как было показано выше, мы исходим из того, что в своем развитии все основные параметры экономических систем («измерения» экономического пространства-времени) развиваются по определенным законам, когда на смену аграрному, натуральному, основанному на внеэкономическом принуждении хозяйству раньше или позже приходит индустриальная, рыночная, основанная на власти капитала экономика, которая постепенно видоизменяется по мере генезиса поздне- и постиндустриальных технологий, развития механизмов сознательного регулирования рынка, социализации капитала и т. д. Соответственно, сильно упрощая диалектику развития, мы выделили ниже несколько фаз в развитии основных блоков экономических систем (уровней значений параметров; условно - от [1] до [6]).

Безусловно, самый главный вопрос, который здесь возникает, это наличие самого прогресса. Общеизвестны аргументы критиков и сторонников идеи прогрессивного развития социально-экономических систем, равно как и споры о его критериях. Авторы в данном случае могут лишь ограничиться отсылкой к неомарксизму, где показана возможность использования этапов историко-генетического развертывания взаимосвязанных систем производительных сил и производственных отношений (и стадий развития производительной силы Человека как критерия выделения этих этапов) как основы для структуризации экономических систем.

Эта основа структуризации элементов экономических систем выглядит гораздо менее конкретной и четкой, нежели атомные веса в системе Менделеева, но это неслучайно. Сложность нашего предмета несравненно выше: мы рассматриваем не механические объекты, а развивающиеся социальные процессы. Кстати, и в периодической системе элементов на самом деле в основе структурирования лежит не атомный вес, а достаточно сложная совокупность взаимодействий электронных оболочек и ядер, лишь более-менее наглядно отображаемая атомными весами. Кроме того, выше мы показали, что выделяемые нами параметры структурирования экономических систем эмпирически достоверны: как мы уже писали, крайне далекие от марксизма авторы либеральных реформ в России и других постсоветских экономиках воспроизвели в своей практике предложенную нами теоретическую модель структуры экономической системы (способ координации, собственность, воспроизводство и т.п.), начав осуществлять либерализацию, приватизацию и стабилизацию…

Во-вторых, мы исходим из того, что между основными параметрами развития экономических систем есть достаточно устойчивая взаимосвязь. Так, для «классической» аграрной, основанной на ручном труде системы наиболее адекватны натуральное хозяйство и внеэкономическое принуждение (на схеме она по всем измерениям будет иметь значение [1]); для индустриальной экономики - «классический» рынок свободной конкуренции и капитал (на схеме она по всем измерениям будет иметь значение [3]), а для постиндустриальной нужны механизмы государственного регулирования и социализации экономики (на схеме она по всем измерениям будет иметь значения [4] - [5]). Соответственно, можно выделить «классические» типы экономических систем, где достигается «идеально» возможное на данной стадии развития взаимное соответствие элементов, обеспечивающее им максимальные возможности развития (гуманитарного, технологического, экономического и т.п.).

В данном тексте мы не раскрываем и не обосновываем тезис о наличие таких оптимально-адекватных друг другу параметров «классических» состояний экономических систем. Однако на практике известно, что именно те экономические системы, где их основные элементы (блоки элементов), технико-производственные основы и институционально-политические формы были взаимоадекватны, как правило, оказывались устойчивыми центрами в рамках каждого из крупных этапов развития человечества (азиатские деспотии, метрополии классического капитализма и т.п.).

Что же касается социумов, продвигавшихся далее достигнутого «стандарта» базовых параметров (таких, например, как Древняя Греция или ренессансная Италия), то ниже мы покажем, что они были «забегающими вперед» (прогрессивными) мутациями «классических» состояний.

В-третьих, мы можем показать определенную периодичность в видоизменении элементов экономической жизни, в основе чего (если пользоваться аналогиями из химиии) должен лежать некий «периодический закон …». В рамках предлагаемой нами модели такая периодичность (при всей ее кажущейся неочевидности) на самом деле присутствует, хотя и имеет существенно другую форму, чем в химии. Последнее вполне естественно. Выше мы везде специально оговаривали: «периодическая система» в экономике и в химии имеют лишь некоторые весьма ограниченные, но любопытные, подталкивающие к новым содержательным выводам, аналогии.

Итак, в рамках экономической формации всякая система (рассматривая ее как научную абстракцию) включает повторяющийся круг параметров (элементов, измерений социально-экономического пространства). Собственно, повторим, «элемент» экономической системы нами и был определен как фиксация (это, естественно, не более чем научная абстракция сложной и текучей экономической жизни) в социально-экономическом пространстве-времени. Эти элементы в реальной экономической жизни (и в теории ее отражающей) обладают своего рода «избирательным сродством» (и это уже категории не столько химии, сколько «Науки Логики» Гегеля, замечательно затем обыгранные в романе Гете) и вследствие «взаимного притяжения» (взаимоадекватности их социально-экономических свойств) соединяются в определенные группы (системы). Каждая из таких систем, естественно, не просто состоит из группы элементов, но и имеет системное качество. При этом определенные координаты социально-экономического пространства-времени (они были описаны нами выше и включают способ координации, отношения присвоения/отчуждения и т.п.) задают определенные виды элементов. По аналогии с химией мы можем сказать, что подобно тому, как в этой сфере существуют, например, определенные виды газов или металлов, в экономике существуют определенные исторические типы элементов. В экономике это элементы, обладающие не формально-общей чертой, а реальным историческим единством («избирательное сродство»), как, например, доиндустриальное производство, натуральное хозяйство, присвоение, основанное на личной зависимости, соответствующим им типы воспроизводства, распределения доходов, институтов и т.п.

Развертывание полного ряда таких взаимоадекватных элементов и дает экономическую систему. Когда по мере социально-экономического прогресса система достигает своей целостности (вбирает все необходимые элементы), то дальнейшее развитие, в частности, рост производительной силы («увеличение атомного веса») ведет к генезису новых элементов, но обладающих уже другими свойствами, объединяющихся (опять же на основе «избирательного сродства») в новый вид - новую экономическую систему (в приведенном выше примере это будет переход к индустриальному производству, всеобщности рынка, господству капитала и т.п.

Итак, развертывание полного ряда взаимоадекватных элементов приводит к образованию экономической системы, которая по мере прогресса сменяется новым рядом развертывающихся элементов и так далее, что и обеспечивает периодическую смену экономических систем (групп элементов экономической жизни, как бы «повторяющих», но на новом уровне, все ту же структуру - способ координации, отношения присвоения и т.п.) Естественно, эта смена систем будет идти в реальной истории долго и противоречиво, включая образование переходных состояний, прогрессивные и регрессивные мутации и т.п. - но об этом ниже.

Следовательно, рассматривая абстрактную модель развития экономических систем (мы говорим в данном случае прежде всего о логике генезиса и развития элементов), можно зафиксировать определенную периодичность: возникновение некоторого способа координации (например, натурального хозяйства) оказывается взаимосвязано с развитием внеэкономического присвоения (отчуждения), рентного распределения дохода и «кругового» экстенсивного воспроизводства; пройдя этот круг, экономика поднимается на новый уровень, по спирали (периодически), диалектически, «повторяя» те же параметры экономической жизни (способ координации, присвоение/отчуждение и т.п.), но на новом уровне: генезис рынка как формы товарных отношений, капитала и наемного труда, прибыли и зарплаты, бизнес-цикла и т.д.

При этом взаимосвязь элементов в таблице просматривается как «по горизонтали» (в рамках каждой исторически определенной социально-экономической системы взаимоадекватны способ координации, отношения присвоения, распределения и т.п.), так и «по вертикали» (существует историко-логическая субординация способов координации - натуральное хозяйство, рынок, пострыночные механизмы, - типов присвоения/отчуждения - внеэкономический, основанный на капитале, посткапиталистический и т.п.).

Тем самым мы, в качестве гипотезы, можем выделить «периодический закон» развития экономических систем:

●социально-экономическое развитие является совокупностью периодически сменяющих друг друга экономических систем;

●оно проходит через периодически повторяющиеся (по спирали, с обретением нового качества) этапы (генезиса, классического состояния, заката, включая переходные состояния, мутации и т.п.);

●каждая система включает определенные структурные (опять же периодически повторяющиеся с обретением нового качества на каждом витке спирали) элементы (параметры), а именно: способ координации, отношения собственности, воспроизводства и т.п.;

●последние взаимосвязаны между собой (1) внутри каждой из систем (например, натуральное хозяйство и личная зависимость, опирающиеся на доиндустриальный технологический базис) и (2) как этапы развития определенного параметра (например, натуральное хозяйство, рынок и т.п. как этапы историко-логического развития такого параметра, как способ координации).

В-четвертых, предлагаемая модель «периодической системы» позволяет выделить, как мы отметили выше (пообещав в дальнейшем раскрыть этот тезис), не только относительно «чистые», «классические» типы систем с взаимоадекватностью всех основных элементов (они будут иметь одинаковые по всем параметрам, «измерениям» уровни развития и, соответственно, в нашей условной схеме одинаковые значения; например, как мы уже писали, для классического индустриального капитализма это будет совокупность троек), но и отклонения от этого «чистого» вида. Такие отклонения мы будем называть «мутациями» экономического развития и, соответственно, мы сможем выделить «мутантные» экономические системы. Скажем, отклонение одного-двух из параметров от господствующих на 1 и более пунктов (доиндустриальный базис рынка и капитала, например), скорее всего, приведет к вырождению, мутированию последних. Так же переходным, неустойчивым, мутантным скорее всего окажется социум с массовым использованием наемного труда на базе ручной техники и натурально-латифундистского хозяйства - такие мутации возникали, например, в Древнем Египте.

Гипотеза мутаций экономических систем в силу ее принципиальной значимости требует особых комментариев (собственно возможность выделения относительно «чистых» и «мутантных» типов экономик является одним из наиболее любопытных следствий предлагаемой гипотезы «периодической системы элементов» в экономике).

Начнем с простейшего следствия предложенной гипотезы мутаций: последние могут быть как прогрессивными, так и регрессивными.

В первом случае - прогрессивных мутаций - речь может идти о своеобразном «забегании вперед» некоторых компонентов системы по отношению к господствующему состоянию социально-экономического пространства-времени (например, характерные для ренессансной Италии попытки развития рынка и капитала в доиндустриальной и в целом позднефеодальной Европе или даже Древней Греции периода Перикла). Эти попытки «забегания вперед», как правило, приводят к видоизменению (мутированию) «чрезмерно прогрессивных» элементов, их вырождению, что, как правило, оказывается связано с весьма негативными последствиями следующего затем (по принципу «маятника») регресса (реставрация феодализма и расчленение Италии, порабощение и кризис античных полисов и т.п.). Однако эти «прорывы» в будущее при всех их возможных негативных последствиях очень многое дают человечеству (не будем утомлять читателя перечнем достижений Ренессанса или Античности), особенно в том, что касается формирования культурной модели будущего (например, модели демократии и рыночной экономики в наших примерах).

По-видимому, можно предположить, что и попытки прорыва к посткапиталистической экономике и обществу, предпринятые в СССР и других странах «мировой социалистической системы», могут быть расценены как своего рода мутации социалистического строительства (а что до ГУЛагов, то и Италия 14-16 веков была пространством самой чудовищной инквизиции и постоянных гражданских и междуусобных войн).

Соответственно противоположный вариант - регрессивные мутации - оказывается связан с консервацией отсталых (по отношению к достигнутому уровню экономического развития) экономических отношений (пример - сохранение позднефеодальных отношений в России вплоть до середины 19 века, а их пережитков - еще и в 20-м, и, как следствие, формирование «военно-феодального империализма» - крайне противоречивой, неустойчивой, «мутантной» системы, неслучайно ставшей родиной Октябрьской революции).

В-пятых, мы должны задать себе и самый сложный вопрос: можно ли реализовать прогностическую функцию периодической системы, или хотя бы лучше упорядочить с ее помощью прошлое?

На последний вопрос мы выше постарались дать положительный ответ, показав способ систематизации и даже некоторой формализации структуры экономических систем (характерные для определенного уровня развития основных параметров «классические» и переходные состояния, а так же прогрессивные и регрессивные мутации разных видов этих систем).

Предложенная выше методология позволяет также предположить, какими свойствами должны обладать некоторые плохо изученные экономические системы прошлого. Для этого мы сможем воспользоваться определенной «канвой» (представлениями о структуре элементов), поставив достаточно детальную систему вопросов: как был устроен способ координации, отношения собственности, распределения дохода и т.п.

Ответив на них, можно сделать следующий шаг и использовать методологию выделения классических состояний и прогрессивных и регрессивных мутаций экономических систем. Исходя из сравнения реальных ее черт с ожидаемыми свойствами ее элементов, можно предположить, к какому классу (типу) относится та или иная конкретная историческая система. При этом, естественно, мы должны сверять теорию с практикой на каждом шагу, при каждом несоответствии задавая себе вопросы, где ошибка: то ли теорию (периодическую систему) надо уточнять, то ли (напомним, таблица Менделеева позволяла корректировать неправильно определенные атомные веса элементов) историки не выяснили всех фактов или неверно их интерпретировали (например, в случае с «реальным социализмом»: теоретически в СССР мы должны были бы иметь мутант ранней посткапиталистической системы, а официальная историческая наука нам показывала «чистые» формы развитого социализма и строительства коммунизма).

Продолжая наши комментарии, заметим, что предлагаемая система позволяет более строго определить и место «реального социализма». Как уже было замечено, предлагаемая нами модель позволяет его квалифицировать как опережающую мутацию некоторой, пока еще не известной, но прогнозируемой посткапиталистической и даже шире - постэкономической системы, а так же, во-вторых, обрисовать контуры ее основных параметров. Подобно тому, как Менделеев сумел предсказать появление новых элементов с определенными атомными весами и некоторыми прогнозируемыми свойствами, мы (продолжая марксистскую традицию) можем предсказать, что классический вид следующей [пост]-экономической системы будет иметь следующие параметры.

Уровень развития производительной силы человека в этой системе (ее «атомный вес») будет характеризоваться доминированием творческой деятельности (это ключевая черта труда в постиндустриальной макротехнологической системе), пострыночный способ координации должен быть адекватен распределению такой деятельности по «отраслям» креатосферы (сферы со-творчества), человек в этой системе должен быть неотчужден от культурных благ как «средств производства» творческого процесса, ценности и мотивации будут связаны с самореализацией и развитием личности. Рождение таких параметров - уже не область футурологии, но реальные тенденции, развивающиеся в недрах позднего (естественно-мутирующего - в нашей терминологии) капитализма.

При этом, однако, всегда следует помнить, что общество (частью которого является та или иная экономическая система) - это образование качественно более сложное, нежели элементы и вещества, и здесь всякая теоретическая схема (будь то модель лечения экономики при помощи либеральной шоковой терапии или предлагаемая периодическая система элементов) должна применяться весьма осторожно, как гипотеза, но не догма.

* * *

Завершить размышления по поводу представленной выше модели «периодической системы» хотелось бы некоторой самокритикой, указанием на то, что нам самим кажется слабыми местами:

Прежде всего, выше элементы систем были очерчены довольно грубо (как если бы Менделеев выделил не химические элементы, а их группы - щелочные металлы, галогены, инертные газы…). Но это, в общем-то, вполне разрешимая и, более того, частично уже решенная авторами проблема: в своей книге по сравнительному анализу переходных экономик мы предложили гораздо более детальную, эмпирически достоверную структуру.

Как мы уже отметили, в этом тексте не прописаны четко (критериально) взаимосвязи элементов - почему один определяет другой: почему купля-продажа рабочей силы порождает промышленный цикл? почему крепостная зависимость порождает ренту? Но, как уже было замечено, мы, во-первых, утверждаем только то, что на основе метода историко-генетического развертывания системы производственных отношений можно построить такое обоснование для каждого из классических типов экономических систем. Кроме того, выделение именно таких типов «классических» состояний различных экономик - не наша заслуга; эта работа (и обоснование правомерности таких выводов) уже проделана в науке. Наконец, мы показываем, это реальные экономические системы в большинстве случаев не только могут, но и должны отклоняться от «классических образцов».

После этих комментариев к «периодической системе» экономики мы можем предложить попытку более сложной модели периодической системы элементов экономической жизни.

К проблеме формализации модели «периодической системы»

Выше мы показали, что, взяв в качестве точки отсчета наиболее известную и изученную буржуазную систему, мы сможем выделить следующие «классические» типы социально-экономических систем:

(А) основанные на ручном труде и доминировании аграрного производства (тип технологии), натуральном хозяйстве, насилии и иерархии (способ координации, аллокации ресурсов), личной зависимости во всем многообразии ее видов (тип присвоения/отчуждения);

(Б) индустриальные (тип технологии), рыночные (способ координации) капиталистические, основанные на наемном труде;

(В) прогнозируемые постиндустриальные, пострыночные, посткапиталистические (основанные на свободном творческом труде).

В рамках каждого из этих классов систем господствующий технологический уклад, способ координации, присвоения/отчуждения и т.п. взаимно соответствуют друг другу.

Применяя далее исторический подход, мы сможем предложить, что каждая из реально-сущих особых систем, в общем и целом принадлежащих к одному из классов (А) - (В), будет, во-первых, проходить ряд стадий своего развития:

●генезис;

●зрелое, «классическое» состояние;

●«закат».

Во-вторых, они, возможно, будут включать «отклонения» по одному из параметров (выше мы назвали их «мутациями»). Например, в России XVIII-XIX веков индустрия развивалась преимущественно посредством крепостничества, а в Античности развитый рынок соседствовал с рабством.

В-третьих, реальный ход истории предполагает, как мы показали выше, длительные периоды социально-экономических трансформаций, когда в одной экономике противоречиво сосуществуют начала «старой» и «новой» систем (например, ручной и индустриальный труд, натуральное хозяйство и рынок, личная зависимость и капитал и т.д.), а также специфические переходные феномены.

Соответственно, мы можем выделить не только три основных исторических класса социально-экономических систем (далее, кстати, можно и должно выделить их виды, подвиды и т.п.), но и различные типы экономик:

●«классические»;

●мутантные;

●переходные.

Каждый из классов (видов и т.п.) экономических систем может иметь (исторически имел и имеет) мутации; точно так же история знает массу вариантов переходных (при продвижении как вперед, так и назад в социально-экономическом времени) социально-экономических систем.

Поскольку в данном случае «сверхзадачей» является некоторая формализация наших представлений, мы можем обозначить:

●классы экономических систем как (А), (Б), (В); их виды как

(А1, А2, … , Аn); подвиды, как (А11, А12, … , А1m), (А21, А22, … , А2m);

(Аn1, Аn2, … , Аnm) и т.д. При этом значения «n» и «m» могут варьировать для разных видов (подвидов) разных систем;

●стадии развития систем индексами «Г»(генезис) и «П» (поздняя), так что генезис буржуазной экономики будет выглядеть как [Бг], а поздний капитализм как [Бп] (классическое состояние системы оставим без дополнительных обозначений: А, Б, В);

●переходные системы как, например, от добуржуазной системы к капитализму как [A→Б];

●мутации - добавив букву М со знаком «+» («забегание вперед») или «-» (отставание).

Исторический ряд экономических систем при таком подходе примет примерно следующий вид (мы начнем с классового общества и выделим лишь основные типы) - см. схему 3.

В качестве комментария отметим, что например, Россия начала XX века будет иметь обозначение [-МБП], т.е. мутация, вызванная запоздалым переходом от феодализма к позднему капитализму, а экономика «реального социализма» в СССР и других странах экс-МСС в рамках данной квалификации будет обозначена как [+МВг], т.е. мутация раннего посткапиталистического общества, связанная с «забеганием вперед» по отношению к объективным возможностям экономического (и даже постэкономического) развития. Соответственно начавшиеся в 90-е годы в наших странах трансформации (а на наш взгляд, как уже было отмечено, это переход от мутантного социализма к мутантному капитализму) можно будет обозначить как [+МВг→ -МБп ].

Естественно, сами по себе обозначения и даже классификация не так уж и важны (хотя в экономике, в отличие от биологии, линнеевский этап типологизаций и классификаций так еще и не пройден). Они могут сыграть роль лишь подготовительного материала для более сложного историко-генетического диалектического исследования, представляющего «экономическую формацию» («предысторию», «царство необходимости») как диалектически развивающуюся систему.

Тем не менее, систематизирующее исследование остается всегда важным предварительным этапом исследования, ибо позволяет, как мы уже отмечали, не только упорядочить существующие представления, но и показать, какими элементами могут или даже должны обладать те или иные системы, о которых мы пока имеем весьма ограниченные представления. Кроме того, предложенная типологизация позволяет нащупать достаточно универсальный «классификатор» систем, что, в свою очередь, позволяет достаточно легко определять «адрес» той или иной системы в социально-экономическом пространстве-времени.

Несколько предваряя выведение наиболее полного (из тех, что способны предложить ныне авторы) вида «периодической системы», заметим следующее.

Иллюстрируя графически спираль социально-экономического развития («периодическую систему» в ее цикллической динамике), мы можем предложить (см. рис. 1) некий «оптимальный», «базисный» тренд развития экономических систем (кривая Y(t)б, где Y - мера прогресса экономических систем, а t - социально-экономическое время, проходящее через периоды [A]→[Б]→[В]) и различные мутации, забегающие на определенных этапах вперед или отстающие от этой «базисной» траектории прогресса: Y-м или Y+м (см. рис. 2).

Уточняя гипотезу, мы можем показать мутации и по тем или иным конкретным параметрам. Так мы можем, повторим, лишь в качестве иллюстрации построить базисные кривые прогресса технологии (Y

), способов координации (Y

) и т.п. и показать затем конкретные отклонения конкретных систем от этих трендов на том или ином участке исторического развития: (Y

) или (Y

); (Y

) или (Y

) и т.п.

Для кривой YМ периоды [t2, t3] и [t4, t5] - это периоды регрессивных, а периоды [t1, t2] и [t3, t4] - прогрессивных мутаций.

Выше мы уточнили типы, классы и виды экономических систем. Дальнейшая наша задача состоит в том, чтобы уточнить систему их параметров (и, тем самым, детализировать систему координат экономических систем, их «адрес» в социально-экономическом пространстве-времени). В укрупненном виде это, как мы постарались показать, (1) господствующая технологическая система; (2) способ координации и отношения (3) соединения работника со средствами производства (присвоения/отчуждения), а также (4) распределения дохода и (5) воспроизводства.

Каждая из этих групп может быть уточнена.

Так, (1) технологический пласт включает как минимум:

●(1.1) господствующий тип разделения труда;

●(1.2) господствующий технологический уклад (уклады);

●(1.3) определенное содержание труда (ручной, индустриальный, творческий) и т.д.

(2) Способ координации предполагает как минимум:

●(2.1) особую социально-экономическую форму (характер) труда;

●(2.2) особый экономический тип хозяйственного звена (например, обособленный товаропроизводитель);

●(2.3) социально-экономическую форму продукта (например, товар);

●(2.4) социально-экономическую форму производства (например, предложение товаров) и потребностей (например, платежеспособный спрос) и т.д.

(3) Отношения присвоения/отчуждения определяют:

●(3.1) особый тип отчуждения (единства) работника и собственника средств производства;

●(3.2) особую социально-экономическую форму этих двух основных агентов всякой экономики (например, капитал и наемный труд);

●(3.3) господствующую форму богатства;

●(3.4) основы социально-классовой структуры;

●(3.5) экономическое содержание и господствующую систему форм и прав собственности и т.д.

(4) Отношения распределения дохода включают:

●(4.1) особые каналы и формы первичного распределения;

●(4.2) способы перераспределения дохода (система социальной защиты, например);

●(4.3) экономические основы социального неравенства, бедности, богатства и т.д.

(5) Отношения воспроизводства детерминируют:

●(5.1) тип и параметры накопления и потребления;

●(5.2) тип и параметры экономического роста/спада;

●(5.3) исторически специфическую форму эффективности, стимулы и препятствия на пути развития технического, гуманитарного и т.п. прогресса, его особую социально-экономическую форму и цель;

●(5.4) экономические основы воспроизводства населения;

●(5.5) в конечном итоге - исторические перспективы и пределы развития данной системы.

Мы могли бы продолжить наш перечень параметров, указав на механизмы функционирования экономики на (6) микро- и (7) макроуровнях, а также (8) институциональную структуру и т.д. Но не будем стремиться объять необъятное и покажем, как может выглядеть при учете названных уточнений «периодическая система параметров» экономической жизни, соединив предложенную выше историческую структуру (она располагается в таблице по вертикали) и структуру измерений (параметров) социально-экономического пространства-времени (она располагается по горизонтали).

После этих кратких иллюстраций мы можем предложить развернутую модель периодической системы параметров экономической жизни (см. схему 4).

Предложенный выше вид системы (он остается все же сильно упрощенным, хотя и выглядят довольно сложно) позволяет в каждой из клеточек системы поискать соответствующий содержательный феномен («элемент» Х).

Например, мы можем постараться показать, какой была особая форма продукта труда (параметр 2.4) в классической буржуазной экономике, рассматривая один из ее видов - например, английский капитализм XIX века (параметр Б1), т.е. ответить на вопрос, что есть (с содержательной точки зрения) «элемент» [ХБ

; 2.4]. Поскольку этот класс экономических систем и этот конкретный вид достаточно изучены, мы можем сказать, что это будет товар как продукт капитала, индустриальной технологии.

Другой пример. Рассмотрим «элемент» [ХБ

; 3.1]. Мы должны охарактеризовать отношение капитала и наемного труда, господствующее в условиях позднего капитализма в некоем втором виде последнего (пусть это будет, скажем, социал-демократическая модель). Этот тип также хорошо изучен, и мы можем содержательно раскрыть «элемент» [ХБ

; 3.1] как достаточно сложную совокупность взаимодействий, предполагающий наличие социального партнерства, участие работников в управлении и многое другое.

Продолжая эти рассуждения, мы можем описать в частности, и «элементы» мутантного социализма, а также постсоветстких переходных экономик как наиболее близкую и важную для россиян материю. Что касается последнего аспекта, то такое исследование, при этом с выделением основных видов переходных экономик, авторы проделали в меру своих сил ранее.

Конечно же, наибольшая сложность состоит не в том, чтобы «нарисовать» таблицу, а в том, чтобы заполнить хотя бы основные из ее клеточек, уточнив и детализировав содержание столбцов и строчек. К сожалению, в отличие от химии, где к концу XIX века были определены (хотя во многих случаях, как потом выяснилось, неправильно) атомные веса большей части элементов и их свойства, экономика не может похвастаться столь детальным знанием. Однако наши знания все же позволяют при тщательной работе заполнить пустующие клеточки.

Впрочем, это задача, далеко выходящая за пределы данного методологического текста.

В завершение рассмотрим несколько любопытных следствий предложенной типологизации экономических систем.

Гипотеза “периодической системы параметров”:

некоторые свойства n-мерного экономического пространства-времени

Представленная выше модель обладает некоторыми, на наш взгляд, весьма важными свойствами, позволяющими использовать ее для (1) понимания структуры конкретных экономических систем, (2) сравнительного исследования экономических систем и (3) поиска закономерностей развития и функционирования глобальной экономики. Для этого ниже будет предложена некоторая система гипотез, описывающих свойства n-мерного социально-экономического пространства-времени.

Но прежде, чем сделать это, позволим себе некую параллель. Представим, что перед нами стоит задача сравнения планет в рамках солнечной системы. Для начала мы должны будем определить их пространственно-временные параметры и описать их движение (как минимум, в рамках солнечной системы); затем можно будет использовать для сравнения физические, химические и т.п. параметры, известные из различных научных дисциплин. Более того, на каждой из планет будет своя система координат (географических), по которым легко найти любой объект - континент, остров, гору. С другой стороны, солнечная система в целом имеет свои координаты в нашей галактике и т.д.

Эта параллель позволяет поставить вопрос: а нельзя ли аналогичным образом определить «координаты» («адрес») любой социально-экономической системы («планеты»), равно как ее метасистемы («солнечной системы») и подсистем («континентов», «островов»)? Если да, то мы можем создать своего рода «универсальный классификатор» (напомним, речь идет всего лишь о гипотезе) экономических систем во времени и в пространстве (естественно, социально-экономическом, а не географическом или физическом). Последнее существенно облегчит и задачу сравнения, и возможности типологизации, и решение гораздо более сложной задачи разработки конкретно-всеобщей картины жизни экономических систем. А теперь сами гипотезы.

Первая из этих гипотез достаточно проста и прямо вытекает из описанного выше свойства взаимосоответствия основных параметров экономического пространства-времени: для экономических систем действует правило взаимосвязанности их социопространственных и социовременных координат. Если мы, например, говорим «переходная экономика», то уже квалифицируем экономическую систему не только во времени, но и в пространстве, или наоборот, не только в пространстве, но и во времени.

При этом последовательность систем в социально-экономическом времени может далеко не совпадать с их последовательностью во времени астрономическом. Регрессивные социально-экономические системы (скажем, крепостничество для 19 века) могут возникать позже прогрессивных (например, рыночной экономики, основанной на труде мелких собственников и наемных рабочих).

Подобно тому, как река может течь на север, на юг, на запад, на восток, хотя и всегда вниз, так и социально-экономическое время может идти вперед, назад, останавливаться, хотя астрономическое время будет всегда бежать в одном направлении.

Социально-экономическое пространство так же отлично от географического. В отличие от последнего это совокупность определенных, воспроизводимых экономических отношений, которые, конечно же, как-то географически локализованы, но совпадения с географическим регионом здесь может и не быть. Скажем, в одной и той же стране или ее области может «располагаться» несколько разных социально-экономических пространств, разных систем отношений.

Вторая гипотеза, пожалуй, наиболее важна для сравнительного исследования. Как мы уже сказали, социально-экономические системы могут быть представлены как некоторые вектора в n-мерном экономическом пространстве-времени. Раз система - вектор, значит, она имеет определенное направление развития. Это тезис, который фактически повторяет сформулированный выше вывод о социально-экономических системах как диалектически развивающихся, исторически возникающих и умирающих.

Гипотеза, в соответствии с которой система представляется как вектор, имеющий координаты в n-мерном экономическом пространстве-времени, позволяет, повторим (1), выделить в экономических системах различные измерения и каким-то образом определить их для каждой из экономических систем. Иными словами, мы можем сказать, (2) что в каждом измерении социально-экономического пространства-времени каждая из систем имеет свои координаты.

Тем самым каждая социально-экономическая система предстает как совокупность параметров, по которым ее можно (3) сравнивать с любой другой экономической системой, если определены измерения пространства-времени. Представление же о системе, как о векторе, позволяет (4) определить ее динамику, возможные траектории будущего развития (или отмирания).

Важно, что социально-экономическое пространство-время, в отличие от «обычного», имеет не 4, а n измерений. При этом число n, в принципе, стремится к бесконечности, хотя на каждом этапе развития экономики и экономической науки ограничено.

Третья гипотеза. Единая система координат оказывается применима не только к экономическим системам, но и к их подсистемам и метасистемам, что позволяет «сопрягать» систему с ее подсистемами и метасистемой (во всяком случае, в той мере, в какой последние имеют те же координаты). Разумеется, это не означает, что экономические системы, метасистемы и подсистемы состоят из абсолютно совпадающих элементов. Это значит лишь, что такой совпадающий набор элементов содержится в них наряду с другими, не совпадающими элементами.

Скажем, можно целостно, по единой системе параметров, охарактеризовать систему отношений собственности на предприятии, в регионе, в стране, сравнив их затем с господствующими отношениями собственности в странах, принадлежащих к данному кругу стран (развитых, развивающихся или стран с переходной экономикой) и т.п.

Иными словами, при использовании предлагаемого методологического подхода каждая из сравниваемых систем оказывается открыта «вверх» и «вниз» для анализа по единой взаимосвязанной системе параметров.

Завершая наши размышления над проблемой построения гипотезы «периодической системы параметров (элементов)» экономических систем, мы можем сделать кажущийся банальным, но принципиально важный вывод: совокупность экономических систем, находящихся в данном социально-экономическом пространстве-времени, образует единый организм с единой системой «координат» и с диалектически едиными (но не одинаковыми) закономерностями развития. Из этой банальной посылки можно сделать ряд далеко идущих выводов.

Во-первых, можно установить закономерности генезиса и угасания отдельных «звезд» - конкретных экономических систем (или их совокупностей, даже целых формаций или цивилизаций).

Во-вторых, если признать диалектический характер экономических систем, можно предположить и то, что их совокупность развивается столь же диалектически, чем-то напоминая дерево, рождающееся из семени, проходящее через различные стадии: росток (в нем ствол, листья, семена и т. п. соединены в единую синкретичную систему); молоденькое деревце, на котором есть всего-то три-четыре ветви; могучий организм с сотнями ответвлений, мощной корневой системой, тысячами листьев.

Сказанное позволяет предположить, что в социально-экономическом (и любом другом генетически развивающемся) мире система «координат» (параметров) пространства-времени будет вырастать и усложняться (подобно живому организму, дереву, или, если использовать другой образ, подобно расширяющейся вселенной) по мере эволюции человечества (при этом, однако, не будем забывать о том, что на определенном этапе сама экономическая формация начинает переживать эпоху заката, трансформируясь в пост-экономическую).

Начавшись с простейшей и крайне ограниченной системы координат примитивного сообщества, где в синкретичном единстве были слиты все многочисленные черты будущего многообразия социально-экономической жизни, эта система «координат» (векторов) усложнялась, усложняется и будет усложняться по мере развития и усложнения социально-экономической жизни человечества. Именно эта историко-генетическая модель развертывания все большего многообразия закономерностей и измерений («координат») социально-экономической жизни и обусловит соподчиненность (логику взаимосвязи) системы параметров, «координат», по которым мы ныне можем определять качество конкретных экономических систем. Тем самым «координаты» отдельных систем в социально-экономическом пространстве и времени, сами системы и состояние социально-экономического пространства-времени оказываются сопряжены и взаимосвязаны единой логикой естественной эволюции социума.

Наконец, мы можем предположить, что названная взаимосвязь координат между и внутри векторов приводит к формированию устойчивых групп стран. Традиционно их подразделяют на «первый» (развитые страны), «второй» (бывшие и нынешние «социалистические страны») и «третий» (развивающиеся страны) миры. В основе этого деления лежит смесь двух критериев: уровня экономического развития и господствующего способа производства. Обрисованный выше «многовекторный» подход к сравнению экономических систем позволяет нащупать конкретно-всеобщее единство различных экономических систем, объединяемых в определенные «анклавы» не по принципу формальной общности «ежа и сапожной щетки», а конкретно-всеобщей взаимосвязи содержательных характеристик, которыми обладает каждая экономическая система по каждому из векторов.

Это действительное содержательное, противоречивое (т.е. включающее взаимоотрицание, борьбу) социально-экономическое (а также политическое, технологическое и т.п.) единство (конкретная всеобщность) экономических систем в рамках определенных групп может быть сравнено с взаимным притяжением космических объектов (выше мы использовали параллель между пространством экономических систем и космическим пространством), образующих планетные системы и созвездия. В социально-экономической жизни также присутствуют «притяжение» и «отталкивание» различных систем. Какое именно и как оно действует, каковы «законы всемирного тяготения» в сфере экономической жизни - этот вопрос пока остается без ответа, хотя многие частные аспекты этой проблемы (естественно, по иному сформулированной) широко исследуется специалистами по мировому хозяйству.

Какими именно окажутся эти группы стран мирового сообщества, выделенные не по формальным критериям сходства, а по принципу реального единства, взаимосвязанности их экономик и их социумов, их эволюции и их судеб - вопрос особый. Авторы не имеют в настоящий момент его готового решения. Однако можно твердо предсказать, что это решение не будет сильно отличаться от того, что подсказано самой жизнью, только принимаемой как конкретно-исторический всемирный процесс, а не отражение современного обыденного сознания. Но это уже тема другого исследования…

3.2. Economics: взгляд сквозь призму

современной марксистской теории.

После политико-экономических и, соответственно, идеологических перемен 1991 года большинство экс-советских экономистов в одночасье перестали быть марксистами-ленинцами (воистину прозрев на склоне лет они внезапно и одновременно осознали всю тщету попыток автора «Капитала» и его последователей дать научную картину мира). Молодежь сменила идейные и научные ориентиры, даже всерьез не задумавшись о том, стоит ли на деле выкидывать весь прежний багаж. Впрочем, остались еще ортодоксы, верующие в правоту каждой строки «Капитала» не менее, чем христиане верят в Священное Писание, да горстка неангажированных ученых, не пытающихся примкнуть к большинству или к меньшинству, а стремящихся нащупать точки взаимодействия современной экономической теории, относящейся к так называемой mainstream, и классической политической экономии как двух различных (более того - противоположных), но абсолютно необходимых ветвей современной экономической науки.

Впрочем, даже на протяжении 90-х раздавались голоса противников такого подхода к экономической теории, а в последнее время ситуация стала постепенно изменяться.

В России критический подход к доминированию economics вообще был и остается весьма распространен. Наша работа по своим постановкам и нацеленности во многом корреспондирует с серией публикаций в журнале «Вопросы экономики», где еще в 1992-1993 гг. в рамках дискуссии по проблемам поиска новой парадигмы отечественной экономической науки высказывались сомнения в целесообразности сведения теории и преподавания к неоклассической парадигме. Такого рода публикации продолжались и в последующем. Не менее активно публиковались статьи с критикой засилья неоклассики в журналах «Экономист», «Российский экономический журнал» и др. В последние годы вышли две книги, под общим названием «“Капитал” и Economics», под редакцией В.Н. Черковца. Активную политику, направленную на восстановление в правах политической экономии (не в ущерб, а в дополнение к микро- и макроэкономике) ведет зав. кафедрой политической экономии экономического ф-та МГУ им. М.В.Ломоносова А.А.Пороховский, его поддерживают многие коллеги из Санкт-Петербурга, Ростова-на-Дону, других городов России, а также Беларуси и ряда других государств СНГ. Критично относится к абсолютному доминированию Economics директор Инстиута экономики РАН Р.С.Гринберг и ряд других академиков. Укажем также на работы Ю. Осипова и его коллег по Философско-экономическому обществу, регулярно публикующие материалы на эту тему в журнале «Философия хозяйства».

Критикуют economics и зарубежные, в том числе - американские - ученые. В США существует ассоциация гетеродоксальной экономической теории, ряд других научных сообществ, нацеленных на развитие плюрализма в экономической теории. Аналогичные сети и сообщества существуют в Европе, Японии, Китае. В 2007 году создана Международная ассоциация политической экономии.

Весьма симптоматичной стала и публикация в 2007 г. в газете Mond открытого письма французских студентов, недвусмысленно выступивших против засилья формализованной и математизированной неоклассической экономической теории. Ниже мы приводим некоторые выдержки из этого письма:

«Мы, студенты-экономисты разных стран мира, заявляем, что мы принципиально неудовлетворены получаемым нами преподаванием экономики. Для этого имеются следующие причины.

1.Мы хотим вырваться из выдуманного мира!

Подавляющее большинство из нас выбрало изучение экономической теории для того, чтобы максимально глубоко понять те феномены экономики, с которыми сегодня сталкиваются граждане. Однако то обучение, которое мы получаем, в большинстве своем состоящее из неоклассической теории или подходов, производных от нее, в целом не отвечает нашим ожиданиям. Даже тогда, когда теория обоснованно абстрагируется на первом этапе от случайностей, она в дальнейшем не возвращается к их объяснению. Фактическая сторона (исторические факты, функционирование институтов, изучение поведения и стратегий агентов…) почти не существует. Более того, этот отрыв преподавания от конкретных реалий создает огромные проблемы для тех, кто хотел бы быть в дальнейшем полезен для экономических и социальных акторов.

2.Мы против бесконтрольного использования математики….

3.Мы выступаем за плюрализм подходов в преподавании экономической теории

Преподаватели слишком часто не оставляют места для рефлексии. Из множества существующих подходов к экономическим проблемам нам, как правило, дается только один. Этот подход претендует на то, чтобы объяснить все чисто аксиоматическими средствами, так, как будто это является истиной в последней инстанции. Мы не принимаем догматизм. Мы хотим плюрализма подходов, адекватного многообразию и сложности объектов и неоднозначности решений, характерных для большинства больших проблем экономики (безработица, неравенство, место финансовых рынков, достоинства и недостатки свободной торговли, глобализации, экономическое развитие и т.д.)….

Мы не хотим более иметь эту навязанную нам аутистическую [замкнутую на себя - пер.] науку…»

Результатом этого письма, позднее подписанного десятками тысяч студентов и преподавателей всего мира, стало появление и растущая популярность Интернет-журнала «Post-Autistic Economics review» (недавно изменил название на «Real World Economics Review»).

Так что дискуссии о проблемах развития и взаимодействия различных школ экономической теории и вопросах использования их багажа в экономических исследованиях и экономическом образовании не только не утихают, но и нелинейно нарастают.

Economics и политическая экономия: к постановке проблемы

По поводу трактовки терминов «economics» и «политическая экономия» идет немалая (хотя и несколько вялая, не акцентированная) полемика. Мы придерживаемся точки зрения, согласно которой «окончательно» договориться о понятиях до начала содержательного исследования невозможно, ибо они получают свое наполнение именно в рамках определенной научной системы. Ограничимся лишь некоторыми не слишком спорными предварительными замечаниями.

Дело в том, что в нашей стране где-то с конца 80-х годов (после перевода на русский язык ряда учебников) термин «economics» стал употребляться во вполне определенном смысле - для обозначения суммы знаний (и соответственно учебной дисциплины), излагаемых в стандартном учебнике, где всегда присутствует разделение на микро- и макроэкономику и описывается функционирование рынка плюс (отчасти) его регулирование государством (во вводном курсе микроэкономики de facto рассматривается рынок образца XIX - начала XX вв., макроэкономики - середины прошлого столетия).

В основе этих учебных курсов (а предмет данного раздела - теоретические основы учебных дисциплин) лежит концепция А. Маршалла (он и ввел термин «economics»), дополненная идеями кейнсианства, неокейнсианства (Р. Харрод, Э. Хансен), посткейнсианства (Дж. Робинсон, П. Сраффа) - с одной стороны; монетаризма (М. Фридмен) и пересекающейся с ним «новой классической теории» (А. Лаффер, М. Эванс и др.) - с другой. В свою очередь, в глубинной основе этой суммы знаний лежат маржинализм (У. Джевонс, К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Л. Вальрас и др.), теория факторов производства (восходящая к Ж.-Б. Сэю) и предельной производительности (развитая Дж. Б. Кларком). Неоклассический синтез (П. Самуэльсон), инкорпорируя кейнсианские идеи в систему постулатов теории рыночного равновесия (поскольку Дж. М. Кейнс также во многом основывался на последних), «счастливо» избежал принятия духа кейнсианства, отрицающего автоматизм рыночного равновесия. Институционализм, неоинституционализм и ряд менее известных школ при этом вообще остались «по ту сторону» типичных учебных курсов (в последнее время в лучшем случае преподаются наряду с ними). Для описываемой научной и учебной дисциплины типичным является использование терминов «экономическая теория», «economics» как обозначений понятийного поля.

В отличие от этой суммы знаний и дисциплин термин «политическая экономия» для большинства экономистов России ассоциируется с классической экономической теорией, на базе которой в середине прошлого столетия сформировались две противоположные теоретические парадигмы - марксистская (или политэкономия труда) и иная, не имеющая однозначного самоназвания, но включающая в себя широкий круг школ, развивавших идеи предельной полезности, факторов производства и т.п. (назовем такую совокупность школ политической экономией капитала; подробнее об этом определении ниже). Ряд из них положен в основу объяснения механизмов функционирования рынка, излагаемых в учебниках economics. Нельзя поэтому сказать, что economics вообще не имеет касательства к политической экономии. Однако развитие собственных политико-экономических теоретических предпосылок давно уже стало для economics более чем второстепенным делом.

Как видно, различение названных терминов нестрого и отчасти носит исторический характер, отчасти связано с акцентом на разных пластах экономической жизни: к глубинным проблемам (субстанция и природа богатства, ценности и т.п.), причинно-следственным связям, к социально-экономической интерпретации хозяйственных явлений (будь то теория эксплуатации или теория факторов производства) больше тяготеет политическая экономия; к изучению функционирования современной рыночной экономики - economics.

Итак, современная экономическая наука делится на политическую экономию и economics, а внутри первой - на две линии: политическую экономию труда и политическую экономию капитала (внутри economics также существуют различные тенденции, но их подробный анализ не является здесь нашим предметом). К 90-м годам XX в. первая линия политической экономии «истончилась» и в настоящее время ее представители в мире составляют 5-7 процентов (в России - чуть больше) от общего числа специалистов в области экономической теории, а вторая (исследование природы ценности и других фундаментальных проблем) линия политической экономии вообще практически исчезла, «снявшись» почти без остатка в математизированном economics.

Economics в последние десятилетия как фундаментальная наука развивается весьма вяло (за исключением некоторых периферийных областей, связанных с так называемым «экономическим империализмом - проецированием неоклассической методологии на не-экономические области). Интерес к фундаментальным проблемам не определяет главные направления исследований в economics, и, естественно, весьма слабо отражается в учебных курсах (разве что в виде аксиом «здравого смысла»). Принципиально новые исследования в этой сфере если и появляются (например, касающиеся особой роли информации, знаний, творческих способностей человека в современной экономике), то, как правило, не оказываются прямо связаны ни с одной из основных школ economics.

Политическая экономия (как труда, так и капитала) в современном мире угасает (точнее, угасала до недавнего прошлого. В последнее время, как мы уже заметили, наметились и некоторые позитивные тенденции). Что же касается economics, то несмотря на всю критику в адрес «black board economy» (букв.: «экономика школьной доски»), она играет основную роль в научных исследованиях экономистов (развиваясь главным образом в направлении усложнения математического аппарата) и продолжает абсолютно доминировать в учебных программах.

Причины доминирования economics в науке и преподавании

Так каковы причины доминирования economics? Главная - на economics есть «социальный заказ» (разумеется, не в смысле прямого диктата, о чем и как писать, а в смысле благоприятного отношения тех, кто формирует общественное мнение... и планы финансирования). Причем заказ двоякий, идущий и от «хозяйственной практики», и от господствующей идеологии. Для господствующей практики (точнее - практики хозяев экономики) стабильного (или претендующего на это имя) регулируемого (минимально, в духе неолиберализма) рыночного хозяйства, не ждущего сколько-нибудь значительных качественных перемен, более того, отторгающего такие перемены, - для такого хозяйства economics есть наиболее адекватная парадигма научных исследований и экономического образования. Эта парадигма детализирует знания о механизмах функционирования такой системы, что полезно для успешного бизнеса на микро- и макроуровнях при условии, что в основах рыночной системы не происходит качественных изменений.

Оговоримся: теоретические рекомендации и «продвинутые» знания в этой области нужны не столько наемным работникам и потребителям, сколько капиталу и его представителям (менеджерам как «капиталу-функции»), обладающим реальной властью в современной экономике. Они «заказывают музыку» в экономической - да и не только экономической - науке и образовании. И именно economics оказывается наиболее полезной дисциплиной для такой хозяйственной практики.

С точки зрения идеологии для господствующих политических сил наиболее важной задачей в области нормативного массового сознания является поддержание уверенности в стабильности, незыблемости, эффективности данных ценностей и отношений. И именно парадигма economics необходима для решения этой задачи, ибо в ее рамках и анализ, и обучение ведутся либо прямо «не замечая» (если угодно - игнорируя) наиболее «опасные» (с точки зрения поддержания стабильности данной системы) вопросы об источниках богатства, справедливости и исторических границах данной системы, либо давая на них ответы строго в рамках абстрактной теории общего рыночного равновесия.

Что же касается политической экономии, то даже наиболее близкие к economics фундаментальные теории (предельной полезности, предельной производительности, факторов производства и т. п.) терпимы (ибо обосновывают аксиомы economics), но относительно, ибо вносят в учебные курсы элементы сомнения. Любая политическая экономия как фундаментальная наука (а политэкономия труда вдвойне, так как она критична по определению) неудобна уже тем, что ставит основополагающие вопросы, пробуждая ненужную (с точки зрения бизнеса бесполезную) и идеологически опасную критичность ума. Поэтому учебный курс (а заодно и исследовательскую деятельность) желательно ограничить лишь использованием выводов, почерпнутых из некоторых школ политической экономии капитала, представляя эти выводы как аксиомы, а не как теории, требующие критического осмысления (доказательства, корректировки, на определенном этапе - опровержения, ведь всякая теория устаревает).

Марксизм же с названных точек зрения представляется особо неудобной доктриной. Особенно неудобен марксизм в его современном виде - в виде теорий, критически осмысливающих экономику реального «социализма», представляющих ее как в принципе тупиковую социально-экономическую систему, дающих крайне далекую от популярных брошюр Ленина и Сталина картину современного мирового капиталистического хозяйства. Причины такого «неудобства» также несложно показать.

Во-первых, марксистская теория на первый взгляд бесполезна с точки зрения ее использования узким специалистом в какой либо конкретной области рыночного хозяйства (а именно таких специалистов по преимуществу готовят сегодня, именно такими пытаются стать экономисты-исследователи - на других почти нет спроса), ибо дает слишком много ненужных знаний. Более того, она помогает сформировать критически мыслящего и достаточно широко образованного специалиста, которому будет трудно и неприятно работать в своей узкой области, не нарушая общепринятых правил и не подвергая сомнению аксиомы. Во-вторых, марксизм как теория, исследующая закономерности генезиса, развития и отмирания экономических систем (в том числе - рыночной), опасен для хозяев общества, ориентированного на сохранение status quo, будь то современное буржуазное общество или «реальный социализм». В-третьих, марксизм как политическая экономия труда ставит и заставляет критически осмысливать проблемы собственности, социального неравенства, противоречия общественных интересов, вычленяя их причины, что также опасно для стабильной буржуазной системы (творческий марксизм был опасен и для застойного «социализма» ввиду того, что задавал «вредные» вопросы об эксплуатации, привилегиях, уравниловке в мире «воплощенной социальной справедливости»).

В силу названных (как минимум) обстоятельств классическая политическая экономия (ориентированная на вопрос «почему?») вообще, а современный марксизм в особенности, отторгаются господствующей сферой практики в буржуазном обществе как бесполезные, а идеологией трактуются как вредные, а потому - ошибочные (в этой извращенной логике - суть идеологии в мире отчуждения).

Но есть практика и практика.

Практика как деятельность общественного человека, творящего историю (естественно, в рамках объективно возможных «русел» социального развития), гораздо шире, чем бизнес в стабильном буржуазном обществе. В той мере, в какой мы хотим быть практичными в изначальном смысле этой великой категории, для нас важно понять законы исторической жизни, исторического прогресса и регресса. Эту задачу помогает решать сложная система теорий, лежащих в рамках той же парадигмы, что и политическая экономия труда. И здесь логичен вопрос: действительно ли можно нащупать точки взаимодействия политической экономии и economics?

Возможен ли синтез economics и политической экономии?

Отвечая на поставленный вопрос, будем исходить из следующих предположений.

Первое. Economics уже есть эклектический (по крайней мере в большинстве случаев, особенно - в макроэкономике) синтез определенных политико-экономических разработок (точнее, снятие, «перевод» этих теорий на «язык» функционирования рынка) - от теорий предельной полезности, предельной производительности, факторов производства до кейнсианства.

Второе. Economics достаточно легко может быть дополнен концепциями и выводами (а отчасти и языком) теоретических школ, генетически связанных с разработками неоклассической политэкономии, такими, например, как неоинституционализм. Более того, без такого дополнения economics XXI в. будет принципиально неадекватен даже для отображения практики в им же заданной области (в экономике, где трансакционные издержки примерно равны трансформационным, а права собственности принципиально подвижны, вести исследования, исходящие из установок отсутствия первых и при безразличии ко вторым, по меньшей мере несерьезно). Но эту проблему economics легко может решить и уже активно решает.

Третье. Собственно проблемой является возможность той или иной модели синтеза (или иного взаимодействия) теоретических основ economics и парадигм политической экономии, предмет, метод и содержание которых принципиально отличны или противоположны первым. Это относится, прежде всего, к марксизму (особенно - современному марксизму) как синтетической социальной науке и политической экономии труда как его истоку; в меньшей мере - к исторической школе и ее последователям, собственно классическому институционализму, к различным разновидностям социально-экономических теорий постиндустриального общества, к междисциплинарным исследованиям глобальных проблем человечества и т.п.

Этот, третий аспект надо рассмотреть особо. Здесь можно предположить следующие варианты синтеза:

*вытеснение одной из «синтезируемых» парадигм и ее последующее забвение (то, что произошло с economics в СССР, а сейчас происходит с марксизмом в России);

*«снятие» обеих парадигм и генезис новой, творчески вобравшей лучшие их достижения;

*собственно синтез как соединение «лучших сторон» или сходных аспектов различных политико-экономических школ.

Мы постараемся предложить иное решение вопроса. Заранее предвосхищая негативную оценку нашей гипотезы множеством читателей (причина проста: в основу такого «синтеза», а точнее - диалектического контрапункта будет положена марксистская теория и методология, ныне дружно подвергаемая остракизму), тем не менее, рискнем сформулировать некоторые аргументы в ее поддержку.

Начнем с напоминания о теории превратных форм. Рыночная (в зрелом виде - буржуазная) система, характеризующаяся господством отношений отчуждения, с неизбежностью порождает такие формы проявления глубинных закономерностей этого мира, которые как бы «выворачивают наизнанку», ставят с ног на голову действительные, сущностные закономерности. Причем это «выворачивание», превращение происходит не по чьей-то злой воле или недомыслию людей (ученых, идеологов), а объективно. В результате формы поверхностного движения экономических отношений, воспринимаемые их участниками на уровне «здравого смысла», проявляют себя таким образом, что создают неадекватное представление о закономерностях, лежащих в их основе.

В рыночной системе сама жизнь, каждодневный опыт доказывают, что превращенные формы - это истина, а скрываемое ими содержание - фикция. К числу таких превращенных форм, иллюзий, порождаемых практикой (когда, по образному выражению Маркса, кажется то, что есть на самом деле), относится вся совокупность экономических проявлений буржуазного мира. Товар кажется всего лишь полезной вещью, цена рабочей силы - платой за труд и т. п. Такой мир создает иллюзию того, что экономика - это «взаимодействие» между товарами, деньгами, капиталами, что именно они, а не человек, - хозяева и создатели богатства. И самое главное в том, что эта иллюзия реальна. В мире отчуждения отношения между людьми построены так, что производимые ими вещи и создаваемые ими артефакты - деньги, капиталы, государство - господствуют над человеком, подчиняют себе его интересы и поведение. Собственно, в этом и состоит суть явления, названного К. Марксом товарным (и денежным) фетишизмом.

Поэтому превратные формы порождают и «мнимое (иллюзорное) содержание», создают иллюзию того, что за ними стоит не истинное содержание процессов (оно-то как раз скрыто), а нечто иное, и истинность этого нечто подтверждается каждодневным опытом.

Подобные предварительные рассуждения помогают понять суть предлагаемой гипотезы о взаимосвязи классической политической экономии (развившейся до марксизма) и economics: содержащееся в economics описание механизмов функционирования рынка есть адекватное и истинное (в рамках соответствующей, относительно узкой «области допустимых значений») отражение действительных превратных форм зрелой буржуазной экономики. Такое описание и лежащие в его основе исследования необходимы для жизни и деятельности в этом мире и по его правилам. Подобно тому, как в средневековом мире было практически полезно и целесообразно (с точки зрения здравого смысла) не только утверждать, но и верить, что Земля - плоская, а сословная иерархия и крепостничество - вечны и незыблемы, ибо это божественное установление, так и в буржуазном мире полезно (с точки зрения здравого смысла) следовать правилам economics. (Здесь, правда, нужна оговорка: в эпоху заката той или иной системы отчуждения для практики, заглядывающей в будущее, требуется проникновение за «занавес» превратных форм, иначе ученому никогда не стать Николаем Коперником или Джордано Бруно.)

Описание превратных форм как таковых создает объективную видимость того, что за ними скрывается и адекватное им (как бы «оправдывающее» их) содержание. Так, для описываемых в микроэкономике механизмов поведения фирмы и потребителя, взаимодействия агентов на рынках факторов производства адекватны теории предельной полезности, предельной производительности, факторов производства и др. Адекватны именно потому, что они описывают поведение экономических агентов, находящихся в условиях объективно формирующегося товарного и денежного фетишизма.

Если принять данную посылку (economics есть адекватное, хотя и неполное отображение превращенных форм буржуазной экономики), то можно сделать вывод, что лежащие в основе economics политико-экономические разработки выражают мнимое (но не случайное, а объективно порождаемое миром отчуждения и соответствующее интересам и жизнедеятельности господствующих сил данного общества) содержание этой экономики.

Читатель легко разгадает дальнейшую логику авторов. При таком подходе действительным (но неадекватным здравому смыслу) содержанием капиталистического базиса будет система отношений, описываемых марксистской политической экономией и тесно сопряженными с ней школами. В последней есть немало «выходов» на economics и лежащие в его основе теории.

Так, теория товара (подчеркнем - именно товара) предполагает, что в основе этого феномена лежит противоречие стоимости и потребительной стоимости и что, более того, стоимость может проявляться и измеряться только ...потребительной стоимостью другого товара. Это, безусловно, не теория предельной полезности, но это четкое указание на то, что, пройдя через десятки ступеней восхождения от абстрактного к конкретному, мы должны будем прийти к системе проявлений стоимости в актах взаимодействия товаров, в том числе и как потребительных стоимостей. Более того, еще в I отделе I тома «Капитала» Маркс указывает, что величина цены непосредственно определяется ни чем иным, как соотношением спроса и предложения, что есть эмпирический феномен. Теория капитала Маркса с неизбежностью подводит к тому, что прибавочная стоимость внешне должна представать и предстает именно как продукт всего капитала, а заработная плата - как плата за труд. Эту линию легко продолжить.

Иными словами, Маркс подошел к выделению превратных форм буржуазной экономики и, по нашему мнению, если бы он завершал «Капитал» в конце XIX - начале XX вв., то в качестве механизмов функционирования рынка предложил бы нечто сходное с тем, что описывается в разделах economics, посвященных проблемам формирования спроса, предложения, цены и т.п.

Подчеркнем: трактовка economics как теоретического отражения превратных форм рыночной экономики нисколько не умаляет ценности этого научного направления, ибо других форм у буржуазной экономики нет. Иное дело, что политико-экономические теории, лежащие в основе economics, при таком подходе оказываются отображением мнимого содержания; однако мнимый характер последнего не означает, что оно является чистой выдумкой или появилось случайно.

Используя историческую параллель с феодализмом, отметим: как в данном обществе было неслучайно появление теоретических обоснований сословного неравенства (люди действительно считали его вечным, естественным, идущим «от бога»), так и в буржуазном обществе неслучайно появилось обоснование рынка как вечной и «естественной» системы хозяйствования (обыденное буржуазное сознание действительно так воспринимает рынок); как теории «вечности» сословного неравенства были и остаются полезны для понимания мира феодализма, так же полезны для понимания буржуазного мира теории «естественного» рыночного бытия.

Но и те, и другие неадекватны для науки, пытающейся понять действительные качество, сущность, явление (а значит - исторические границы, противоречия, прогрессивность и регрессивность) той или иной из исследуемых систем. И те, и другие будут противостоять теории и практике сил, стремящихся к обновлению, смене старой системы. Более того, в эпоху зарождения качественно новых отношений в недрах предшествующей системы даже адекватное превращенным формам этого «старого» мира описание механизмов их функционирования (применительно к буржуазной экономике это дает economics) оказывается недостаточным для адекватного понимания даже этих форм, ибо и в сфере явления рождается целый ряд феноменов, выходящих за рамки «старого» качества, понимание которых требует привлечения более сложных теоретических оснований.

Проблемы, которые нельзя решить, оставаясь в русле economics

Мы вновь (надеемся, что на новом витке исследования) вернулись к выводу третьего раздела: практика как деятельность общественного человека, творящего историю, гораздо шире, чем бизнес в стабильном буржуазном обществе. А теперь продолжим эту линию рассуждений. В философии истории общепризнано, что общественное развитие претерпевает качественные изменения. Очень широко распространена точка зрения, что именно сегодня, на рубеже веков и тысячелетий, мир в целом переживает глобальные изменения. Достаточно очевидной и опять-таки общепризнанной является (если быть ближе к проблемам российской экономической теории) огромная специфика «второго мира».

Если мы признаем, что мир качественно изменчив и что эти изменения уже начались и чем дальше, тем больше будут определять передний край нашей общественной практики, а значит, и теории; если мы признаем, что мир глобален и его социально-экономическая жизнь несводима к функционированию рынка; если, более того, мы признаем, что необходимая для практики в широком смысле слова политикоэкономическая теория несводима к узкому кругу выводов, используемых economics, мы можем сформулировать весьма важные методологические гипотезы, касающиеся, в частности, таких сфер, как экономическая наука и экономическое образование.

1.«По ту сторону» economics остаются все вопросы исследования не-рыночных экономических систем и не-рыночных экономических отношений, эта теория «рыночноцентрична»; все, что не-рынок, для нее не существует или оценивается как исключительно «провалы» рынка, которые должны быть сведены к минимуму (о «рыночноцентричности современного mainstream’а мы будем специально размышлять в следующем тексте).

2.Даже если абстрагироваться от не-рыночных систем, economics принципиально не исследует рынок (мы бы сказали, систему товарных, в частности, капиталистических отношений) как исторически-конкретную, возникающую и переходящую систему. В ее рамках просто нет достаточных теоретических оснований для такого исследования.

3.В предыдущем разделе данного текста мы специально показали главную проблему: economics дает теоретические основания только для исследования механизмом функциональных взаимосвязей между различными экономическими агентами. Лежащие в глубине проблемы сущности «рыночной экономики» - сложную систему производственных отношений капитализма, закономерности его эволюции, его противоречия, причины рождения, развития и заката - эта теория даже не ставит и не может ставить.

4.Economics оставляет в стороне проблемы исследования реальных общественных отношений между различными большими группами людей (классами, слоями) в процессе производства и распределения, а не только обмена и потребительского выбора. Вследствие этого во многом игнорируются не только производственно-экономические, но и социально-экономические проблемы, а вместе с этим экономические основы социально-классовой стратификации, понимание интересов и закономерностей поведения, противоречий и компромиссов этих сил, причин и последствий реформ и революций etc.

5.По ту сторону economics оказываются каузальные связи, характеризующие проблемы макроэкономической динамики (воспроизводства). Ответы на вопросы о причинах кризисов или их отсутствия, о причинах того или иного качества роста и т.п. найти в рамках стандартной макроэкономики невозможно. Последняя дает только характеристику (более или менее адекватную, ибо всегда абстрагируется от массы принципиально значимых, но не кванитифицируемых параметров) тех или иных функциональных связей (модели роста и т.п.).

6.За небольшим исключением работ, написанных пост-марксистами, economics игнорирует проблему взаимодействия матреиально-технических основ экономики и собственно экономики. За ее бортом остаются экономические причины и последствия смены технологических укладов, влияния их на экономические процессы, отношения, даже поведение экономических агентов. Эти проблемы активно разрабатываются в западной литературе, но почти исключительно вне методологии неоклассики.

7.Наконец, для economics по большому счету существуют только те экономические параметры, которые подлежат квантификации, могут быть количественно выражены. От всего остального - по сути дела от главной экономической материи, требующей применения не столько количественного, сколько качественного системного анализа, эта теория просто уходит, объявляя все то, что по их мнению нельзя «строго» (т.е. при помощи сколь угодно далекой от реалий математической модели) доказать, вненаучным.

Названные выше пункты относительно хорошо известны. Что касается первых двух, то авторы анализируют их в публикуемом в данной работе тексте, посвященном критике «рыночноцентрической» модели экономической теории, о проблемах, рассматриваемых в третьем, четвертом и пятом пунктах, много писалось в названных выше источниках, поэтому эти аспекты мы развивать не будем. Гораздо интереснее рассмотреть проблемы, связанные с теми значимыми изменениями, которые не описываются ни в «классических» учебниках economics, ни в классической политической экономии, и подумать, насколько годится для их исследования неоклассическая методология и теория (доказательству эффективности использования для этих целей современной марксистской теории были посвящены предыдущие разделы книги).

Экономика рубежа веков: адекватен ли economics для исследования ее специфики?

Начнем с достаточно жесткого утверждения: economics малопригоден для анализа качественных социально-экономических трансформаций. Мировая экономика XX-XXI вв. знаменуется началом качественных перемен, которые в рамках economics не находят адекватного отображения, фиксируясь как «внешние эффекты», исключения из правил. Для экономических исследований и преподавания экономических дисциплин (а это процессы, идущие в эпоху интеграции науки и образования рука об руку) в эпоху качественных изменений в общественной жизни принципиально актуальными становятся парадигмы, акцентирующие внимание на качественной стороне, природе, закономерностях эволюции и развития экономик (а это означает, в частности, изучение границ и пределов систем, обладающих конкретным системным качеством). Такие исследования и такое образование позволяют не бояться видеть новое, адекватно его оценивать и, что особенно важно, не впадать в редукционизм.

Последнее требует некоторого комментария. Редукционизм, подразумевающий стремление к объяснению качественно новых феноменов всего лишь как разновидности хорошо известных старых или «исключения из правил», которым можно пренебречь, - наиболее типичный «огрех» ортодоксальных теорий (в частности - economics) в период «заката» определенной социально-экономической системы. Причем он рождается не на пустом месте, его продуцирует сама жизнь, практика: «защитные механизмы» старой системы стремятся подчинить, ассимилировать ростки нового к своей собственной пользе, что им, как правило, и удается (во всяком случае, до поры до времени).

Упомянем в этой связи пример с выделением «несовершенной» конкуренции. Начнем с того, что сам термин «грешит» редукционизмом. Но главное не в этом: «несовершенная» конкуренция в economics рассматривается, по сути, как некоторое исключение из господствующей модели совершенной конкуренции, причем задачей является как раз восстановление этого «совершенства». Между тем для рынка на протяжении как минимум всего XX века правилом является господство сложной системы новых отношений (влияние монопольных структур, государства и т.п.), видоизменяющих природу конкуренции всюду, во всех сегментах мирового хозяйства.

А теперь вернемся к поставленной выше проблеме качественных изменений в экономике. К важнейшим из них можно отнести следующие.

Во-первых, изменения в природе «факторов производства». Аксиомы economics включают выделение в качестве объекта исследования мира ограниченных массовидных ресурсов, удовлетворяющих массовидные потребности при рациональном поведении индивида (homo economicus), наличии достоверной информации и отсутствии так называемого фактора «неопределенности», а также трансакционных издержек. (Концепция трансакционных издержек интегрирована в современную науку, лежащую в рамках mainstream, но не в стандартный учебный курс economics.)

Однако по мере генезиса постиндустриального (информационного и т.п.) общества такие ресурсы, как культурные ценности, знания, know how, большая часть создаваемых творческой деятельностью информационных продуктов и многие другие наиболее дорогостоящие, конкурентоспособные, ключевые для прогресса экономики XXI в. ресурсы, становятся:

- неограниченными в том смысле, что уничтожить информацию в процессе потребления нельзя, ее могут потреблять все и бесконечно без ущерба для самого продукта (хотя, безусловно, сам набор информационных ресурсов ограничен);

*уникальными (они являются продуктом творческого труда и всякий раз как удовлетворяют, так и создают новую потребность);

*невоспроизводимыми, но тиражируемыми при минимальных издержках (например, стоимость нескольких дискет и нескольких минут труда - достаточные издержки для тиражирования сложнейшего информационного продукта; всемирные информационные сети делают эти издержки еще меньшими).

Соответственно и потребности во все большей степени становятся уникальными и постоянно изменяющимися (что отражается в превращенной форме в феномене искусственной погони за новизной) и, кроме того, весьма далеко уходят от утилитарных благ и услуг. Качества рационального экономического человека, и раньше не полностью определявшие поведение людей, модифицируются, а экономическая рациональность играет все меньшую роль. Экономическая жизнь протекает в условиях, где неопределенность является ключевым фактором.

Во-вторых, происходят качественные изменения в самих основах экономической жизнедеятельности: на смену индустриальным технологиям идут информационные, на смену репродуктивному индустриальному труду приходит творческая деятельность, на смену материальному производству - услуги, образование и т. д. Изменяется и структура общественного производства: растет не просто сфера услуг, но роль информационно-интенсивной экономики. Среди важнейших стимулов и ограничений экономической жизнедеятельности решающее значение приобретают не только соображения прибыли, но и глобальные ценности и проблемы (экологические, гуманитарные, геополитические и т. п.).

В-третьих, изменяется модель экономических отношений. Подрываются реальные основы абстрактной модели совершенного рынка (конкуренция, эквивалентность обмена и т.п.), имеет место неотчуждаемость продукта творческого труда, по-иному распределяются издержки производства принципиально «непотребляемого» информационного продукта, формируются «адаптивные» корпорации и предпринимательство, имеющие «посткапиталистическую» природу, являющиеся «постбизнесом».

Однако в рамках стандартной модели economics все эти изменения либо игнорируются, либо указывается на то, что такие феномены выходят за рамки стандартного курса экономической теории.

Здесь, конечно, нельзя оставить в стороне мощную систему контрдоводов, опирающихся на факты торможения научно-технического прогресса в конце XX - начале ХХI вв., «ренессанс» homo economicus на волне неолиберализма, прогресс мелкого независимого бизнеса в информационном секторе и сфере услуг, развитие массового промышленного производства в новых индустриальных странах и т.п. Кроме того, современный прогресс информационных технологий сосредоточивается преимущественно в сфере финансов, торговли и других трансакций, далеких от созидания культуры как таковой. Это на первый взгляд позволяет «восстановить в правах» economics как описание механизмов функционирования рынка в условиях массового производства.

Но все эти контрдоводы указывают всего лишь на наличие определенных попятных тенденций, «откатов» в общей логике прогресса, что порождает и еще один негативный феномен: наиболее важные ресурсы современного общества - информационные технологии, высококвалифицированный труд, инновации - в развитых странах все более сосредоточиваются не в сферах «прорыва» (науке, образовании), не на решении экологических и социальных проблем, а в сфере обслуживания бизнеса. И все же названные контртенденции «остановки прогресса», «ухода от прогресса» не отменяют общей закономерности: наиболее перспективные и прогрессивные сферы жизни современного социума в любом случае оказываются «по ту сторону» областей, являющихся собственным предметом economics.

И даже реальные механизмы функционирования сферы трансакций (наиболее близкой к совершенному рынку economics) лишь отчасти описываются стандартной микро- и макроэкономической теорией; последняя напоминает реальную жизнь данного сектора примерно так же, как политэкономия социализма напоминала реальную жизнь экономики дефицита и плановых сделок; более того, специфические, характерные именно для этого сектора методы практического анализа и предвидения оказываются тем более эффективными, чем менее они опираются на аксиомы economics.

Тем не менее, подчеркнем: было бы совершенно неверным считать, что выросшие на economics специалисты не способны «работать» с проблемами, лежащими «по ту сторону» массового материального производства, использующего ограниченные ресурсы. Они это делают, но делают, либо выходя за рамки аксиом этой теории, либо «греша» редукционизмом, сводя новый мир к привычным чертам старого, благо сделать это пока несложно, ибо эти новые феномены пока по преимуществу существуют только в обличье старых форм, описываемых economics.

Продолжим наши размышления об экономике конца ХХ - начла нового века еще одним жестким утверждением: economics мало адекватен для анализа специфики современного мира как единой глобальной социально-экономической системы. Последнее едва ли не с очевидностью означает следующее: хотя в экономической теории и образовании можно исходить из различных парадигм, но наиболее перспективной из них уже сейчас является подход к объекту экономической теории как единому мировому социально-экономическому организму.

В нем противоречиво едины, пронизаны одним системным качеством все три мира. Рынок (а точнее, система форм хозяйствования, характерных для «позднего капитализма») является лишь одним из механизмов функционирования этой системы, но реальная социально-экономическая власть (а значит, распределение ресурсов и доходов, направления трансакций и т.п.) в мире принадлежит сложно организованным кланово-корпоративным международным и национальным структурам и различным элитам, отношения между которыми строятся далеко не по правилам конкуренции (пусть даже несовершенной), описываемым economics.

Differentia specifica этого мира обусловлены сложной системой отношений и противоречий.

Во-первых, гигантские корпоративно-финансовые группировки, характеризующиеся комплексной структурой «многоканальных» вертикальных связей и власти (объемы оборота, капиталы таких группировок насчитывают многие десятки, а подчас и сотни миллиардов долларов, превышая бюджет многих стран), становятся реальными хозяевами мировой экономики.

Каждая из таких группировок включает несколько структурных уровней, связанных между собой сложной системой каналов власти. В основании, самом низу иерарахии находится слой наемных работников (сотни тысяч человек), превращаемых в замкнутую касту корпоративных служащих данной системы компаний («фирма-семья»), зависимых во многих случаях от нее не только экономически, но и социально; на следующем уровне - располагаются многообразные иерархические системы служащих-профессионалов и управляющих (десятки тысяч человек), причем эти системы характеризуются собственными закономерностями, ценностями и т.п.; на среднем уровне - на «многоэтажную» систему финансовых институтов (банков, пенсионных фондов, многоуровневых холдингов и т.п.). На верхнем уровне находятся реальные хозяева этих размытых финансово-хозяйственных образований, обладающие разветвленными каналами влияния на властные структуры на национальном и наднациональном уровнях - номенклатура глобального капитала.

«Каналами» социально-экономических связей и распределения власти между названными уровнями становятся не просто «пучки» прав собственности, но и отношения управления и планирования, сложная «пирамида» внутреннего и внешнего финансового контроля, административного и иного внеэкономического регулирования, личная уния и т.д.; «редуцированные», как бы «перенесенные» рыночные отношения (трансфертные цены) в рамках этих сложных комплексов играют подчиненную роль.

«Внутренняя» жизнь такой структуры становится важной частью предмета экономической теории (а не только менеджмента), ибо значительная часть экономических процессов и отношений, определяющих реальный облик сегодняшней экономики, складывается именно там. Эти процессы и отношения уже нельзя описывать как исключительно внутрифирменные отношения: в рамках фирмы и вокруг нее складывается комплекс экономических (распределение ресурсов, доходов и отношений собственности, воспроизводственные пропорции, организация и мотивация труда), социальных (образ жизни, ценности, межличностные отношения и отношения между социальными группами, стратификация) и волевых отношений, составляющих один из ключевых аспектов реальной социально-экономической жизни современного мира.

Что же касается «внешней» сферы отношений, то здесь следует сделать акцент на сложной системе гегемонии корпоративного капитала. Взаимодействия между корпоративными структурами строятся не столько как отношения на рынке с несовершенной конкуренцией, сколько как борьба центров локального регулирующего воздействия на экономику и общество, как столкновения в сфере регулирования рынков товаров и услуг, в борьбе за контроль на финансовом рынке (где создаются многоступенчатые «пирамиды» холдингов), в области межличностных отношений корпоративных и государственных элит и т. п. Вся эта сумма взаимодействий принципиально несводима к несовершенной конкуренции и требует не только дополнения economics некоторыми прикладными дисциплинами, но и подключения к анализу теоретических разработок, далеко выходящих за рамки mainstream.

Вокруг этих группировок «вращается» огромная совокупность мелких фирм и частных предпринимателей, зависимых от них технологически, финансово, информационно, а «оболочкой» этой системы являются многочисленные клиенты (customers) данной финансово-корпоративной группировки, зависимые от нее не только как потребители, но и как индивиды с определенным образом жизни («поколение пепси»).

Система социально-экономических отношений в области взаимодействия труда и капитала, капитала-собственности и капитала-функции (хозяев корпорации и ее управляющих подсистем; в западной экономической науке в этом случае обычно говорят об отношениях «принципал-агент») принципиально несводима лишь к рыночным взаимодействиям. Здесь требуются исследование (и отображение в преподавании) сложного комплекса отношений собственности, распределения, воспроизводства, эффективности (понимаемой отнюдь не только в неоклассическом духе), учет многообразных социальных факторов и т.п.. При этом социально-экономические отношения также окажутся пронизаны гегемонией корпоративного капитала.

Во-вторых, необходимо учесть, что названная гегемония корпоративных структур сталкивается со сложной системой противодействий гегемонии капитала, лежащих опять-таки далеко не только в сфере конкуренции на рынке. Деятельность различных организаций трудящихся и граждан (профсоюзы, NGO), превращение творческих способностей индивида (принципиально не сводимого в этом случае к homo economicus) в важнейший фактор прогресса, глобальные ограничения и геополитические факторы - все это делает реальные социально-экономические отношения между агентами современного мирового хозяйства качественно более сложными, нежели стандартная модель функционирования рынка. Все названные выше проблемы можно изучать и описывать на языке и при помощи аппарата economics только с очень большими натяжками.

Нам, пожалуй, возразят: а «стандартная» микро- и макроэкономическая проблематика эти вопросы и не включает! Вот именно. Попытки отнести указанные проблемы в область социологии и политологии отражают лишь нежелание выяснять их реальную экономическую подоплеку. Специалистам в области экономики ими надо заниматься, следовательно, надо владеть не только «стандартом», но и теориями, помогающими исследовать и понять названные процессы. А это значит - изучать и развивать. Преподавать данные теории, а не просто дополнять микро- и макроэкономику рядом прикладных дисциплин.

В-третьих, современная глобальная социально-экономическая жизнь - это не только единый мировой рынок товаров, рабочей силы, капиталов и т.п., но и система глобальных проблем и противоречий. Начнем с необходимости учета в экономической теории (и соответствующей учебной дисциплине) того факта, что глобальные проблемы являются ныне по меньшей мере столь же значимым детерминантом реальной экономической жизни, сколь и законы economics. Поскольку первые не отображаются при помощи вторых (а если и отображаются, то опять же методом редукционизма - нагромождения все новых «исключений» из базовой модели функционирования рынка, когда, например, вся специфика новых отношений общества и природы на основе ноосферных принципов сводится к учету экстерналий), то здесь исследователю и субъекту образовательного процесса опять же крайне важно освоить далеко выходящий за рамки economics круг теоретических представлений.

Еще более сложной является структура современной мировой социально-экономической системы. Последняя давно уже стала системой отношений не только между государствами, но и между ТНК и внутри них (в том числе как бы «внутрифирменных»); эти отношения регулируются на наднациональном уровне и по особым законам; в мире формируются сложные симбиозы развитых и развивающихся стран; эта система пронизана специфическими противоречиями («Север-Юг»); в мировом хозяйстве складывается единый мировой финансовый и фондовый рынок.

Вся эта система взаимосвязей и противоречий принципиально несводима к совокупности национальных рыночных экономик, связанных отношениями внешней торговли и движением валют. Не секрет, что economics отводит одну-две заключительные лекции именно этому предмету, выводя мировую экономику в особый курс. Но проблема в том и состоит, что для понимания этого курса, то есть специфики глобальной экономики как единого целого, теоретические постулаты economics принципиально недостаточны, необходимо предварительное освоение качественно более богатого спектра теорий.

Более того, на пути к формированию парадигмы глобальной экономики как единого целого стоит сохраняющаяся доныне существенно иная установка: рассмотрение современной экономики развитых стран (США) как некоего эталона, образца, «стандарта». Все остальные экономические системы рассматриваются как большие или меньшие отклонения от этого «стандарта», причем априорной (не подвергаемой сомнению в рамках mainstream) целью их эволюции является приближение к названному идеалу совершенной конкуренции. В рамках некоторых тенденций (например, социал-демократической направленности) такой идеал может варьировать, но парадигма остается неизменной. Такая же логика работает и при исследовании трансформационных экономик, где все основные задачи сводятся к решению трех проблем: либерализации, приватизации, стабилизации. Все эти три слагаемых есть не что иное, как попытка приблизить наши экономики к американскому стандарту начала XX в.

Наконец, обращаясь к экономике России, то есть к тому объекту, который для нас как исследователей и преподавателей представляет наибольший интерес, мы не можем не зафиксировать, что она является системой, находящейся в процессе качественных изменений всей совокупности социально-экономических отношений и институтов.

Более того, даже чисто рыночные на первый взгляд механизмы (например, формирование цен) на деле в России (как и во многих других трансформационных экономиках) действуют иначе, нежели это описывают классические модели микроэкономики. Российская экономика квалифицируется как кланово-корпоративная, номенклатурно-мафиозная и т.п., причем все эти термины используются не в качестве «красного словца», а как категории, позволяющие охарактеризовать наиболее существенные ее черты.

Мы уже не раз писали о том, что специфику трансформационных экономик нельзя понять только как некоторую особенность привычных микро- и макроэкономических закономерностей. При помощи economics можно (но всегда ли нужно?) перевести выявленные другим путем особенные черты на привычный для mainstream язык или зафиксировать отклонения (совпадения) «стандартных» и российских процессов. Однако это будет так же «плодотворно», как и описание человека как особого рода обезьяны.

Таким образом, необходим выход за рамки господствующей ныне парадигмы economics как теоретически и практически недостаточной для исследования и отображения глобальной мировой экономики (и в том числе трансформационной экономики России) в силу несоответствия аксиом и багажа mainstream реалиям современной экономической жизни; развитие взгляда на экономическую жизнь как единый мировой организм, неравномерно и противоречиво переходящий в новое качество - глобальное информационное общество.

К проблеме плюрализма экономических теорий

Даже предложенные выше весьма беглые заметки об ограниченности economics позволяют вновь, продолжая аргументы сотен известных ученых, тысяч мало- и просто не- известных преподавателей, десятков тысяч студентов, сделать вывод: для успешного развития нашей науки вообще, а в эпохи перемен в особенности, должны быть характерны плюрализм, равноправие и диалог различных теоретических школ при доминировании междисциплинарного подхода. В эпоху перемен ученый (и его собрат-педагог), желающий оказаться, что называется, «на передовых рубежах», должен быть способен к критическому восприятию любых устоявшихся теорий, к сомнению в аксиомах, открыт к диалогу с новым, уметь видеть странное в обыденном, привычном мире (в эстетике существует очень точное понятие: «остранение»; как у Льюиса Кэрролла: «Чем дальше, тем страньше»).

Едва ли не единственный путь к формированию такой способности и, более того, установки у исследователя - разностороннее, не догматическое образование, построенное по принципу постоянного сомнения, поиска точек взаимодействия различных парадигм, взаимной критики. Применительно к нашей теме данная установка может быть прокомментирована следующим образом.

Во-первых, опасным (в частности, с точки зрения угрозы утраты открытости и диалогичности теории) является характерное для современной ситуации в экономической науке и образовании доминирование (причем едва ли не абсолютное) economics как базовой, универсальной системы знаний и языка. Очень частыми в России стали параллели между необходимостью всеобщего знания «марксизма-ленинизма» (в нашем недавнем прошлом) и необходимостью всеобщего знания economics (в нашем настоящем) как основ любой научно-педагогической деятельности. Не знать economics нельзя, но не хуже ли знать только economics?

Между тем множество подходов лежит в стороне от mainstream, а иные и вообще не связаны с этой линией. Многообразие теорий и их равноправие как принцип науки вообще мало кем подвергается сомнению. Тем более странно характерное ныне для России некритическое копирование американских стандартов экономического образования с абсолютным доминированием лишь одной из школ. Но надо ли нам воспроизводить этот уходящий в прошлое образец?

Во-вторых, принципиально важным является акцентирование междисциплинарного подхода и соответственно наиболее пристальное внимание к тем школам в области экономической теории, которые в наибольшей степени открыты в этом направлении, обращаются к предмету, лежащему на пересечении различных пластов жизни общества, не замыкаясь экономикой в узком смысле слова. A economics - это дисциплина, специально акцентирующая узко экономический подход. И если сегодня реальные курсы микро-, а особенно макроэкономики включают в дополнительных главах сведения из других дисциплин, то это не является органической частью mainstream как таковой, а представляет собой лишь уступку давлению обстоятельств.

Иными словами, необходимо признать, что предмет нашей теории и нашего образования вышел далеко за рамки описания абстрактных основ функционирования рыночной экономики, что является действительным (а не декларируемым во введении) предметом economics.

В-третьих, для открытости и диалогичности теоретических исследований и соответственно открытости и диалогичности учебного процесса необходимо использование различных методов и, что не менее важно, различных языков науки. Точно так же, как невозможно вести естественнонаучные исследования на языке богословия, так же невозможно исследовать глобальную экономику периода генезиса информационного общества и качественных социальных трансформаций, используя только язык economics. Для таких исследований, для такого образования нужны выход за рамки одного языка и использование языков различных научных школ экономики и смежных дисциплин. В еще большей степени сказанное касается необходимости «задействования» разных методов исследования, ибо метод не был и не может быть безразличен к предмету и содержанию науки.

Наконец, важнейшей задачей ученых-экономистов России является творческое воспроизведение достижений отечественной теории в критическом сравнении с западными разработками. При этом под отечественной экономической мыслью мы подразумеваем не только работы российских экономистов до 1917 г., но и советскую политическую экономию, содержание которой в действительности не сводилось лишь к апологии «социализма». Впрочем, это особая материя, требующая специального исследования.

Итак, для научных исследований и образования в области экономики, адекватных «вызову» качественно изменяющегося глобального мира, необходимы подлинное равноправие и диалог научных школ, языков и методов. Без этого современный специалист, аналитик не сможет ни сформироваться, ни вести плодотворных исследований, особенно фундаментального свойства.

Сказанное выше - не более (но и не менее) чем система взаимосвязанных гипотез, которые в данном материале не доказываются, а формулируются. Их обоснование представляет немалую теоретическую проблему. Более того, окончательно их можно будет доказать только тогда, когда изменятся, станут действительно демократическими, диалогичными отношения в науке (как сфере практики) и появится «социальный заказ», заинтересованность человеческого сообщества и его лидирующих сил в выявлении сущностных закономерностей социально-экономической организации мира XXI в.

* * *

А теперь пойдем дальше, сделав некоторые выводы.

Вывод первый: economics и лежащие в его основе политико-экономические теории отображают лишь часть реальной экономической жизни (преимущественно превращенные формы функционирования рыночной экономики в рамках постулатов общей теории равновесия) и неадекватны для исследования (не дают достаточных знаний в процессе образования) широкого круга реальных социально-экономических процессов современной глобальной экономики; для их исследования, изучения необходимо отвести данному течению подобающее ему место, включив в круг других школ экономической теории.

Вывод второй: для ученого (и студента), стремящегося осмыслить современный социально-экономический строй в его качественной специфике, необходимо не только овладеть азами economics, но и критически, творчески освоить методологию и теорию различных политико-экономических школ. В противном случае научные разработки и практические рекомендации в недалеком будущем окажутся теоретически мало плодотворными и неадекватными запросам практики.

Возможные коррекции программ и учебных планов вузов в области экономической теории

В данном разделе мы не претендуем на то, чтобы предложить целостную систему рекомендаций в области организации учебного процесса и методики преподавания (эта тема вполне заслуживает особой разработки). Ограничимся лишь отдельными ремарками, касающимися только тех выводов, которые прямо вытекают из представленных выше рассуждений.

1.Если мы планируем подготовку студентов, которые не будут в будущем профессионально заниматься экономикой, то для них, по-видимому, значимость курсов, коротко излагающих азы economics (этакую своеобразную «арифметику» функционирования рынка), окажется столь велика, сколь много эти курсы будут связаны с пониманием некоторых экономических реальностей. Но им в большей мере будет полезно понять нечто иное: что такое экономическая жизнь в разных обществах, как она влияет на человека, почему именно так устроены эта жизнь и наше поведение, почему множество людей готово на все ради денег, а немало других ориентированы на творчество; почему в США господствуют отношения конкуренции, а в Швеции наряду с ней развиваются тенденции социальной защиты; почему несколько сот семей владеют тысячами миллиардов долларов, а более миллиарда жителей Земли живет в среднем на 70-80 центов в день, справедливо ли такое устройство экономики? Как и почему развивались или оказывались в кризисе отечественные экономики и каково ее место в глобальной системе? Для ответа на эти вопросы нужен особый курс экономической теории, основы которого ориентированы, скорее, на политическую экономию, и лишь дополненный economics.

2.Во всех вузах, где студент для своей будущей профессиональной деятельности должен получить знания о рыночной экономике, преподавание economics как одной из дисциплин, дающих знания об основных механизмах функционирования рынка и лежащих на стыке политической экономии и прикладных экономических наук, безусловно необходимо в развернутом виде.

При этом для студентов экономических вузов следовало бы гораздо полнее, нежели в современных базовых учебниках, освещать теоретические основы economics (нынешний студент-экономист, научившись решать стандартные задачки, как правило, не может обосновать правомерность теории предельной полезности или факторов производства); указывать на все те практические и теоретические социально-экономические проблемы, которые лишь затрагиваются в базовом курсе, но анализируются на основе других теорий, поясняя, почему именно так обстоит дело; обязательно дополнить базовый курс основами не только неоинституционализма , но и классического институционализма, и показать, как основные категории неоклассической экономической теории соотносится с их пониманием в классической политэкономиии и т.д.

Не менее важно для формирования студента-экономиста, способного осмыслить основные пласты глобальной экономики периода генезиса информационного общества и трансформации «постсоциалистичсского» мира, а также творчески и критически («отстраненно») развивать экономическую теорию и вести содержательный анализ новых, ранее неизвестных теории эмпирических феноменов, необходимо полипарадигмальное преподавание экономической теории, начиная с классической политической экономии и заканчивая новой политической экономией. У студентов следует формировать способность к критическому анализу постулатов всех направлений в экономической теории.

В процессе преподавания экономической теории для решения этих задач можно предусмотреть следующие курсы (речь идет о подготовке специалистов в области экономической теории и экономистов-аналитиков).

Во-первых, курс «Классическая политическая экономия», предусматривающий раскрытие многообразия и точек соприкосновения основных школ политической экономии в решении важнейших вопросов экономической жизни, начиная с предмета и метода, включая трактовку таких понятий, как товар и стоимость, деньги, капитал, собственность, воспроизводство и т.п. Такой курс (особенно семинары, ролевые игры, диспуты) помогает студентам понять азы различных подходов к исследованию экономической жизни, аргументы и обоснование различных научных школ, позволяет научить студентов критически воспринимать те или иные взгляды, вести полемику, самостоятельно формировать предпочтения, обладая минимально необходимыми для этого знаниями.

Во-вторых, курс «Новая политическая экономия», посвященный политико-экономическому исследованию современных рынка, денег, капитала, корпоративных структур, государства, социальных аспектов экономики, включая экономические основы социальной структуризации, проблем взаимодействия экономики и политики и т.п.

В-третьих, курс «Введение в компаративистику (сравнительный анализ экономических систем)», дающий необходимый минимум знаний о реальном функционировании разнообразных экономических систем (развитых, развивающихся и т.п.) в условиях становления глобальной экономики. Основой для освоения этого курса послужат именно те знания, которые студент получит в процессе анализа различных политико-экономических подходов, разных трактовок экономических систем.

Продолжением данного курса может служить курс «Теория социально-экономических трансформаций», где также используется широкий спектр теоретических подходов (от марксизма и институционализма до традиционной микро- и макроэкономики). Главное внимание в рамках этого курса уделяется генезису глобальной экономики и качественным изменениям экономической жизни в процессе генезиса информационного общества и проблемам эволюции отечественной экономики.

В-четвертых, для студентов-старшекурсников бакалавриата и студентов магистратуры может быть предложена система теоретических семинаров (методология экономической теории, соотношение и потенциал различных экономических теорий, глобальная экономика знаний). В рамках таких занятий студенты в значительной степени самостоятельно (но под руководством профессора), работая с источниками, статистическим материалом, ведя очные и заочные диалоги, готовя аналитические рефераты, смогут получить навык творческой деятельности как будущие аналитики, исследователи, преподаватели.

На первый взгляд такой учебный план (минимум два уровня economics, курс политической экономии, курс компаративистики и теории трансформаций, спецсеминары, итого около 8 часов в неделю на протяжении четырех семестров) покажется перегруженным теорией и не соответствующим интересам студентов. Действительно, в большинстве случаев современный студент стремится получить, прежде всего, определенный объем прикладных знаний, которые он мог бы использовать для работы бухгалтером, финансовым менеджером и т.п. Но жизнь меняется. В недалеком будущем наиболее престижными станут специальности аналитиков и консультантов, а для них требуется, прежде всего, способность к самостоятельному мышлению, критическому освоению информации, то есть все то, что можно получить лишь в рамках фундаментальной полипарадигмальной подготовки.

* * *

Итак, если мы хотим выпускать не только узких специалистов по прикладным дисциплинам, готовых воспроизвести лишь основы black board economy и имеющих узкопрофессиональные знания, но и поколение экономистов, способных анализировать все многообразие социально-экономической жизни, критиковать и творчески развивать существующие концепции (то есть творцов новых теорий), понимающих экономические основы социальных, политических и идейных противоречий в современном мире, мы должны дать им представление не только об economics, но и о всем комплексе современных социально-экономических теорий, о реальной сложности глобальной экономики на пороге нового тысячелетия. Иначе - новый догматизм. Иначе - умирание оригинальной отечественной социально-экономической теории и вчерашний день американской науки...

3.3. Трудовая теория стоимости: возрождение и развитие

Повсеместное господство теории предельной полезности стало видимым основанием для отказа трудовой теории стоимости в теоретической и практической актуальности. Проблема кажется решенной раз и навсегда, однако автор считает возможным и необходимым усомнится в этом. Причина непопулярности трудовой теории стоимости не в том, что строго и окончательно доказана ее теоретическая несостоятельность и практическая неплодотворность. Причина в другом - в объективной востребованности со стороны господствующих общественно-экономических сил иной научной парадигмы. Бизнесу (в широком смысле слова; стороже, на языке марксизма, следовало бы сказать - «капиталу») и всем тем агентам общественной жизни, которые принимают устанавливаемые им «правила игры» (а это все мы как агенты рынка: потребители, продавцы рабочей силы и т.п.), объективно необходимы, прежде всего, позитивные знания, позволяющие принимать наиболее эффективные с точки зрения рынка решения. Эту задачу и реализует так называемый mainstream современной экономической теории, выросший из теории предельной полезности. Трудовая теория стоимости эту задачу, действительно, непосредственно не решает. Она решает другие теоретические и практические проблемы.

Какие именно? На этот вопрос авторы уже отвечали в опубликованной год назад статье об актуальности I тома «Капитала» для современной экономической теории и практики. В этом тексте нам хотелось бы продолжить свои размышления, сделав другой акцент.

Парадоксом (но только на первый взгляд) является то, что теорию предельной полезности можно вывести из трудовой теории стоимости, пройдя всю цепочку восхождения от абстрактного к конкретному. Как это можно сделать, автор покажет во втором разделе статьи, указав на основные вехи длинной дороги, включающей все три тома «Капитала» (но не только). Эта дорога приведет нас к пониманию того, что на поверхности явлений стоимость в условиях зрелой, более того, вступающей в пору заката, капиталистической системы, может и должна проявляться исключительно в превращенной форме, создающей объективную видимость совершенного иного («превратного», «перевернутого») содержания. Истинным (в точном смысле слова) теоретическим отображением этого неслучайно сформированного «перевернутого» содержания и является теория предельной полезности. Более того, именно марксистская методология и теория позволяют показать, как и почему в ХХ веке сформировалась объективная необходимость широкого распространения именно маржиналистского подхода и видимость его истинности. Любопытно, что сам маржинализм, в отличие от марксизма, свое господствующее в последние десятилетия положение воспринимает как должное, некритически, не только не отвечая на вопрос о причинах своего доминирования, но даже и не ставя его.

Все это мы покажем в заключительной части данного текста.

Начать же нам хотелось бы с иного - с прояснения того, каково содержание трудовой теории стоимости, ибо за время, прошедшее с распада СССР, едва ли не большая часть научного сообщества нашей страны утратила тот уровень понимания «Капитала», который был нормален хотя бы для студента-отличника экономического факультета МГУ 70-х годов.

(В скобках заметим: едва ли не большинство нынешних критиков этой теории всерьез считают, что суть трудовой теории стоимости состоит в измерении последней объемом трудозатрат, рабочим временем, а то и вообще в часах. В бытность мою студентом за это ставили двойки на 1 курсе…)

Посему начнем с напоминания некоторых классических тезисов.

Возвращаясь к классике: стоимость есть общественное отношение рыночной экономики

Начну с того, что далеко не всякое общественное богатство, созданное трудом, является стоимостью. В рамках марксистской трудовой теории стоимости доказан тот факт, что стоимость - это специфическая общественная форма богатства, создаваемого трудом, характерная исключительно и только для товарного производства.

Попробуем аргументировать этот столь же простой, сколь и не самоочевидный тезис.

Начнем с того, что стоимость (во всяком случае, в рамках классической марксистской теории) есть одна из двух сторон товара. Товар же есть элементарное бытие («клеточка») системы отношений товарного производства.

Отсюда несколько следствий.

Первое. Стоимость в рамках классического марксизма есть, прежде всего, не некий экономический агрегат, помогающий соизмерить обменивающиеся продукты, учесть затраты труда. Стоимость есть экономическое отношение - объективное отношение, в которое люди вступают в условиях товарного производства, обмена и потребления. И лишь затем мы можем сказать: стоимость есть такое экономическое отношение, которое лежит в основе обмена товаров, что, в частности, делает их соизмеримыми. Это нюансы, но они, как я покажу ниже, важны.

Как таковая стоимость - и это второе следствие - есть одна из сторон системы отношений товарного производства, т.е. специфической и с теоретической, и с исторической точки зрения экономической системы. К.Маркс многократно подчеркивал, что условием возникновения товара и товарных отношений является наличие, во-первых, общественного разделения труда (то, что стоимость есть воплощенный, овещненный в продукте общественный труд, труд, осуществляемый в условиях общественного разделения труда, прямо подчеркнуто в «Капитале»). Во-вторых, условием существования товара является обособленность производителей или то, что Маркс назвал частным трудом. Это так же абсолютно недвусмысленно подчеркнуто им в самом начале «Капитала», где он говорит, что только продукты частных, независимых работ становятся товарами. В силу этого стоимость есть феномен исключительно исторически конкретной экономической системы - системы товарных отношений (ее формой является рынок, давший общепринятое ныне имя этой системы).

В других общественных системах труд создавал и будет создавать общественное богатство, имеющее другую - не стоимостную - социально-экономическую природу и форму. В течение долгих тысячелетий человеческий труд создавал общественное богатство, но не создавал стоимость. Так, в частности, производили свой продукт в условиях господства натурального хозяйства крестьяне (т.е. большинство человечества) в большинстве стран мира на протяжении тысяч лет, вплоть до ХХ века. Так до сих пор производят значительную часть своего продукта сотни миллионов крестьян в странах третьего мира и даже в России. Так производят и будут производить свой продукт те ученые и художники, кто дарит его человечеству как общественное благо, не превращая свое творение в объект частной собственности… Но это иная материя.

Сейчас же нам важно зафиксировать: исследуя стоимость, мы всегда должны оставаться в рамках системы товарных отношений.

Итак, мы вспомнили, что трудовая теория стоимости К.Маркса есть не более (но и не менее) чем составная часть единой теоретической системы «Капитала», отображающей (во всяком случае, по мнению Маркса и его сторонников) систему производственных отношений особой системы, называемой ныне «рыночной экономикой».

Как же именно выводится трудовая теория стоимости?

В трактовке этой проблемы даже среди марксистов есть немало расхождений, но есть и некоторые инварианты, принятые всеми, кто судит об этом предмете не по учебникам и хрестоматиям. Для того чтобы их вспомнить, необходимо «всего лишь» воспроизвести основные шаги логики I раздела I тома «Капитала».

Исходный пункт - фиксация того, что исследуемый нами предмет есть мир товаров. Как мы уже заметили, это важно: мы тем самым ограничиваем наше исследование только данной системой.

Второй шаг: выделение двух сторон товара - потребительной стоимости (способности продукта удовлетворять некоторую общественную потребность) и меновой стоимости (способности обмениваться в некоторой пропорции на другой продукт). Здесь важно подчеркнуть очевидный, но часто «забываемый» тезис: стоимость есть всего лишь одна из сторон товара и вне единства с потребительной стоимостью не существует. Этот тезис следует акцентировать, ибо он будет не раз содержательно «работать» на доказательство выдвигаемых нами положений.

Третий шаг: выведение стоимости как общественного отношения, делающего возможным и необходимым производство, обмен и потребление продуктов как именно товаров. Именно здесь лежит ключ к выделению труда как субстанции стоимости. Логика Маркса достаточно прозрачна. Он фиксирует то, что полезность продукта есть свойство всякой экономической системы, в которой есть хотя бы потребление. Следовательно, эта черта должна быть присуща товару, но она не может служить той differentia specifica, которая характеризует товарное отношение. Специфика этого отношения состоит в том, что (NB!) продукты производятся в условиях общественного разделения труда и обособленности производителей.

С последним следует разобраться предельно внимательно. Дело в том, что одно из принципиальных различений трудовой теории стоимости и теории предельной полезности связано с тем, что именно - только обмен или производство в широком смысле слова (в единстве собственно производства, обмена, распределения и потребления, соединенных в едином воспроизводственном процессе) - кладется в основу исследования. Это должно быть хорошо известно всем экономистам-теоретикам. Запомним это.

Пойдем далее. Экономистам-практикам, в том числе сторонникам максимально свободного и полного развития рынка, хорошо известно, что для такого развития необходимы некоторые объективные условия. Какие? Только возможность свободно продавать на рынке свою продукцию и покупать ресурсы по свободным ценам? Отнюдь. И идеология, и практика рыночных реформ в России 1990-х годов показала, что этого мало. Что для развития рынка в необходимо нечто большее. Первое и очевидное (столь очевидное, что экономисты-рыночники многое потеряли, «забыв» об этом): для развития рынка необходимо развитое общественное разделение труда (общественный характер труда). Реверсивное развитие экономики, породившее в первой половине 90-х годов мощную волну бартера и натурализации хозяйства, доказало, что забывать об этом нельзя. Для развития рынка нужна не только возможность обмена, но и производство, которое может и должно совершаться в условиях развитого разделения труда. С этим никто вроде бы не станет спорить, но есть один нюанс: выше в качестве практикой востребованного атрибута рыночной экономики был выделен особый тип производства, труда.

Второе условие развития рыночной экономики, выделенное нами выше вслед за Марксом - обособленность производителей и частный характер труда. Тяготеющие к mainstream’у теоретики эту формулу не признают. Однако либеральные экономисты-практики прекрасно знают: рыночной экономики не будет, если производитель (именно производитель, а не только продавец и покупатель) действует в условиях более или менее жестких ограничений его деятельности. Отсюда требования частной собственности (т.е. концентрации экономической власти, в частности, решений что, как, для кого и т.п. производить в руках частного лица, субъекта частного, независимого от других производства), невмешательства государства в производственную деятельность, демонополизации производства (а не только торговли) и т.п.

Впрочем, либеральный экономист-теоретик с этим тоже на принципиальном уровне согласится, хотя и предложит несколько иное терминологическое оформление. Согласится. Но не вынесет эти характеристики в качестве основных ограничений, указывающих на специфику рыночной экономики, в учебник. Этот ученый будет и в теоретической полемике с оппонентами, и в своей практической консультационной деятельности доказывать, что для развития рыночной экономики нужны максимально полное развитие частной собственности и максимально полная свобода (мы бы сказали - независимость, обособленность, ибо свобода и в классической философии, и в экзистенциализме, есть нечто много большее) фирмы (мы бы сказали - производителя товара). Но этот ученый не положит общественное разделение труда и обособленность производителя в основу своей теоретической конструкции, призванной отобразить параметры рыночной экономики.

Этот парадокс имеет вполне разумное и четкое объяснение. Во-первых, для функционирующей рыночной экономики и общественное разделение труда, и обособленность производителей есть само собой воспроизводимая предпосылка. Посему теория может от нее… абстрагироваться. Если только эта теория не ставит вопрос: как, почему и сколь надолго возникла изучаемая ею система. А этот вопрос экономикс не ставит и не может ставить по упомянутым выше причинам.

Во-вторых, такая характеристика differentia specifica рыночной экономики четко указывает, что последняя есть всего лишь одна из многих экономических систем; что рыночная экономика имеет свои логические и исторические границы и не тождественна «экономике вообще». Такая постановка вопроса для экономикс, опять же, невозможна.

В-третьих, признание противоречия обособленности производителей и общественного разделения труда как системного качества так называемой рыночной экономики обусловливает акцент на исследовании в первую очередь производственных отношений и лежащего в их основе труда, его характера и содержания. А это опять же нож острый для mainstream’а.

В результате этого и складывается внешне парадоксальная ситуация, когда для того, чтобы сформировать рыночную экономку, и сторонникам, и противникам решения этой задачи равно нужны теоретически достоверные знания о системном качестве, границах, специфике этой системы. А это знание дает только исследование ее производственных отношений. Не случайно поэтому на заре борьбы капитала за место под солнцем теоретики этой системы делали акцент на тех же параметрах, что сторонники рыночных реформ в России 90-х гг. ХХ века. Не случайно первые стали основоположниками трудовой теории стоимости, а вторые проводили последовательный курс на либерализацию и приватизацию. Подчеркну: первая предполагала не только объявление свободы торговли, но и - главное - слом системы планового контроля за производителем. Вторая - установление частной собственности во всей системе общественного воспроизводства, а отнюдь не только в сфере торговли, причем частной собственности не только как юридической формы, но как системы отношений, обеспечивающих реальную обособленность частных производителей.

Итак, товарное производство предполагает общественное разделение труда, т.е. полную зависимость производителей друг от друга, и, в то же самое время и в том же самом отношении их обособленность, т.е. полную друг от друга независимость. Такова практически достоверная теоретическая модель товарной экономики. Как же разрешается (и вместе с тем, естественно, воспроизводится) это противоречие? А очень просто. Это знает любой, кто производил что-то для продажи. Действительно независимый ни от кого производитель создает на свой страх и риск некий продукт (вот она, обособленность), предназначенный для другого члена общества (вот оно, общественное разделение труда) и выходит на рынок, где он сталкивается с такими же производителями и потребителями, так же производившими свои товары независимо, но ориентируясь на общественные (не свои личные) потребности. И далее лишь стихийное (в исходном пункте изучения рынка все - и Маркс, и Маршалл, и их последователи абстрагируются от всяческих его ограничений), от воли и сознания никого из агентов не зависящее взаимодействие продуктов этих работ приведет к тому, что часть из них будет обменена в некоторой пропорции на другие, часть так и останется нереализованной, причем для одних эта пропорция окажется более выгодной, для других - менее. Далее все они опять уйдут с рынка и опять на свой страх и риск начнут производить те же (или иные - рыночная экономика в отличие от патриархальной любит инновации) продукты, предназначенные для реализации неизвестно в точности каких именно общественных потребностей.

Вот в этом реальном процессе снятия и воспроизведения обозначенного выше противоречия и формируется стоимость как общественное отношение (то же касается и потребительной стоимости, но об этом ниже).

Возвращаясь к классике: стоимость нельзя сосчитать (к проблеме субстанции стоимости)

Продолжим наши размышления о классической марксовой трудовой теории стоимости. Следствием признания того факта, что стоимость есть общественное отношение, является сделанный выше жесткий вывод: стоимость нельзя сосчитать. Она принципиально не поддается кванитификации.

Этот тезис выглядит, возможно, неожиданно для тех, кто никогда всерьез не изучал «Капитал» или забыл об этом, но это именно так. Именно для этих читателей Маркс в свое время заметил, что стоимость тем и отличается от известной вдовицы, что ее нельзя «пощупать», сосчитать. Сосчитать, непосредственно увидеть можно только форму стоимости, в частности, цену товаров. Но она так же отличается от стоимости, как одежда женщины от того, что скрыто под ней (сооответствие в обоих случаях возможно, но только как исключение). Если оставить шутки в стороне, то раскрытие этого следствия - а оно принципиально важно - потребует от нас исследования субстанции, содержания и формы стоимости, исследования, доведенного как минимум до выведения денег и феномена цены (а эти категории в «Капитале» - в отличие от «economics» - не постулируются, а строго выводятся).

Эту, едва ли не самую главную задачу я предлагаю решить ниже, продолжив начатое выше воспроизведение основных шагов восхождения от абстрактного к конкретному в исследовании феномена «стоимость».

Мы остановились на том, что стоимость товара есть общественное отношение, предполагающее, что имеющие стоимость товары производятся в условиях общественного разделения труда и обособленности производителей. Способом признания общественной необходимости товаров - продуктов обособленных частных работ - являются на поверхности явлений акты купли-продажи. Сама же стоимость есть нечто более сложное - это тот «общественный иероглиф», та скрытая общественная сущность, которая определяет меру общественной необходимости всех тех продуктов, которые были признаны на рынке как товары (были проданы и куплены). Сам рынок при этом автоматически определяется как система отношений (соответственно, и факторов, «правил» и т.п., их обеспечивающих) обмена, признания общественной необходимости продуктов обособленных частных работ.

Чем же может определяться эта общественная необходимость товара, формирующаяся в процессе разрешения реального противоречия, осуществления реального отношения и так выведенная Марксом, отобразившим в системе категорий 1 главы «Капитала» этот объективный процесс? Тем, что он в определенной мере удовлетворил чью-то потребность и, следовательно, затраченный на его создание труд в некоторой мере (она зависит от пропорции обмена) оказался общественно-необходимым. Первый аспект обусловливает наличие общественной потребительной стоимости товара. Второй - общественно-необходимого труда, воплощенного в товаре; точнее - овещненного в товаре, ибо товар - это вещь (в философском смысле этого слова). Последнее и есть стоимость как одна из сторон товара - «клеточки» того, что сейчас принято называть рыночной экономикой.

Подчеркну: не весь реально затраченный на производство товара труд есть субстанция стоимости, а лишь тот, что оказался общественно необходимым в той системе пропорций, каковая реально сложилась на рынке и каковая в основе своей определяется структурой производства, стихийно сложившейся в процессе осуществления производителями массы частных работ. Именно эта стихийно складывающаяся за спинами производителей система пропорций конкретных видов труда и их затрат (проявляющаяся в системе определенных пропорций обмена на рынке) и определяет в своей основе то, какая часть труда, воплощенного в том или ином продукте, окажется востребована системой общественного воспроизводства (производства, обмена, распределения и потребления, повторяющихся как постоянный процесс). Этот востребованный, общественно-необходимый труд и есть субстанция стоимости, что Маркс выводит из анализа реального процесса взаимодействия обособленных производителей. «Увидеть», «пощупать», сосчитать эту общественную субстанцию невозможно по определению. Если бы это могло произойти, то мы бы получили сознательно организованное непосредственно общественное производство, т.е. очевидно не-рыночную экономику.

Другое дело, что конкретные пропорции обмена товаров обязательно непосредственно, практически определимы: их знает, уходя с рынка, каждый продавец и покупатель. Если вы продали пару произведенных вами башмаков и купили двух поросят, то это значит, что стоимость этих башмаков равна… двум поросятам. И иначе ее не измеришь. И ни в чем другом, кроме как в поросятах, воплощенный в произведенных вами башмаках общественный труд не проявляется.

Отсюда известнейшее, но ныне, как я уже заметил во введении, многими прочно забытое положение Маркса: стоимость товара проявляется только в потребительной стоимости другого товара и ни в чем ином. Соответственно, если говорить о количественной стороне, то стоимость определенного товара внешне выражается в определенном количестве того товара, на который первый был обменен. (Но никогда не в часах труда!)

Попутно заметим: это один из многих параметров, указывающих на не только противоположность, но и неразрывное единство стоимости и потребительной стоимости в «Капитале». Марксова теория есть в строгом смысле трудовая теория товарного производства, трудовая теория стоимости и потребительной стоимости.

Выше мы привели очень краткое изложение известного положения Маркса о том, что в условиях товарного производства и обмена стоимость не выражается в часах рабочего времени, а общественно необходимые затраты труда не могут быть подсчитаны (ни априори, ни, кстати, апостериори).

Как именно может быть аргументирован этот тезис?

Ответ на этот вопрос затруднителен. Но не потому, что нет аргументов, а потому, что они состоят именно в выведении путем теоретического отображения реальных процессов развертывания товарного отношения при помощи восхождения от абстрактного к конкретному, что мы, вслед за Марксом, кратко проделали выше. И в той мере, в какой мы смогли отобразить логику Маркса, мы доказали приведенное выше положение.

Впрочем, возможны и дополнительные аргументы. Учет величины стоимости как некоторых количественно определенных («сосчитанных») общественно-необходимых затрат труда априори, до процесса производства и обмена продуктов в товарном производстве невозможен, ибо это мир обособленных, независимых друг от друга агентов, производящих продукцию на свой страх и риск, вне какой-либо общественной связи и координации их деятельности. Какая часть их труда окажется востребована общественным воспроизводством (внешне - продана/куплена на рынке) и окажется ли вообще - принципиально не может быть установлено до того, как это признание состоится.

Что же касается апостериорного измерения затрат общественно-необходимого труда, то на рынке общественная необходимость товара признается только как акт обмена на другой товар, который продавцу объективно необходим только как потребительная стоимость. В этой потребительной стоимости товара-эквивалента и выражается стоимость продаваемого товара, причем реальное количество труда, затраченного продавцом и покупателем, будет различно. Маркс неслучайно свой анализ начинает именно с простой формы стоимости, где скрыта предельно абстрактная и потому максимально генерализованная, генетически всеобщая картина процесса. В рамках простого обмена двух товаров весь рынок сведен к абстракции двух производителей, представляющих две отрасли. Пропорция их обмена складывается случайно, и продукт труда в течение 20 часов одного производителя может быть обменен на продукт труда в течение 10 или 40 часов другого. Общественно-необходимыми затратами абстрактного труда будут те, что стали общими для обеих отраслей. Вопрос - чему они равны, какова их величина - бессмысленен. Точнее, он имеет ответ, но несколько обескураживающий для желающих все сосчитать экономистов. Если использовать приведенный выше пример, то овеществленный в обмененных товарах общественно-необходимый труд будет равен… паре башмаков или двум поросятам. И ничему иному. Если мы рассмотрим многоотраслевую модель с массой производителей в каждой отрасли, то это ничего не изменит. Реально осуществленные среднеотраслевые затраты труда будут так же далеки или близки (причем неопределенно далеки или близки) от общественно-необходимых, как и затраты труда одного-единственного башмачника в приведенной выше простейшей модели.

Впрочем, все это Маркс неоднократно показывал и доказывал в своих спорах с Прудоном и иными - им несть числа - калькуляторами пропорций справедливого обмена. Подчеркнем: последнее не означает, что обмен продуктов не может производиться по некоторым правилам, которые общество считает справедливыми. Последнее означает иное. Если такой обмен кто-то попытается производить в условиях товарного производства, т.е. обособленности производителей, то рынок быстро поставит его на место, доказав, что здесь все должны играть только по правилам свободной торговли. Если же эти правила (пропорции «справедливого обмена») будут сознательно диктоваться участникам обмена обществом, то это будет не рынок, а непосредственно общественная организация производства.

Пойдем далее.

Как мы показали выше, стоимость может проявить себя только в процессе обмена, где и выявляются доступные любому рыночному агенту (и любому исследователю, даже не вооруженному таким важнейшим «прибором» научного труда, как абстракция, а еще лучше - метод восхождения от абстрактного к конкретному) черты товарного отношения. Тому, как в реальном процессе взаимодействия товаров проявляются их сущностные основы, и посвящен один из самых важных разделов «Капитала» - параграф «Форма стоимости». В нем раскрывается едва ли не самая главная «тайна» трудовой теории стоимости. Именно здесь Маркс показывает, что проявиться в реальной жизни, обрести форму, стоимость может только через потребительную стоимость другого товара. Что воплощенный в товаре абстрактный труд может проявить себя только через конкретный труд товара-эквивалента (конкретного труда по выращиванию поросят, на которых вы обменяли башмаки). Что ваш труд имеет общественное признание только в той мере, в какой его продукт оказался нужен другому частному лицу, который согласился отдать продукт своего частного труда в обмен на продукты вашей деятельности, признав тем самым, что вы не зря поработали и что в вашем продукте овещенено общественного труда в количестве… равном его частному труду по выращиванию двух поросят.

Таким образом, стоимость получает определенность такого общественного отношения, в котором в продуктах труда обособленных производителей овещняется определенная мера общественно-необходимого абстрактного труда. Эта мера проявляет себя в определенной пропорции обмена данного товара на другой и может быть выражена только в потребительной стоимости другого товара-эквивалента (в ставшем товарном производстве его роль играют деньги). Тем самым абстрактный труд оказывается чем-то существенно большим, нежели некоторые затраты труда вообще. И уж тем более он не является средними затратами труда на производство данного товара. (В скобках замечу: последний подход наиболее типичен для авторов, идущих от применения математических методов анализа, и многих зарубежных авторов. Это неслучайно. Возможность сосчитать абстрактный труд возникает едва ли не единственно при таком подходе, а для этого круга ученых логика исследования подчас выглядит следующим образом: посмотрим, что именно можно сосчитать и… определим это как единственно поддающийся строгому научному познанию предмет).

Абстрактный труд как категория, которую ученый (впервые - Карл Маркс) выводит путем исследования действительного процесса развертывания и разрешения (и воспроизведения) противоречий товарного производства, а не конструирует формально-логически как то, что поддается квантификации, определяется следующим образом. Это та практическая, самим реальным процессом товарных отношений порождаемая абстракция общественно-необходимого труда, которая существует только как действительно сложившееся соотношение различных конкретных видов деятельности, при котором они получили общественное признание в процессе обмена. Еще раз: эти общественно-необходимые затраты труда существуют как действительная, практическая абстракция - определенное соотношение конкретных видов работ, образующих сложившуюся в некоторый момент в общественном воспроизводстве (и, в частности, на рынке) систему пропорций. Обмененные в данных условиях товары будут равны по стоимости (здесь мы пока абстрагируемся от отклонения цен от стоимости) и, следовательно, по общественно-необходимым затратам труда. Но эти затраты абстрактного общественного труда как были так и останутся принципиально не измеряемы в часах рабочего времени (даже средних - хотя и тяготеют к последним, как вытекающим из сложившейся структуры производства и трудозатрат). И уж тем паче они не равные никаким индивидуальным (или даже среднеотраслевым) затратам конкретных видов труда.

На все сказанное выше, к сожалению, не принято обращать внимание. Причем сие характерно даже не столько для критиков, сколько для сторонников трудовой теории стоимости, особенно из числа тех, кто пытается взглянуть на нее сквозь призму проблемы соизмерения товаров, исчисления воплощенных в них трудозатрат. И это неслучайно: для этих авторов экономическая теория, не дающая возможности сосчитать затраты, бесполезна. Это просто не наука.

Между тем, как уже давно показал Карл Маркс и его многочисленные последователи, дело здесь обстоит много сложнее. Начнем с того, что логика «Капитала» приводит к тому, что в дальнейшем появляется нечто, вполне поддающееся квантификации, а именно - цены и их многочисленные производные. Но цены - это отнюдь не затраты абстрактного труда; впрочем, об этом ниже. Далее. «Польза» и предназначение марксистской политической экономии вообще и трудовой теории стоимости состоит не в том, чтобы помогать бизнесу считать свои затраты и принимать наиболее эффективные решения о том, какой товар производить и по какой цене продавать - здесь марксизм мало полезен (и потому, как я уже заметил, мало интересен для бизнесменов и их ученых собратьев). Они состоят в том, чтобы показать закономерности генезиса, развития и заката товарного производства и рождаемого им капитализма, природу и противоречия общественных отношений в этой системе и т.п.

Подводя промежуточный итог наших размышлений, зафиксируем: трудовая теория стоимости не конструируется Марксом как один из более или менее удобных способов исчисления и соизмерения затрат. Последнее наиболее типично для многих сторонников трудовой теории стоимости, особенно из числа тех, кто исходит в своей методологии либо из естественно-научных аналогий, либо из приоритета математических методов исследования, когда все то, что не квантифицируется, не существует (во всяком случае, для науки…). Теория Маркса принципиально иная. Перед этим ученым задача «сосчитать» стоимость не стоит в принципе. Более того, своей работой он показывает, что ее вообще не нужно и не правильно ставить, ибо сосчитать стоимость в принципе невозможно, что он и доказывает в «Капитале».

Для критиков марксовой экономической теории этот вывод оказался кстати. Поскольку общепринятая в их среде (да и вообще господствующая вот уже более века в общественных науках) методология позитивизма с его акцентом на количественных методах анализа априори квалифицирует такую (делающую невозможной квантификацию) теорию бесплодной и бездоказательной, постольку марксистская политическая экономия с их точки зрения сама себя обрекла на «изгнание из храма».

«Классические» марксисты к этому отнеслись спокойно, понимая, что принципиальное различие методологий неоклассики и марксизма есть корень различий теоретических. Однако те из сторонников марксизма, кто оказался не способен противостоять методологии mainstream’а или был искренне убежден в ее истинности, оказались в очень сложном положении и предприняли попытку решить проблему путем «улучшения» марксизма вообще и трудовой теории стоимости в частности путем формализации и математизации марксовых выкладок.

Результат усилий последних оказался по большому счету печален, ибо они искали и ищут решение задачи, в принципе не имеющей решения.

Замечу на полях: если бы эту фразу когда-нибудь захотели и смогли прочесть те из сторонников аналитического марксизма, кого волнуют проблемы трудовой теории стоимости, то они бы, скорее всего, не удержались от скептической ухмылки; не более. Периферийный (Россия ныне - задворки мировой экономической теории) автор, почти не знакомый с очень давней и многомерной полемикой по сложнейшей проблеме, норовит одним махом разрубить Гордиев узел… Ай Моська, знать она сильна…

Впрочем, этот скепсис и ухмылки, очевидно, останутся лишь в моем воображении: этот текст вряд ли будет доступен и/или интересен для зарубежных авторитетов. Да и не в этом скепсисе дело.

Дело в существе вопроса. А по существу я в меру своих сил воспроизвел выше многократно и тщательно аргументированные в советской экономической литературе и частично раскрытые классическими марксистами Запада тезисы, глубоко укоренные в содержании и букве «Капитала».

Еще существеннее другое. Воспроизведенный выше подход позволяет продвинуться по пути решения ряда актуальнейших проблем современности. Среди них, во-первых, анонсированное в начале статьи выведение теории предельной полезности из «Капитала» и показ того, что она является закономерно возникшим отображением господства тех превращенных форм, которые делают эту теорию по видимости истинной и практически востребованной (бизнесом). Во-вторых, раскрытие практической актуальности трудовой теории стоимости как знания, позволяющего не столько строить формальные модели исчисления трудозатрат и соразмерения продуктов в некоей абстрактной «экономике вообще», сколько как важнейшего слагаемого экономической теории товарного производства («рыночной экономики»), позволяющей показать ее исторические границы и пути снятия, дав «попутно» критику «рыночноцентризма» нынешней экономической теории (в том числе, отчасти, и аналитического марксизма). Все это, в-третьих, позволяет несколько иначе взглянуть на известнейшее направление критики (и развития - и в кавычках, и без) Маркса, связанное с так называемым противоречием между I и III томами «Капитала» и проблемой трансформации.

Поскольку о второй проблемах мы уже кое-что написали, остановимся на первой. Это тем более уместно, что по мере ее решения нам удастся сформулировать и предпосылки для решения третьей

Еще раз о трудовой теории стоимости и теории предельной полезности: методология исследования превращенных форм в фетишизированном мире

Итак, мы зафиксировали, что трудовая теория стоимости (и это специально подчеркивал сам Маркс) является предельной, глубинной абстракцией системы экономических отношений товарного производства, развивающейся в отношения наемного труда и капитала. Вне системы категорий «Капитала», как теория «ценности вообще» она «не работает». Стоимость есть исторически конкретная категория.

В соответствии с методом Маркса путь от категории стоимости до поверхности непосредственных экономических действий далек. Начав этот путь, мы вслед за Марксом показали, что трудовая теория стоимости предполагает исследование двойственного характера труда, единства и противоположности стоимости и потребительной стоимости (как мы уже заметили, марксизм - это трудовая теория не только стоимости, в основе которой лежит общественный абстрактный труд, но и потребительной стоимости, в основе которой лежит частный конкретный труд). Далее мы показали значимость исследования формы стоимости, открывающей, в частности, дорогу к выведению денег, и здесь мы остановились.

Теперь же пойдем далее. Следующий важнейший этап исследования - деньги как мера стоимости. Именно в деньгах стоимость обретает свою адекватную форму и меру. Но здесь начинаются новые проблемы и тонкости.

Во-первых, анализ функции денег как меры стоимости позволяет вывести феномен цены - денежного выражения стоимости товара. Но цена как форма оказывается подвержена влиянию спроса и предложения, колебания которых обусловливают являющиеся правилом отклонения цен от стоимости. Так уже в I томе «Капитала» появляются категории спроса и предложения, их колебания и т.п. функциональные связи, которые (в отличие от движения самой стоимости) уже могут стать объектом моделирования. В принципе, в качестве иллюстрации Маркс мог бы уже в 3 главе I тома «Капитала» описать и выделить кривые спроса и предложения и феномен равновесной цены. Выведение этих параметров в этом случае, естественно, будет иным, чем у маржиналистов, но сами феномены могут получить свое отображение.

Этот вывод и это дополнение марксового исследования уже давно не секрет для марксистов. Для нашего же текста здесь важен вывод: стоимость имеет лишь косвенное выражение в цене. Более того, поскольку товарный фетишизм находит свое последовательное воплощение в фетишизме денег, постольку в товарно-денежном хозяйстве не может не развиваться фетишизм цены. Цена есть та форма стоимости, которая принципиально отлична от содержания и отчасти создает видимость иного содержания - того, что стоимость (здесь правильнее было бы использовать другой русский аналог value/wert - ценность) зависит от конъюнктуры рынка. Эта видимость обусловлена не ошибочным теоретическим представлением о цене, а практикой, где единственно эмпирически данное бытие стоимости - цена - действительно зависит от соотношения спроса и предложения. Отражающий (в силу неслучайной приверженности позитивистской методологии) исключительно это эмпирически данное объективное положение дел ученый не только может, но и должен зафиксировать эту связь и постараться построить ту модель, которая адекватно отобразит функциональные связи, обусловливающие определенные параметры движения цен и влияющие на эти функции параметры. Так в «Капитале» делается второй (первый, самый глубинный, - исследование формы стоимости) шаг к объяснению, почему и какая именно позитивная теория функционирования рынка может и должна быть создана адептами рыночной системы.

Во-вторых, деньги, выполняя функцию средства обмена, могут, как известно, быть замещены некоторым знаком денег-золота. Отсюда еще одна линия фетишизации и рождения форм, создающих видимость иного содержания отношения «стоимость», нежели то, что лежит в основе системы отношений товарного производства. Деньги как всего лишь мимолетный посредник обмена выполняют свою функцию не как золотой товар, имеющий реальную стоимость (овещненный в золоте абстрактный общественный труд), а как всего лишь знак этого товара. Главное условие выполнения этой функции - не качество, субстанция этого знака (бумажных или иных заместителей золота) как товара, имеющего стоимость - для денег-бумаги это как раз не играет существенной роли, - а его количественная определенность (как сказал бы Гегель - «определенное количество»). Здесь важно «всего лишь» соответствие количества (номинала) денег в обращении сумме стоимостей товаров, включенных в данный воспроизводственный процесс. Отсюда неслучайное выведение Марксом формулы количества денег в обращении. Более того, отсюда вытекает объективная возможность возникновения количественной теории денег: для нее есть объективные основания, точно раскрытые Марксом (я их очень коротко охарактеризовал выше). Эта возможность превращается в действительность там и тогда, где и когда возникает объективная заинтересованность в этой теории. В результате на стыке либеральной монетарной политики и востребованной ею теории рождается «уравнение Фишера», сотворившего (возможно, не ведая, что творит) прямой плагиат…

Следующие шаги в развитии трудовой теории стоимости связаны с генезисом и развертыванием такого производственного отношения, как «капитал». Статья - это не место для пересказа трехтомной работы. Поэтому отмечу лишь несколько ключевых пунктов хорошо известной серьезным теоретикам логики восхождения от абстрактного к конкретному.

Анализ денег и всеобщей формулы капитала создает предпосылку для выведения из трудовой теории стоимости нового важнейшего отношения - отношения создания наемным трудом и присвоения капиталом прибавочной стоимости - отношения эксплуатации. Здесь существенна двоякая теоретическая связь, отображающая реальную диалектику производственных отношений «рыночной экономики». С одной стороны, К.Маркс на основе анализа законов развития товарного отношения (в единстве стоимости и потребительной стоимости товара) строго выводит теоретически то, что в условиях генезиса капитализма происходило и происходит в массовом порядке практически: товар превращается в деньги, а деньги в капитал. Посему трудовая теория стоимости неизбежно и органично вырастает в теорию прибавочной стоимости. С другой стороны, важнейшим теоретическим доказательством теории эксплуатации является именно трудовая теория стоимости в ее полной определенности, включая теорию двойственного характера труда, потребительной стоимости и стоимости, денег как товара особого рода и т.д. Для доказательства факта совершения прибавочного труда и его присвоения капиталом, осуществляющихся в рамках соблюдения законов товарного производства, Маркс должен был показать, во-первых, специфику стоимости товара «рабочая сила» (общественно-необходимый абстрактный труд, затрачиваемый на воспроизводство этого специфического товара и овещененный в нем) и потребительной стоимости этого товара (способность создавать в процессе труда стоимость, большую, чем его собственная). Во-вторых, Маркс мог и должен был использовать теорию двойственного характера труда для того, чтобы показать, как именно происходит одновременный процесс переноса стоимости постоянного капитала на конечный продукт и создание новой стоимости. Тем самым именно теория двойственного характера труда служит важнейшим основанием для доказательства неправомерности теории факторов производства, предельной производительности. В-третьих… - пожалуй, я не буду далее разворачивать доказательства взаимно однозначной связи трудовой теории стоимости и теории прибавочной стоимости в «Капитале».

Раз возникнув, капитал обретает свои собственные новые законы движения, развивающие закономерности товарного производства. Деление капитала на постоянный и переменный, анализ воспроизводства капитала, выделение процесса обращения и деления капитала на основной и оборотный подводят Маркса вплотную к выведению закономерного превращения прибавочной стоимости в прибыль. Это один из интереснейших шагов в «Капитале». Но для наших размышлений он особо важен: здесь происходит трансформация содержания (отношения создания и присвоения прибавочной стоимости) в форму, причем форму превращенную (в дальнейшем автор будет использовать более точный термин - «превратную», не только трансформирующую, но и как бы переворачивающую содержание форму). Прибыль в теории Маркса становится той превратной формой, которая объективно создает видимость иного, чем действительное, содержания. Прибыль - это такая форма, которая создает объективную видимость того, что действительно происходит на поверхности явлений, а именно того, что прибыль есть результат функционирования всего капитала, а не только наемного труда. Маркс доказывает, что эта видимость объективна, но она противоположна действительному содержательному процессу. Показывает, как и почему происходит это раздвоение объективного бытия на содержание и превратную форму. Показывает, что прибыль как превратная форма не только есть, «бытийствует», эмпирически дана, но и должна быть: в процессе воспроизводства, оборота капитала прибавочная стоимость действительно становится прибылью как результатом функционирования всего капитала, хотя прибавочная стоимость как таковая создавалась и создается только наемным трудом. Здесь вновь складывается та же ситуация, что и со стоимостью: прибавочная стоимость есть объективный реальный феномен, производственное отношение, но ее так же нельзя «пощупать», как и стоимость. Эта та объективная реальность, которую можно «увидеть» только при помощи особого научного инструментария - метода восхождения от абстрактного к конкретному. Здесь уместно напомнить хорошо известную аналогию с микроскопом, без которого нельзя увидеть даже инфузорию-туфельку, не говоря уже о вирусе или гене. Не вооруженный специальным инструментарием ученый «не видит» некоторых объектов и абсолютно честно и искренне заявляет, что их нет. Зато он без всякого инструментария видит то, что дано эмпирически, и столь же честно заявляет, что это есть. И только это есть. Так появляется витающая в абстракциях и не имеющая осязаемых практических доказательств генетика и столь практичное учение, как теория Лысенко…

Так же и с прибавочной стоимостью и прибылью: первая содержательно-реальна, но доказательство этого требует использования метода восхождения от абстрактного к конкретному (впрочем, практика доказывает верность марксизма и непосредственно, но это происходит преимущественно тогда, когда возникают качественные изменения того, что сейчас называют «рыночной экономикой»). Вторая непосредственно эмпирически дана, но с точки зрения марксизма является превратной формой.

К вопросу о том, как доказать, что это только форма и к тому же превратная, мы еще вернемся. Сейчас же заметим, что Маркс в очередной раз показывает основы возникновения и развития очередного теоретического блока mainstream’а: теории факторов производства, предельной производительности. Они могут возникнуть как отражение превратной формы - действительного процесса функционирования капитала, порождающего прибыль. Этот теоретический блок должен возникнуть, ибо он адекватно отражает интересы тех, кто «заказывает музыку» в экономической науке.

Напомню также важный пропущенный мной блок - теорию заработной платы Маркса. Здесь автор «Капитала» раскрывает еще один аспект движения от содержания к превратным формам, показывая, как и почему стоимость и цена рабочей силы превращаются в заработную плату и как эта объективно существующая форма создает видимость превратного содержания - того, что наемный рабочий продает труд и получает за него плату. Превратная форма «зарплата» как бы (здесь термин-симулякр «как бы» значим) наводит морок на работника и на работодателя, и на исследователя, формируя фиктивное содержание, когда кажется, - намеренно повторю! - что суть отношения наемного работника и капиталиста в том, что первый продает товар «труд» в обмен на заработную плату - плату за этот труд. Что, следовательно, это всего лишь обмен эквивалентов и никакой эксплуатации здесь нет. Сложность здесь состоит в том, что обмен товарами между капиталистом и рабочим - это действительно обмен эквивалентов, что показал, в частности, и Маркс. Но эта эквивалентность - не более чем реально существующий морок, ибо на самом деле продается не труд, а рабочая сила - особый товар, стоимость которого всегда меньше, чем та, что этот товар создает в процессе его потребления капиталом (в процессе труда, включающего не только необходимое, но и прибавочное время).

Так происходит серия продвижений на пути от стоимости к превратным формам рынка.

Едва ли не наиболее сложный шаг, весьма близкий к завершающей стадии трансформации - это формирование средней прибыли и цены производства. На протяжении всего ХХ века и доныне по этому поводу ведется напряженная полемика, связанная с так называемым противоречием между I и III томами «Капитала» (в зарубежной литературе - проблемой трансформации). Проведенный выше краткий экскурс в логику I отдела I тома «Капитала» напомнил, как эта проблема решается в классическом марксизме. Там этот Гордиев узел разрубается: показав, что стоимость не есть средние затраты конкретного труда (труда в некоторой отрасли), мы ставим под сомнение само наличие расхождений в количественной определенности стоимости и цены производства. Это просто теоретически разные и не сопоставимые между собой феномены.

Сказанное в полной мере соотносится с так называемым «законом стоимости». Его часто трактуют так, что, дескать, в условиях товарного производства продукты продаются и покупаются по стоимостям, которые равны средним общественно-нормальным затратам труда. Между тем, закон стоимости отнюдь не предполагает, что товары продаются по их стоимости. Более того, этот закон предполагает, что товары, как правило, не продаются в соответствии с их стоимостью, что рыночные цены товаров обычно отклоняются от стоимостей, совершая колебания, лишь в среднем, в сумме этих колебаний, тяготея к величине стоимости.

Механизм формирования цен производства является конкретным механизмом отклонения цен от стоимости, причем механизмом, не нарушающим в среднем тяготение общей суммы цен товаров к их стоимости, а лишь перераспределяющим затраты труда в результате межотраслевой конкуренции в зависимости от отраслевых различий в уровне органического строения капитала (есть и другие механизмы отклонения цен от стоимости, в частности, механизм образования земельной ренты).

Следует заметить, что цена производства может быть представлена не только как нечто, не равное стоимости, но и как частный случай стоимости. Закон стоимости действует и применительно к цене производства, если учитывать, что понятие общественно-необходимых затрат труда в капиталистическом производстве приобретает более конкретную модификацию. Здесь общественно-необходимыми признаются не просто средне-нормальные затраты труда, обеспечивающие соответствие спроса и предложения (то есть равенство совокупных затрат труда на обмениваемые массы товаров), а такие затраты, при которых продажа товаров приносит равновеликие прибыли на авансированный капитал путем создания избытка предложения в отраслях с низким органическим строением капитала, и дефицита предложения - в отраслях с высоким органическим строением, при обеспечении лишь суммарного соответствия спроса и предложения на рынке.

Впрочем, так просто уйти от проблемы, обсуждаемой более столетия, конечно же, нельзя: мы лишь отметили возможный путь поиска ее решения. К тому же нельзя не отметить, что полемика по проблеме трансформации дала немало новых интересных теоретических разработок и позволила нащупать немало «узких мест» в марксовой теории товарного производства.

Для нас же это превращение интересно тем, что оно выводит на первый план одну из самых сложных и - что греха таить - пока не решенную до конца в марксизме проблему взаимосвязи законов содержания системы и механизмов функционирования ее превратных форм.

У авторов, к сожалению, в кармане нет готового ответа на этот вызов. Есть некоторые тексты, в которых содержится ряд гипотез, но не более того. Впрочем, в отличие от авторов, у Маркса, при всей незавершенности III тома его основного труда, есть немало весьма продуктивных моментов, показывающих как именно происходит такая трансформация стоимости в совокупность ее превратных форм, одной из которых и является цена производства. Далее следует рыночная стоимость и рыночная цена, еще далее…

Вот здесь Маркс остановился, не успев продолжить свою работу.

А через некоторое время господствующей стала теория предельной полезности, обретающая все новые и новые оттенки и аспекты.

Почему это произошло? С точки зрения марксизма - по вполне понятной причине. Зрелая «рыночная экономика» (можно сказать - капиталистическая система производственных отношений) в своем воспроизводстве порождает господство превратных форм. В этой системе, завершившей свой генезис и стабильно функционирующей на собственной основе, все ее основания ушли в глубину, не видны, скрыты многочисленными напластованиями воспроизводящих и множащих самих себя превратных форм. В результате этих многочисленных напластований и складывается объективная система некоторых механизмов функционирования рынка, где непосредственно взаимодействуют только отдельные субъекты, осуществляющие определенные трансакции, зависящие от их собственных решений и некоторых эмпирически данных параметров (например, количества денег в обращении и др.), эндо- и экзогенных для рынка. Ничего другого на поверхности устойчиво воспроизводимой рыночной экономики просто нет. Здесь стоимость предстает только как цена, причем цена, зависящая от параметров и отраслевой, и межотраслевой конкуренции, спроса и предложения; деньги - как всего лишь агрегат, количество которого должно не превышать определенных объемов; прибавочная стоимость - только как прибыль (причем многократно перераспределяемая в силу многоплановых форм конкуренции); наемный труд озабочен только максимизацией заработной платы (еще одна превратная форма)…

В результате складываются необходимые и достаточные предпосылки для формулирования и признания всех основных слагаемых сегодняшней теории mainstream’а. Так логика «Капитала» показывает причины и содержание тех превратных форм, которые могут и должны отображаться теориями тех авторов, кто сознательно или бессознательно исследует именно и только эти эмпирически данные формы. Исследует в силу то ли своей методологии (позитивизма; тоже, кстати, неслучайного); то ли в силу неспособности и нежелания исследовать что-либо, кроме эмпирически данных форм; то ли в силу незаинтересованности в исследовании чего-либо большего, чем эти формы, в условиях, когда господствующими экономическими субъектами (бизнесом; шире - агентами рынка, т.е. людьми как всего лишь продавцами или покупателями того или иного товара) востребованы и оплачены именно эти исследования и объяснения; то ли в силу и первого, и второго, и третьего…

При этом субъективно экономисты mainstream’а вроде бы как и не виноваты в том, что они ведут именно такие исследования. Непосредственно здесь действует обратная описаной выше связь. Теоретики искренне считают, что они так работают не потому, что им за это платят, а им за это платят потому, что они создают полезные для практики знания (отсюда столь большая популярность методологии прагматизма). Самое смешное, что эти экономисты правы: в условиях стабильно функционирующей экономики полезную для агентов рынка информацию, информацию, в основном адекватно отражающую практику, можно получить прежде всего на основе теоретического фундамента mainstream’а. Это действительное адекватное, научное отражение действительных механизмов функционирования превратных форм. Такие формы можно и должно отражать именно на основе этого теоретического и методологического багажа. Иначе теоретик получит и передаст заказчику знание не о путях повышения прибыли, а об условиях отмирания капитала…

(Как в старом анекдоте о работнике «почтового ящика», производящего якобы холодильники. Сколько бы ни бился мужик, но в результате сборки у него в руках всегда оказывался пулемет. Так и с марксистской теорией: сколько ни пытайся ее использовать для повышения эффективности бизнеса, в результате обязательно получишь вывод о необходимости преодоления капитализма…)

Другое дело, что для того, чтобы правильно отражать механизмы функционирования превратных форм как таковых, как истины в последней инстанции, а не как мистификации (пусть объективной, но мистификации), mainstream должен создавать мнимый теоретико-методологический фундамент. Подобный фундамент опять же точно и истинно отражает некоторое содержание - но это фиктивное, «наведенное» превратными формами (так, как ведьмы наводят морок) содержание. Таким «наведенным» [превратными формами стабильно функционирующей на собственной основе рыночной экономики] содержанием-мороком и является теория предельной полезности.

Но! Подчеркну еще раз: теория предельной полезности - это не теоретическая фикция. Это теоретически истинное и практически полезное (для агентов рынка) отражение действительно существующего превратного содержания, созданного миром превратных форм, господствующих в экономической жизни рынка и определяющих основные механизмы и формы его функционирования.

А теперь о том, как доказать, что формы функционирования рынка, исследуемые и отображаемые mainstream’ом, превратны, а содержание системы товарных отношений совсем иное, а именно то, что отображено в «Капитале», что, в частности, содержательно истинной является трудовая теория стоимости.

Поскольку это не более чем завершающие аккорды статьи, ограничусь отсылкой к одному из ключевых положений, с которых я ее начал. Как при природных катаклизмах бури и землетрясения срывают многочисленные поверхностные напластования, обнажая коренную породу, так и в социально-экономической жизни генезис или слом определенных общественных систем обнажает их действительную природу. Лишь два примера из отечественной истории. Как бы мы ни относились к события 1917 и 1991 годов, и в том, и в другом случае все занавесы были сорваны. В первом случае произошло (при всей сложности реальных исторических событий) разрушение именно коренных основ прежней системы. Не только форм рынка, не только конкуренции. Была разрушена система отношений создания и присвоения стоимости путем товарного производства. Были разрушены наемный свободный труд и частный капитал… Во втором, в противоположность первому, создавали опять же не только формы рынка, но отношения обособленного производства товаров, отношения наемного труда и частно-капиталистического присвоения… И в том, и в другом случае содержание процессов было предельно обнажено и оно подтвердило правомерность выделения именно системы производственных отношений как действительного содержания этой системы. Именно для понимания причин, природы, последствий, закономерности или случайности таких грандиозных сдвигов и нужна марксистская экономическая теория вообще и трудовая теория стоимости в частности. Для того же, чтобы успешно делать свой мелкий или крупный бизнес или выбрать оптимальный по соотношению цена-качество автомобиль, марксистская экономическая теория слишком сложна и многоаспектна. Она здесь так же бесполезна, как космический корабль для похода в супермаркет.

Кроме того, не забудем и о том, что люди в экономике - это не только агенты рынка, даже если эта экономика рыночная. Поскольку же на самом деле мир, котором мы живем, это не просто рыночная экономика, а система производственных отношений капитализма, постольку в ней действуют и более сложные, глубинные законы и процессы, обусловливающие более сложную, нежели подороже продать и подешевле купить, систему социальных интересов. И эти интересы, равно как и диалектический метод, позволяют обнажить более сложные, содержательные процессы, доказав, что исследования mainstream’а - это характеристика именно и только превратных форм, создающих видимость наличия некоторого фиктивного, как я отметил, «наведенного» содержания, говорящего, что экономика - это взаимодействие преследующих свои эгоистические цели рациональных индивидов, а в основе ценности лежит исключительно предельная полезность…

Теория предельной полезности как…

продолжение «Капитала»

Всем хорошо известно, что в «Капитале» Маркс показал, как создается объективная видимость, (она возникает, в частности, в процессе обращения капитала) того, что прибыль выступает порождением всего капитала. Эта прибыль формируется в результате конкуренции капиталов, которые, стремясь к максимизации нормы прибыли, формируют среднюю норму прибыли на равновеликие капиталы. Таким образом, для капиталиста нормой экономического поведения является максимизация прибыли и минимизация авансированного капитала, выступающего как издержки производства. Постольку, поскольку реализация как прибыли, так и величины издержек происходит через сферу обращения, для капиталиста здесь действует тот же императив, что и для любого агента рынка: подороже продать, подешевле купить.

Так закономерности воспроизводства капитала на собственной основе формируют объективную видимость сведения капиталистической системы к процессам купли-продажи товаров. Процесс обращения капитала, межотраслевая и отраслевая конкуренция между ними превращает всех участвующих в нем агентов в одинаковых абстрактных субъектов, преследующих частные интересы - интересы максимизации своей выгоды и минимизации издержек. Этот частный интерес не случайно в этом процессе выглядит как единственный и универсальный. И эта видимость объективна: в процессе воспроизводства капитала на поверхности явлений других интересов у агентов, действительно, нет. В результате исследуемая экономическая система сама себя сводит к актам индивидуализированного взаимодействия рационально-эгоистических продавцов-покупателей, возвращая нас к тому простейшему бытию «рыночной экономики», с которого Маркс начинал «Капитал».

Но если у Маркса это возвращение опосредовано всем тем богатейшим и сложнейшим анализом, который содержится в трех томах его основного труда, то для экономиста, исследующего исключительно эмпирически данные факты экономической жизни, ситуация иная.

Для первого этот процесс воспроизводства капитала, сводящий в конце концов сам себя к простейшей абстракции рынка, есть подтверждение правомерности всей его предшествующей работы по «раскручиванию» системы категорий, характеризующих бытие, сущность, явление и действительность (явление как «продукт» воспроизводства сущности) товарно-капиталистической экономической системы. Маркс показывает и доказывает всем своим «Капиталом» (и, в частности, III томом), что эта система категорий может и должна начинаться с факта бытия массы товаров и заканчиваться фактом бесконечного процесса их обращения, скрывая все свои основные законы в глубине и выставляя на поверхности лишь совокупность превратных форм, каковые он и выводит в процессе своего исследования.

Для второго существует исключительно и единственно поверхностный уровень капиталистической действительности (непосредственно эмпирически данный процесс обращения). Поскольку иная действительность такому экономисту не дана (для того, чтобы ее «увидеть», надо использовать метод восхождения от абстрактного к конкретному, исследуя процесс генезиса, развития и заката товарно-капиталистической экономики как исторически особой системы - материя по определению закрытая для mainstream’а), а главным, практикой диктуемым вызовом его научной деятельности является необходимость теоретически обосновать факт рационального поведения частного индивида, ищущего фундаментальные основы для принятия на рынке эффективных решений, постольку… Постольку такой экономист оказывается вынужден представить рыночную действительность an sich (взятую в-себе и для-себя) как следствие неких фундаментальных закономерностей «экономики вообще».

Поэтому, во-первых, неявно, но с железной последовательностью главной и первой проблемой экономической теории mainstream’а оказывается исследование эффективного индивидуального выбора на рынке, и, соответственно, проблема формирования индивидуальных предпочтений. Отсюда закономерно вытекает следующий шаг: именно столкновения индивидуальных предпочтений объявляются основой формирования меновых пропорций. Так выводится (причем вполне логично) теоретическая конструкция, отражающая мнимое, но не случайно возникшее, содержание рынка как экономического феномена - содержание, созданное господством описанных выше превратных форм и адекватно отображаемое исследователем, который в соответствие с непосредственными законами рыночной действительности (но не ее сущности) отображает ее формы как (просим прощения за повтор-педалирование) единственно действительные (но не превратные). Посему и то содержание, которое генерируют эти превратные формы, исследующий исключительно эмпирически данную действительность экономист принимает как действительное. Так формируются теоретические основы рынка, адекватно отражающие мнимое содержание той системы. Далее эта теория достаточно строго выводит из категорий, адекватно отражающих это [мнимое, наведенное превратными формами] содержание, другие категории, адекватно, эмпирически достоверно отражающие действительные механизмы функционирования [превратных форм] рынка и тем самым доказывает свою научную состоятельность…

Теория предельной полезности [в превратной форме] отражает действительную закономерность рынка - продавцы и покупатели выходят на него с уже сложившимися индивидуальными трудозатратами, и стремление получить эквивалент этих трудозатрат и составляет основу их «индивидуальных предпочтений».

(Здесь, правда, есть «нюанс». Mainstream не ищет объективную основу цены - раз она следствие индивидуальных предпочтений, то именно в индивидуальных, субъективных стремлениях и следует обнаружить основу этих индивидуальных предпочтений. Это тем более верно, что вполне соответствует либеральной догме об индивидуальной свободе на рынке).

Что же это за субъективные желания? Желание получить за свой труд как можно больше чужого труда? Фи! При чем тут труд? Труд - это удел наемных работников, и вспоминать об этом неприлично (вы еще о классовой борьбе вспомните!). И никто на рынке не собирается облапошивать своего ближнего (да-да, конечно…). Рынок создан для всеобщего счастья, и каждый рыночный агент стремится максимизировать свое удовольствие. Но всего на всех все равно не хватит (то есть ресурсы ограничены)… Вот вам и исходный пункт для теории предельной полезности.

Правда, далее mainstream утверждает, что уже сама установившаяся в результате столкновения индивидуальных предпочтений равновесная цена определяет количество обмениваемых друг на друга товаров, то есть объем реального спроса и предложения на рынке (хотя дело обстоит ровно наоборот - при том, конечно, что сложившийся уровень цен влияет на последующие решения об объемах производства тех или иных товаров). Как это сочетается с либеральной свободой - подчинение экономических решений всех индивидов тем ценам, которые сформировались как независимый от каждого из них результат столкновения всей суммы индивидуальных предпочтений - mainstream уже не объясняет, но это «детали».

Здесь мы можем поставить если не точку, то многоточие: цепочка выведения возможности и необходимости основных идей mainstream’а из логики «Капитала» нами кратко обрисована.

В заключение нам хотелось бы вернуться к проблеме фундаментальной значимости трудовой теории стоимости. Позволим себе в этой связи только одну ремарку, связанную с вопросом об исторических и теоретических границах рынка. Марксова трудовая теория стоимости как часть общей теории товарного производства указывает на то, что последнее есть исторически и теоретически ограниченная система, имеющая свое начало и конец. Вот почему для того, чтобы понять закономерности генезиса, развития и заката системы отношений товарного производства и обмена, надо анализировать не функциональные связи спроса и предложения, а нечто иное, а именно - противоречие потребительной стоимости и стоимости, двойственный характер труда, лежащего в основе товара. Только этот анализ покажет как, где и почему коллективный труд в рамках натурального хозяйства сменяется частным трудом обособленного производителя, действующего в условиях общественного разделения труда, а этот труд может смениться всеобщей творческой деятельностью homo creator’а.

Если же говорить о соотношении трудовой теории стоимости и теории предельной полезности, то мы можем сделать следующий вывод: первая показывает глубинные основы отношений товарного производства, исторические и теоретические границы этой системы, ее природу, тогда как вторая выводится из первой через сложную цепочку опосредований и указывает на фиктивное (как бы «наведенное») содержание действительно существующих превращенных форм - определенных функциональных зависимостей в соотношении спроса, предложения и т.п. Соответственно марксова теория нужна «лишь» для того, чтобы исследовать природу и границы товарной экономики; для анализа функциональных зависимостей спроса и предложения она, действительно, не нужна.

«Изюминка», однако, заключается в том, что нынешний рынок уже подошел к своим границам, и для того, чтобы понять, кто, как и почему действительно определяет не столько цены, сколько закономерности эволюции современного рынка, нужно анализировать, прежде всего, его сущность. И вот здесь оказывается востребован марксистский анализ проблем обособленности производителей (которая подрывается «рыночной властью» ТНК), типа и природы новой сетевой модели разделения труда и много, много другого - но это уже предмет совсем другого текста.

3.4. Товарное производство: противоречия и пределы в XXI веке

(«рыночноцентрическая» экономическая теория устарела)

В экономической теории, особенно неоклассической, но отчасти даже и марксистской, к сожалению, широко распространен вне-исторический взгляд на рынок как некий универсальный механизм эффективной аллокации ресурсов, являющийся социально-нейтральным и адекватным «естественной» природе человека как эгоиста.

В то же время всякий знаток диалектико-материалистического, исторического метода марксизма хорошо знает, что к числу основных его достижений относится, в частности, системное, исторически конкретное понимание экономики с акцентом на качественной специфике ее этапов.

Ныне, в начале XXI века, переживая глубинные социально-экономические трансформации, нам особенно важно использовать этот методологический подход.

В этой связи нам представляется особенно актуальным аргументировать в предлагаемом ниже тексте следующие три тезиса.

Первый. В современной экономической теории, в тои числе, в значительной степени и гетеродоксальной, доминирует рыночноцентрическая модель. Эта модель не только устарела, но и тормозит развитие экономической науки.

Второй. Т.н. «рынок» - а на марксистском языке мы бы строго назвали это системой отношений товарного производства - за последние десятилетия существенно изменился по сравнению не только с рынком эпохи свободной конкуренции и его модификациями в эпоху подрыва этой свободы в условиях империализма, но и с социально-ограниченным, регулируемым рынком второй половины ХХ века. Новый век делает все более актуальной проблему развития тотального корпоративно-сетевого рынка.

Третий. Рыночные отношения тормозят развитие «экономики знаний»; более того, в неоэкономике наблюдается обратно-пропорциональная зависимость меры креативности деятельности и ее коммерциализации. Господство же рыночного фундаментализма в современных развитых экономических системах приводит к приоритетному развитию превращенных форм творческой деятельности (от финансовых спекуляций до масс-культуры).

Проблемы преодоления «рыночноцентрической» модели экономической теории

Господствующая в настоящее время в мире и в России экономическая теория, при всём многообразии её течений, обладает (если мы на время оставим в стороне ныне пока непопулярный марксизм и близкие к нему школы) неким удивительным свойством: для монетаристов и кейнсианцев, неоинституционалистов и дирижистов - практически для всех них (равно как и отображающих эти теории учебники) центром теоретического мироздания является Его Величество Рынок. В самом деле, посмотрев на любой учебник economics'а (разве что за исключением некоторых отечественных, написанных экс-марксистами), мы сразу же заметим, как там характеристики экономики вообще практически без каких-либо оговорок превращаются в характеристики рынка: наличие спроса и предложения, денег, капитала, «бюджетных ограничений», прибыли ниоткуда не выводится, иная экономика если и упоминается, то как некоторое исключение, экономические цели и мотивы по сути сводятся к денежным - перечень легко продолжить.

При этом сей факт - сведение экономики к рынку - одновременно и не замечается, и не подвергается сомнению (и здесь, как мы покажем ниже, нет парадокса). То есть, конечно же, если Вы спросите экс-советского политэконома, когда-то неплохо, а то и блестяще знавшего марксизм, тождественны ли понятия «экономика» и «рынок», он, скорее всего, вспомнит, что нет. Может быть, ещё немного подумав, даже добавит (блистая некогда имевшем место проникновением в тайны экономических и экономико-философских рукописей К. Маркса), что при том именно рыночно-капиталистическая система есть наиболее развитый вид «экономической общественной формации». Но если этот вопрос не ставить...

практические и методологические

причины «рыночноцентризма»

По-видимому, читатель уже догадался, что авторы рано или поздно должны будут использовать параллель с Птолемеевской геоцентрической моделью вселенной. В самом деле, давайте задумаемся, почему вплоть до XV-XVII веков (а в России для большинства неграмотного населения аж до начала XX века) геоцентрическая модель оставалась абсолютно господствующей? Потому, что её противников отправляли на костёр? Да, и это правда, но решение проблемы лежит в другой плоскости: для феодальной (основанной на натуральном хозяйстве и крепостничестве) экономики, сословно-иерархической «политики» и догматически религиозной духовной жизни любая иная теория мироустройства была (1) не нужна и (2) опасна (опасна угрозой теоретической критики сложившегося миропорядка, являющейся, как правило, прологом практического изменения последнего). Именно практика той эпохи, требовавшая локальной, привязанной к общине-поместью-приходу, замкнутой, движущейся в рамках природного цикла, традиционной жизни, превращала [ложную] птолемеевскую модель в необходимую и достаточную теоретическую предпосылку тогдашнего мира, а [истинную] систему Коперника-Галилея-Бруно делала ненужной и опасной. Однако гелиоцентрическая теория, наука и истина были нужны для иной практики - практики разрушения феодально-замкнутого социально-экономического пространства, кругового социально-экономического времени, тоталитарно-догматической идеологии...

Конечно, аналогия - не доказательство, но она вполне может послужить прологом и иллюстрацией к доказательству.

В принципе сходная ситуация вновь наблюдается сегодня в экономической теории. Вновь - ибо XXI век повторяет (причём во многом в фарсовом виде) ситуацию казавшегося всеобщим и вечным господства рыночно-буржуазного строя позапрошлого столетия. Тогда для окончательной победы, а сейчас для самосохранения и консервации этой системы была не нужна и опасна всякая иная, кроме «рыночноцентрической», экономическая теория.

Во-первых, для экономических субъектов, практически (а не только идейно) сращенных с рыночной системой (некритично подчинённых товарному, денежному и т.п. фетишизму), иная теория и не нужна. Их практическая экономическая жизнь сведена к выбору решений, где критерием является максимизация денежного богатства и его производных в кратко- или долгосрочном периоде и, соответственно, им нужна чётко привязанная к этим практическим задачам наука. И «рыночноцентрическая» теория в принципе справляется с решением этих задач.

Более того, во-вторых, эта теория оберегает этих субъектов от любых лишних, опасно критических постановок и вопросов, указывающих на наличие других, не рыночных миров. Она теоретически «доказывает» (как это в своё время делали отцы церкви, защищая постулаты Птолемея), что иного мира нет, вроде бы как бы и не было (раз уж о не-рыночном производстве, распределении и потреблении упорно «забывает» теория, то простым смертным и подавно о них знать не следует) и уж точно никогда не будет. Аминь.

Наконец, в-третьих, любая теоретическая школа, указывающая на то, что рынок не есть единственно-возможное устройство жизни, опасна, как была опасна в своё время гелиоцентрическая модель строения вселенной: и в том, и в другом случае правящие силы отторгают вредное для них знание (правда, критиков рыночноцентрической парадигмы пока еще - тьфу-тьфу-тьфу - не тащат на костер). Для сохранения господства глобальной гегемонии капитала и «рыночного фундаментализма» (термин Дж. Сороса) опасна активная пропаганда теоретических представлений, показывающих, что рынок (как экономическая система, обслуживающая большую часть трансакций большей части человечества) окончательно победил только в… конце XIX века - начале XX века. До этого же человечество много столетий мучительно пыталось перейти к рынку и капиталу, заплатив за это ценой кровопролитнейших революций и войн (чего стоит хотя бы самая кровавая война XIX века - между Севером и Югом в США, да и Первую мировую войну явно не большевики развязали), колониального угнетения и т.п. (В скобках замечу: экономикс вообще «видит» только развитые системы, а то и вообще исключительно американскую экономику, оставляя на долю особых дисциплин, лежащих «по ту сторону» собственно экономической теории, - компаративистики и экономики развития - хозяйственную жизнь 4/5 человечества).

Еще более опасен тривиальный вопрос: если рынок есть особая форма координации, одна из многих исторически существовавших форм распределения ресурсов, если он когда-то (как господствующая форма - всего лишь сто-двести лет назад) возник, то это означает, что рыночная экономика - не более, чем исторически ограниченная, имеющая не только начало, но и конец, экономическая система? И уж совсем вредоносным станет серьезный теоретический анализ (к тому же анализ самокритичный, указывающий на собственные ошибки и грехи апологетики) реальных ростков реальных пострыночных и посткапиталистических отношений.

Этот анализ опасен не только тем, что пробуждает излишнюю (для подчинённых без остатка рынку мещанина-потребителя и мещанина-бизнесмена) пытливость ума и вредные вопросы, но, прежде всего тем, что показывает:

●историчность рыночной экономики как системы, когда-то возникшей и - как все исторические системы - когда-то долженствующий перерасти в другую экономическую систему (возможно, если следовать букве и духу марксизма, составляющей «всего лишь» базис для постэкономического «царства свободы»);

●реальные противоречия рыночно-капиталистической экономики, обусловливающие возможность и необходимость её заката;

●различие между видимостными механизмами её функционирования и лежащими в их основе (и скрытыми превращёнными формами так, как хороший макияж и модные одежды скрывают действительный возраст и вид женщины) существенными чертами товарных отношений и капитала;

●ростки и элементы реальных не-рыночных (в том числе и пост-рыночных) отношений в мировой экономике;

●теоретические модели, объясняющие кто, как и почему может и будет способствовать рождению новых, идущих на смену рынку и капиталу, отношений.

И поскольку такие теоретические построения опасны, постольку их можно и должно (с точки зрения адептов «рыночноцентрической» модели) не замечать как несуществующие или объявлять маргинальными (что не лишено своеобразных оснований - Коперник и Галилей 500 лет назад и в самом деле были «маргиналами»), а в случае невозможности этого - объявлять ложными. Если же и это не удаётся, то можно переходить и к административно-политическим методам (в демократических странах последние, как правило, используются редко и осторожно).

И если вопросы замалчивания и административно-политического давления выходят за рамки данной статьи, то вопросы априорной ложности не «рыночноцентричной» теории могут и должны быть нашим предметом.

Мы не случайно выше написали «априорно»: доказательств по сути дела нет, за исключением попыток критики марксистской теории товара и капитала. Никто, собственно, и не пытался доказать, что (1) не было до-рыночных отношений производства, распределения и потребления ресурсов, что (2) сегодня нет пострыночных отношений и (3) завтра невозможно господствующее распространение последних.

По-видимому, легко предположить, что первый тезис никто оспаривать не станет. Впрочем, и здесь возможны некоторые возражения. Зато положения (2) и (3) вызовут, как минимум, удивление, а то и жёсткое отторжение вкупе с обвинением в догматической старомодности и приверженности отвергнутым всем цивилизованным миром пережиткам «коммунизма» (еретики, в общем…).

до-рыночные экономические отношения как феномены практики и предмет теории

Начнём наш анализ с материи, наиболее близкой и понятной читателю - до-рыночных экономических отношений. Эмпирически они хорошо знакомы большинству экономистов, хотя на них не принято обращать внимание. В самом деле, такие способы связи производителя и потребителя (координации, аллокации ресурсов), как натуральное хозяйство и различные формы обмена деятельностью в общине (кооперация и разделение труда, дарение, пожертвование и т.п.), бартер (переходное к товарообмену отношение, насилие (в частности, войны, грабежи и т.п.) как способ перераспределения ресурсов хорошо известны. Хорошо известны и такие формы присвоения богатства (труда и его продуктов, человека, земли) и его отчуждения, как азиатская деспотия, рабство, крепостничество и иные разновидности того, что К. Маркс назвал личной зависимостью. Наконец, феномен ренты как особого способа получения дохода, производного от этих способов присвоения (хотя и не только от них) вообще очевиден, а неоинституционализм «поиск ренты» числит среди и ныне существующих способов координации. Несколько менее известны законы воспроизводства добуржуазных отношений («азиатский цикл» и др.), но их несколько меньшая известность не означает их отсутствия.

Перечень можно было бы продолжить, но главное читателю, видимо, уже понятно. Гораздо важнее прокомментировать некоторые возможные возражения.

В этой связи необходимы две ремарки.

Первая. Профессиональному исследователю хорошо известно, что в дорыночных системах экономические отношения были синкретично сращены с традицией, отношениями насилия и другими социально-волевыми формами («внеэкономическое принуждение», личная зависимость и т. п.). Эта сращенность не означает, однако, того, что эти отношения не складывались и по поводу производства, распределения и потребления; что они не обеспечивали и определённое распределение ресурсов; что с ними не были связаны особые мотивы, цели и производства. По-видимому, здесь экономист должен возразить, что эти цели и мотивы являются не экономическими, так как их субъекты стремились не к максимизации прибыли, денег. Но мы о том и пишем, что экономику нельзя сводить исключительно к товарно-денежным отношениям. Увеличение количества лично зависимых работников, земельных угодий, ренты и т. п. было (и остаётся) частью процесса воспроизводства, т. е. экономической жизни в широком смысле слова.

Вторая ремарка. Да, скажут наши оппоненты, когда-то действительно существовали не-рыночные формы организации производства и распределения, но это далёкое прошлое и сия проблематика не актуальна для современной экономической теории. Здесь автору уже можно возликовать: указывая на неактуальность исследования до-рыночных экономических отношений, вы тем самым признаёте их существование, следовательно (NB!), вы признаёте тот факт, что рынок и товарные отношения исторически ограничены, что они когда-то возникли и потому не могут быть квалифицированы как «естественные». Соответственно, не может быть квалифицирован как «естественный», не отделимый от человеческой природы интерес к максимизации денег (у труда и производства, следовательно, могут быть другие цели и мотивы) и т. п.

Грамотный экономист-теоретик, знакомый с историей экономики и экономической мысли, скажет, что всё это - очевидно. Да, согласимся мы: это очевидно. Но при этом позволим себе вопрос: почему же тогда во всех учебниках economics эта очевидность игнорируется и, более того, в неявной форме читателю навязывается нечто прямо противоположное?

А теперь к вопросу об актуальности исследования до-рыночных экономических отношений.

Во-первых, как мы уже заметили выше, человечество тысячелетиями осуществляло производство в условиях, когда рынок был лишь периферией хозяйственной деятельности. Рынок стал господствующей в мировом масштабе формой производства и распределения ресурсов в лучшем случае в конце XIX века. Более того, вплоть до середины XX века большая часть производства и распределения в Африке и Азии была сосредоточена в рамках натуральных хозяйств. В России вплоть до начала XX столетия 80 процентов населения (крестьянство) преимущественно было занято натурально-хозяйственной деятельностью. В Европе (за исключением Англии, Франции, Голландии и Бельгии) ещё в XIX веке шла борьба между до-рыночным, полу-феодальным и рыночным (включая рынок труда и капитала - т. е. такой, как его ныне описывают учебники, выдавая за «естественный», т. е. как бы вечный) способами производства и присвоения. Рабочая сила стала по преимуществу товаром во многих странах Европы лишь в конце XIX века (а в России - только в XXI, может быть, станет), а до этого господствовали различные переходные формы. Может ли серьёзная теория игнорировать эти закономерности истории?

Во-вторых, нынешняя экономика, как известно, является глобальной. Но это означает не только рост мировых потоков товаров и капиталов, но и углубление качественных противоречий в мире. В экономике стран 3-го мира, особенно беднейших, где проживает, соответственно, 5 и 1,2 миллиарда жителей Земли и где сосредоточены наиболее жёсткие противоречия современности, до сих пор принципиально важна роль названных выше до-рыночных отношений и переходных форм, соединяющих современный рынок и иные экономические отношения.

В этих странах не просто велико влияние социо-культурных (религия, традиции), т. н. «цивилизационных» факторов на экономику. Противоречия глобализации и внутренние противоречия приводят к тому, что в мусульманских (но не только) странах в XXI веке вновь (NB!) начинают складываться элементы новой (возможно, переходной) социально-экономической системы. Последняя противоречиво соединяет элементы позднего капитализма и восстанавливаемых реверсивным ходом истории в новом виде отношений натурального хозяйства, общинности, личной зависимости (преимущественно, естественно, в новых, специфических, требующих самого пристального изучения формах), государственно-деспотического, замешанного на традициях и внеэкономическом принуждении (клановом, родовом, тейповом и т. п.) способах присвоения и отчуждения, координации, принятия экономических решений, перераспределения ресурсов.

Все это не означает отсутствия в этом экономическом пространстве рынка и капитала - там, повторю, господствуют переходные отношения, но это означает, что рыночноцентрическая, более того, исключительно рыночная экономическая теория сугубо недостаточна (если вообще продуктивна) для анализа этих развивающихся новых реалий социально-экономической жизни.

В-третьих, так называемые «пост-коммунистические», трансформационные экономики так- же требуют отказа от теоретического рыночного фундаментализма. Дело в том, что здесь (особенно в странах СНГ) в результате попыток насильственной реализации рыночных реформ в условиях, неадекватных технологических (высококонцентрированное производство, переутяжелённая структура экономики и т.п.), социо-культурных, политических и т. п. факторов (а об этом написаны десятки книг и сотни статей) возникла крайне странная экономическая система, имеющая лишь видимость рыночной (и даже капиталистической), но в действительности скрывающей сложно структурированный пласт малоизученных и крайне специфических отношений.

И дело здесь не только в том, что в результате перехода от плана к якобы рынку в СНГ быстрее всего в массовых масштабах стали расти до-рыночные (до-буржуазные) и полу-рыночные (переходные) отношения - а это и натуральное хозяйство, и «поиск ренты», и личная зависимость во всем многообразии форм власти новой «аристократии» (от боссов организованной преступности - этих полулегальных «баронов» новой России - до новой номенклатуры из лона высших государственных чиновников и сращенных с ними олигархов - «графов», «князей» и «генерал-губернаторов» XXI века).

Дело в том, что основой экономики России и других стран СНГ всё более становятся кланово-корпоративные (номенклатурно-олигархические и зачастую полукриминальные) структуры, имеющие вид «обычных» корпораций, но в сущности представляющих собой сложные переходные формы, включающие не только отношения акционерного капитала и наёмного труда, но и сложные механизмы личной зависимости и внеэкономического принуждения.

Опять же заметим: это далеко не классические феодальные отношения, но это отношения, анализ которых будет малодостоверен (ибо он будет скользить по поверхности) в рамках маркетоцентрической парадигмы.

Более того, маркетоцентрическая парадигма, будучи применена к анализу социально-экономических трансформаций в наших странах (а это господствующий подход, как в отечественной, так и в западной науке), приводит к доминированию телеологического, нормативного подхода, который существенно искажает картину действительных отношений в нашем мире. В самом деле, практически всегда исходят как из аксиомы из того, что в наших странах происходит переход именно к рыночным отношениям. Спорят о том, как быстро он должен осуществляться, какой тип рынка должен быть создан, но, как правило, не задаются вопросом: какие экономические отношения действительно развиваются в России, СНГ и т. п.?

Причины этого достаточно очевидны: эта парадигма в принципе не позволяет увидеть никакого иного выхода, кроме рыночных механизмов, ибо все остальные социально-экономические отношения в крайне поляризованном свете рыночноцентрического mainstream’а просто не видны.

Да, конечно, в мире ныне господствуют рыночные отношения, руководство страны строит рынок и все официальные институты имеют рыночные имена. Но это ещё не означает, что мы на деле движемся исключительно в этом направлении. В СССР и других странах «реального социализма» уже был опыт нормативно-телеологического подхода, когда треть человечества провозгласила социалистическую систему, власти заявили, что мы строим коммунизм, все официальные институты имели социалистические имена, а подавляющее большинство не только граждан, но и учёных (в том числе - западных советологов) были уверены в том, что экономический строй в СССР имеет социалистическую природу. И что же? Ныне очень мало кто из критически мыслящих учёных (кроме догматически-ортодоксальных коммунистов и некоторых динозавров-антикоммунистов) однозначно соглашаются с этой тезой.

Так и ныне mainstream на веру принимает идеолого-политические установки и, исходя из них, более чем предвзято ищет им подтверждения на практике. И методология «рыночноцентризма» для этого нормативно-телеологического подхода крайне полезна и, более того, необходима.

Между тем, реальная экономическая жизнь трансформационных экономик много сложнее и «рынок» (да и то крайне специфический) есть лишь один из многих сложно структурированных пластов нашего экономического пространства.

Возвращаясь к проблеме не-рыночных отношений в современной мировой экономике, замечу, что, в-четвёртых, капитал развитых стран - транснациональных корпораций и других глобальных игроков на полях мировой экономики (НАТО, ВТО, МВФ и т. п.) - включает в свой арсенал широкий спектр не-рыночных (во всяком случае, в классическом смысле economics'а) методов власти и подчинения работников и клиентов, не описываемых на стандартном «маркетологическом» языке.

существуют ли пострыночные

экономические отношения?

И всё же главное для автора в данном случае - подчеркнем - это не столько доказательство актуальности изучения до-рыночных отношений (они, согласимся с оппонентами, ныне составляют весьма важную, но не основную часть экономического пространства), сколько иной, уже предложенный выше в качестве гипотезы, а ныне в меру сил объяснённый вывод: рынок (как его трактует economics, т. е., повторю, в единстве рынков товаров, капиталов, труда) есть исторически ограниченная, относительно недавно ставшая господствующей в мире, экономическая система. Это доказывает, в частности, долгое существование и сохранение доныне до-рыночных экономических отношений.

Но если это так, то тогда вполне логичным выглядит утверждение, что рынок как исторически ограниченная экономическая система имеет не только своё начало, но и свой конец. Иными словами, перед нами встаёт вопрос: существуют ли в современной экономике ростки пострыночных отношений, приходящих на смену товарным отношениям по мере исчерпания ими своего потенциала мощного стимула и формы развития технологий и роста производительности? Существуют ли потенциальные пострыночные (более того, посткапиталистические) способы координации, присвоения, распределения и воспроизводства и если да, то каковы реально существующие ростки этих отношений?

Анализ проблем пострыночной экономики начнём с фиксации простейшей связи: по мере обострения противоречий классической, развитой рыночной экономики (Первая мировая война, Великая депрессия и т. д.) в экономической науке даже в рамках mainstream возник тезис о «провалах рынка» - тех экономических (в широком смысле слова, выходя за рамки сведения экономики к обмену товаров и денег, что, кстати, вынужденно, но не замечая [NB!], делает здесь economics) функциях, которые рынок не может выполнить или выполняет с большими потерями для общества, Человека и природы (NB! Здесь опять «контрабандно» в экономическую теорию вводятся, не оговариваясь, не-рыночные параметры, которые, правда, замазываются применением словечка «экстерналии»).

Не будем пока вдаваться в проблему, какие отношения, как и почему заполняют эти «провалы» (кстати, сам термин весьма сомнителен и прямо указывает на «рыночноцентричность» economics'а: всё, что не рынок - его провал. Как похоже на религиозное мировоззрение: все, кто не христиане - язычники; или наоборот - все, кто не мусульмане - неверные; в любом случае они не более, чем «провал» христианства или ислама). Зафиксируем другую, принципиально важную для нас связь: если (1) «провалы рынка» появились в массовых масштабах на практике (и были, соответственно, отображены в теоретических работах mainstream и даже в учебниках) лишь в условиях «позднего», развитого рынка (мы бы, как марксисты, сказали капитализма, но в данном контексте это не так важно); если они (2) выполняют те функции, которые рынок выполнить эффективно не может; если эти «провалы» (3) лежат, как правило, в областях, наиболее важных для перехода человечества к новому качеству развития (образование, фундаментальная наука, экология, глобальные проблемы, развитие человеческих качеств), то мы можем достаточно обоснованно предположить, что во всех этих случаях речь идёт не о до-, а о пострыночных отношениях, которые могут решать те важнейшие социально-экономические проблемы, которые не может решать рынок и капитал.

А теперь постараемся дать хотя бы краткий перечень тех сфер современной глобальной неоэкономики, для которых характерно развитие и ростков пострыночных) отношений. Это:

●многообразная система экономических функций государства, включающая перераспределение от 30 до 50 процентов ВНП и существеннейшим образом влияющая на образ жизни, решение экологических, гуманитарных и социальных проблем, качество роста и мн. др.;

●нерыночное воздействие на экономику крупных корпоративных структур (включая манипулирование потребностями и потребителями, частичное регулирующие воздействие на цены и мн. др.);

●образование во многом не рыночных «анклавов экономической жизни внутри крупнейших корпоративных структур (особенно ТНК, объемы производства которых сравнимы с объемами ВНП средних государств);

●развитие социально-ответственного (ориентированного не только на рыночные критерии) бизнеса;

●жизнедеятельность «экономики солидарности», включающей, в частности, деятельность «социальных» (ориентированных не извлечение прибыли) предприятий (до 10 процентов рабочей силы Евросоюза);

●экономическую жизнь гражданского общества (внутреннюю, ориентированную на некоммерческие цели и ценности социально-экономическую жизнедеятельность НПО, социальных движений и т.п.);

● систему регулирования экономики со стороны общественных (некоммерческих) организаций, органов местного самоуправления и т.п.;

●экономические процессы в области производства, распределения и использования общедоступных, находящихся в государственной или во всеобщей собственности благ (общедоступные, не являющиесяся частной собственностью информация, культурные, природные и т.п. блага)…

Упомянем также такие важнейшие аспекты, как развитие нерыночных ценностей и стимулов деятельности, кооперации и сотрудничества (а не только конкуренции) как механизмов повышения результативности труда и предпринимательства, выделение творческого труда, свободного времени и неотчужденных социальных отношений (свободная работающая ассоциация) как важнейших слагаемых экономической жизни эпохи рождения постиндустриального общества (эпохи научно-технической революции). Не менее интересны проблемы выделения социально-экономической эффективности (выдвигающей критерий благосостояния и свободного гармоничного развития личности, а не только денежного дохода в качестве соизмеряемого с затратами результата развития), самоуправления и мн. др..

И это лишь очень неполный перечень важнейших из данных сфер. Они весьма различны по своей природе, могут скрывать как прогрессивные, так и регрессивные (с точки зрения такого критерия как свободное всестороннее развитие человека, снятие социального отчуждения) отношения. Но даже этот неполный перечень показывает, что пост-рыночные отношения существуют и они гораздо шире и глубже, нежели государственное воздействие на экономику.

Здесь требуется существенная оговорка: безусловно, современная экономическая тоерия признает существование этих феноменов. Но! Она, во-первых, трактует их как «провалы рынка», т.е. (а) исходит из рынка как единственно эффективной экономической системы и тем самым (б) явно и неявно указывает на необходимость максимального сужения этих сфер. Во-вторых, она пытается отобразить экономику этик сфер («Экономика общественного сектора» и т.п.) как некоторую «неполноценно-рыночную», редуцируя ее содержание к рыночно-подобным формам и описывая эти формы при помощи несколько модифицированных традиционных рыночных моделей, резко сужая, а то и извращая содержание происходящих в сфере экономики общественных благ процессов и отношений.

А теперь «забудем» о многообразии пост-рыночных отношений и посмотрим на наиболее часто (что неслучайно) анализируемую сферу - социально-экономическую деятельность государства.

Социально-экономическая деятельность государства как одна из сфер генезиса пост-рыночных отношений

Подчеркнём: отказ от рыночноцентрической парадигмы позволяет взглянуть на эту сферу и показать, что социально-экономическая деятельность государства - это одна из переходных форм, включающих зародыши пострыночных отношений, а именно - сознательного, непосредственно общественного (выражаясь в духе политэкономии социализма, можно было бы сказать - планомерного) способа координации, регулирования пропорций, распределения (аллокации) ресурсов.

Зафиксируем этот принципиально значимый для современной экономической теории (включая теорию рыночной экономики современной эпохи) подход к трактовке государства, его экономической природы и функций. Отказ от «рыночноцентричности» экономической теории и выделение пострыночных отношений позволяет показать, что экономическая деятельность государства - это не вмешательство внешних политических сил в экономику, а рождение нового экономического субъекта новых (нерыночных по своей природе, более того, как было показано выше - пострыночных, компенсирующих «провалы» рынка) экономических отношений. При этом, подчеркнем, функции государства в современной рыночной экономике есть отражение переходных (от рынка, капитализма к новой системе) отношений.

В том и смысл не-рыночноцентрической экономической теории, что она перераспределение ресурсов при помощи государства трактует не как административный процесс, а как объективное экономическое отношение, которое вызвано к жизни современным развитием производительных сил, культуры и мирового сообщества. И это ее достижение сегодня необходимо применить для трактовки государства.

Мы готовы поспорить, что без отказа от маркетоцентричности сегодня невозможно раскрыть целостную модель экономических функций государства в развитой рыночной экономике, что любой учебник экономикс систему экономических функций государства трактует на порядок более примитивно и менее системно, чем это позволяет сделать акцент на наличии пострыночных отношений. Сравните, как описаны «провалы» рынка в этих учебниках и как это может быть сделано с использованием такого подхода. В новом издании учебника теории социально-экономических трансформаций мы предложили такую схему и сейчас отметим лишь некоторые ее крупные блоки. В основу систематизации этих блоков положим основные параметры структуры экономической системы, выделенные нами ранее (кстати, то же опираясь на не-рыночноцентрический подход).

Так, отношения координации (напомним, что их видами являются натуральное, товарное и плановое хозяйство) предполагают наличие определенных функций государства (ниже дается минимальный перечень таких функций) по формированию пропорций в экономике, рамок и правил отношений обмена и трансфертов, нормативов качества и правил ценообразования. По всем этим параметрам в современной рыночной экономике государство ведет определенную деятельность. Это (1) прямое (государственный заказ, инвестиции, закупки, направленные, например, на развитие ВПК или фундаментальной науки, аэрокосмических программ и т.п.) и косвенное (налоговые или таможенные льготы, дешевые кредиты и т.п. средства структурной политики) регулирование пропорций; (2) нормативы качества почти на все виды сельскохозяйственной продукции и продуктов питания, нормативы безопасности бытовой техники и мн. др.; (3) государственное регулирование цен и правил ценообразования (являющееся обычным для многих видов цен и тарифов, причем не только на продукцию и услуги естественных монопоолий); (4) определение правил и механизмов взаимодействия рыночных агентов в широком диапазоне - от правил торговли до антимонопольного законодательства (это один из подвидов более многообразной функции регулирования институтов) и многое другое.

Отношения присвоения и весь комплекс оформляющих современную экономику отношений собственности предполагают необходимость политико-экономического исследования, во-первых, государственной собственности. О ней как особой сфере экономических отношений, а не просто «провале рынка» экономикс как таковой тоже предпочитает не распространяться. Между тем за формой государственной собственности скрывается область новых экономических отношений, возникающая там и тогда, где и когда государство действует не как особый «сверх-капитал», а как действительный представитель общенациональных интересов. Кстати, выделение этих экономических интересов и их реального экономического содержания как самостоятельной экономической проблемы, а не очередного «провала» тоже невозможно без отказа от «рыночноцентричности». Отсюда вытекает и исследование, во-вторых, функций государства по охране прав собственности (здесь поле неоинституционализма, и это в основном «рыночные» функции государства). В-третьих, необходимо исследовать также и включение государства в регулирование распределения прав собственности, в том числе в связи с проблемами распределения экономических правомочий в отношениях между государством и фирмой. Ведь ныне государство существенно ограничивает права частного собственника в области распоряжения его собственным имуществом - этот факт отображается в специальных исследованиях, но теоретически не оценивается. Наконец, требует изучения, в четвертых, регулирование деятельности по использованию такого государственного имущества, как земля, недра, культурные ценности и т.п. блага, значительная часть которых находится в государственной собственности разных уровней; в-пятых, поддержка малого бизнеса (как известно в условиях нынешней конкуренции этот тип собственности не может выжить без поддержки государства); в-шестых, содействие демократизации отношений собственности (например, планы ESOP в США и Западной Европе), и многое другое.

Блок социальных параметров экономики выявит огромный пласт отношений по сознательному регулированию (1) трудовых отношений, отношений труда и капитала (от социальных норм до трехсторонних коллективных договоров), а также (2) занятости (не только пособия по безработице, но структурная политика и стимулирование занятости в современных секторах, общественные работы), (3) опосредуемые государством пострыночные механизмы распределения, такие как бесплатное общедоступное распределение многих благ (например, бесплатное среднее, а во многих странах - ФРГ и др. - отчасти и высшее образование), социальные трансферты, социально-гарантируемый минимум, прогрессивное ограничение сверхвысоких доходов и т.п.

Еще более многообразны функции государства в области регулирования отношений воспроизводства и функционирования экономики. В частности, именно здесь «располагается» весь объем функций государства по регулированию макроэкономической динамики (роста и т.п.), финансово-кредитной системы и мн. др. Мы не будем здесь уходить в детали - это не предмет данного текста.

Многие из названных выше механизмов (но не все и не в системе), конечно же, хорошо известны и раскрыты в экономиксе (при том, что любому экономисту-практику они хорошо известны все; экономикс о части из них «забывает», ибо они не вписываются в его теорию). Хотелось бы, однако, сделать в данном случае иной акцент: во всех этих случаях за конкретными экономическими функциями государства скрывается новый пласт экономической реальности - отношения сознательного регулирования экономических процессов в общенациональном (региональном, международном) масштабе.

Эти функции государства качественно отличны от традиционных (акцентируемых экономикс) функций государства как института волевого (не-экономического) поддержания условий функционирования рынка, капиталистической системы хозяйствования (функции по защите прав собственности, регулирования денежного обращения и т.п.). Этот водораздел - отнюдь не теоретическая конструкция. Именно здесь проходит линия, разграничивающая рыночников-либералов и сторонников более широкого, социально-исторического взгляда на экономическую жизнь. Первые стремятся всячески ограничить роль государства исключительно не-экономическими функциями по созданию условий для развития рынка, вторые (некоторые даже не осознавая этого теоретически, наподобие мольеровского героя, не знавшего, что он говорит прозой) стремятся к изучению новых, пострыночных экономических отношений, реализуемых при помощи государства, но не сводимых к деятельности этого института.

Вот почему спор на протяжении десятилетий и в мире, и в России идет не о том, сильное или нет государство нам нужно - сильной может быть и фашистская пиночетовская диктатура, защищающая модель «Чикаго-бойз», - а о том, развивать или нет в экономике новые, пострыночные отношения. Либералы не- случайно столь активно выступают против осуществления государством селективного и антициклического регулирования, развития социальных трансфертов и бесплатного распределения общественных благ - во всем этом они «нутром чуют» действительно угрожающие всевластию рынка и капитала зародыши новых социально-экономических отношений.

Кроме того, вспомним, что пострыночные отношения отнюдь не сводятся к экономическим функциям государства.

А сейчас сформулируем обоснованный (в меру наших сил) вывод. В современной капиталистической экономике происходит развитие государственного и социального (сознательного, централизованного, во многом планового) регулирования, экологических, социальных, гуманитарных норм, рост роли некоммерческих организаций, общественной собственности во всем многообразии ее форм, передача общественным (не-частным, некоммерческим структурам) ряда прав собственности даже на предприятия рыночного сектора (контроль, ограничения и т.п., находящиеся в руках государства, профсоюзов и неправительственных организаций), развитие производства, распределения и использования общественных благ (в том числе, наиболее значимого для постиндустриального общества ресурса - культурных ценностей, фундаментальных знаний, базовых «человеческих качеств») и т.п. Если совокупность всех подобных явлений есть «провалы рынка» (термин неоклассики; мы бы сказали - рынка и капитала), то…

То эти феномены можно и должно считать ростками именно пострыночных и посткапиталистических отношений. Намеренно повторим аргументацию: все названные феномены явно нельзя причислить к до-рыночным, до-капиталистическим (рабовладельческим, феодальным) экономическим феноменам. Они стали массовым явлением и научной проблемой главным образом на этапе позднего капитализма, развитого рынка и являются сферами, где рынок уже не эффективен (с точки зрения новых - социальных, гуманитарных, экологических и т.п. критериев). Сследовательно, это более развитые, более прогрессивные (с точки зрения названных выше новых критериев, обретающих все большую актуальность по мере движения к постиндустриальному обществу), чем рынок, т. е. пострыночные отношения.

Вот почему мы беремся утверждать, что в сегодняшней мировой экономике существуют переходные формы к пострыночным посткапиталистическим отношениям в области координации, собственности, распределения доходов, воспроизводства, мотивации и т.д. Для понимания этих механизмов объективно необходим отказ от маркетоцентрической парадигмы экономической теории, иначе все эти растущие и развивающиеся формы, которым принадлежит будущее, так и останутся на периферии теории и будут трактоваться как исключение из «правил», хотя на самом деле именно переходные к пострыночным отношения и составляют новый mainstream социально-экономического развития.

* * *

Подведем некоторые итоги нашего анализа господствующей ныне рыночночноцентрической парадигмы. Как мы постарались показать выше, это отнюдь не случайно возникшая и не безобидная форма, господствующая до сих пор в экономической теории, но постепенно изживающая себя и теоретически всё менее плодотворная. Более того, это парадигма, (1) существенно затрудняющая понимание действительных закономерностей исторического развития экономических систем; (2) не позволяющая увидеть широкий круг сохраняющихся и возрождающихся вновь до-рыночных и переходных к рынку отношений; (3) ограниченно до неадекватности трактующая возникающие пост-рыночные отношения исключительно как «провалы рынка»; (4) провоцирующая телеологический нормативный подход к проблемам трансформаций в российской и других переходных экономиках и, наконец, (5) опасная в своей воинствующей, империалистической тяге к всеобщему и тотальному господству.

Было бы, однако, неправомерным считать, что нынешнее глобальное сообщество уже далеко ушло по пути генезиса пост-рыночных отношений. Тенденции рождения нового социального качества лишь пробивают себе дорогу, и скорее всего в XXI столетии мы будем находиться в основном в переходном периоде - периоде нелинейного генезиса «царства свободы». При этом в ближайшем будущем человечество будет по-прежнему оставаться в рамках капиталистической системы, но уже прошедшей через ряд этапов своего самоотрицания, находящейся в процессе длительного и противоречивого «заката», ознаменовавшегося ныне глобальной гегемонией корпоративного капитала.

При этом мы хотели бы подчеркнуть неслучайное совпадение во времени и в пространстве двух процессов: самоотрицания капитала и «заката» царства экономической необходимости как целого. Самоотрицание капитализма и «царства необходимости» есть не просто совпадающие, но единые процессы, ибо капитал есть важная и наиболее совершенная (а значит, и наиболее мощная) на данный момент форма мира отчуждения.

Важнейшим компонентом капитализма нового века становится в значительной мере изменившаяся система отноешний товарного производства

Тотальный корпоративно-сетевой рынок («рынок паутин»)

Пройдя по спирали виток «отрицания отрицания» своей эволюции (товарное производство как генезис капитала - развитый промышленный капитализм - империализм и последующие стадии заката), капитал в конце ХХ - начале XXI века начал процесс восстановления подорванной социал-реформистским периодом всеобщей власти рынка как господствующей формы координации и аллокации ресурсов. Но это восстановление происходит на новой основе - на основе информационных технологий, достижений предшествующей эволюции капитала, кризиса «социализма», глобализации... Потому оно имеет новое содержание. Следовательно, современная эпоха - это «восстановление» всевластия не просто капиталистического рынка, а некоторого нового вида последнего.

Корпоративный капитал эпохи глобализации существенно видоизменяет все основные черты товарных отношений, генерируя процесс становления тотального рынка. Тотальный рынок на эмпирическом уровне оказался достаточно хорошо заметен именно в конце XX века, когда неолиберальная практика и идеология дошли в своей экспансии до рубежа так называемого «рыночного фундаментализма», который посчитал основной угрозой «открытому обществу» даже такой адепт господства капитала, как Дж. Сорос, выпустивший после серии финансовых потрясений конца 90-х книгу с неосталинистским названием «Кризис глобального капитализма». Существеннейшая черта этого нового качества рынка - завершение начавшегося с эпохой монополистического капитала перехода к рынку, где господствует не покупатель, а тот, кто навязывает ему определенную систему потребностей, а именно - корпоративный капитал. Именно он сознательно манипулирует остальными агентами рынка, будь то домохозяйства или мелкие производители.

Самое главное изменение в природе общественного разделения труда, характерное для современного тотального рынка, связано с развитием глобального обобществления и информационных технологий. На место подвижной и гибкой атомарной структуры (отдельные производители и их связи) приходит вязкая и аморфная структура, образующаяся как взаимоналожение различных сетей-паутин. Так возникает своего рода тотальный рынок сетей, где место отдельных единиц занимают аморфные, врастающие друг в друга сети, причем действующие в большинстве случаев либо вне материального производства, либо в пограничных областях. Это различного рода масс-медийные, информационные, энергетические, транспортные, финансовые и т.п. системы. Но наиболее близким по своей технологической природе для корпоративно-сетевого рынка становится так называемое «сетевое предприятие», где единая система информации и стандартов соединяет в единую цепочку производства «точно вовремя» и для конкретного потребителя тысячи звеньев.

Они принципиально отличны по своим признакам от обычных индустриальных звеньев общественного разделения труда, ибо (1) связаны с генезисом постиндустриальных технологий; (2) подвижны, аморфны, слабо привязаны к определенному «месту» (в отраслевом, территориальном и т.п. плане); (3) потенциально, а в ряде случаев - Интернет и т.п. - реально, всемирны и разомкнуты; (4) неопределенно-велики и постоянно изменяют свои масштабы (растут, пульсируют)… Перечень легко продолжить.

Если использовать некие образы, то этот рынок можно сравнить с совокупностью мощных паутин или полей притяжения, центрами формирования которых (генераторами поля, «пауками») являются крупнейшие корпоративные капиталы, агенты глобализации (подробнее о них - в конце этого текста), прежде всего - ТНК. Так складывается тотальный корпоративно-сетевой рынок - рынок паутин.

Социально-экономическая природа «поля зависимости», генерируемого крупнейшими корпоративными капиталами, состоит в мультипликации эффекта «неполной планомерности» (рождаемой всяким капиталом-монополией и известной с конца XIX - начала XX века) на основе (1) развития обобществления производства до образования новой, «сетевой» системы разделения и интеграции труда в глобальных масштабах; (2) снятия достижений социал-реформизма и превращения корпоративных сетей в квази-государства, распространяющие контроль и регулирование («неполная планомерность») не только на параметры рынка (цены, объемы закупок/реализации и т.п.), но и на социально-институциональные параметры экономической жизни (то, что мы назвали бы «правилами игры»); (3) включения методов неэкономического воздействия - от современных методов социально-психологического давления при помощи mass media и.т.п. с целью создания такой общественной атмосферы, где «поле» их власти распространяется максимально легко и эффективно (формирование установок социально-пассивного поведения потребителя, клиента, «профессионала», например), до старых методов прямого насилия по отношению к «непослушным» объектам (вплоть до «асфальтирования» целых государств).

Более того, можно сделать вывод, что в той мере, в какой развит тотальный корпоративно-сетевой рынок, в этой мере крупнейшие капиталистические корпорации-сети как бы «выпадают» из-под общественных ограничений, уходят от контроля государства, профсоюзов и других институтов гражданского общества; нарушают «правила игры», разрушая достижения социал-реформистского периода.

В то же время здесь обнаруживается внутреннее противоречие тотального рынка. С одной стороны, он формируется как взаимонакопление «полей зависимости», регулирующих воздействий корпоративных структур. С другой стороны, борьба и взаимодействие корпоративных структур в целом является стихийным и неподконтрольным никому (ни корпорациям, ни государствам) процессом. Его параметры, как будет показано ниже, определяются прежде всего стихийно формирующимся финансовым рынком и глобальными процессами.

Все это воссоздает видимость восстановления свободного равноправного рынка. Эта видимость скрывает иную суть тотального рынка - контрактно-блатного (термины введены в США) по форме, корпоративно-сетевого по содержанию рынка. Это система, где победителям достается все (winner-takes-all market).

Естественно, что в эпоху заката «царства экономической необходимости» и обострения вызываемых этим процессом глобальных проблем неомаркетизация не может не приводить к фундаментальным противоречиям. Важнейшее из них воспроизводит на новом этапе антагонизм эпохи империализма: необходимость сознательного, исходящего из интересов социума в целом (а это значит и Природы, и Человека как родового существа) решения существенно углубившегося (по сравнению с началом века) комплекса глобальных проблем - с одной стороны; способности этой системы в целом в лучшем случае на время законсервировать проблемы, в долговременном плане лишь усугубляя их, - с другой.

Не менее глубокими оказываются и противоречия рынка - с одной стороны, возникающей креатосферы - с другой.

Генезис креатосферы: противоречия и пределы рыночной системы.

Не только развитие пост-рыночных экономических отношений, но и качественные изменения в основах материального производства, переход к обществу, лежащему «по ту сторону» последнего (К.Маркс), создают существенные ограничения для развития товарных отношений. Более того, они отрицают собственные основы развития последних, как бы мы их не толковали: то ли в духе economics (как мир массового производства ограниченных, но стандартных ресурсов при неограниченных потребностях экономического человека) или в рамках марксистской парадигмы (производство обособленных производителей в условиях общественного разделения труда).

В любом случае речь идёт о развитии нового качества общественной деятельности. Оно, как мы показали в серии названных выше публикаций, состоит в росте доли и роли творческой деятельности, лежащей «по ту сторону» материального производства, использующей и создающей неограниченные «ресурсы» - знания и иные феномены культуры, которые можно лишь распредмечивать, но нельзя потреблять. Это мир, в котором «пирог» подлежащих «потреблению» (здесь следовало бы сказать - освоению) благ не ограничен. Более того, природа этого «пирога» - мира культуры (креатосферы) такова, что он растёт и развивается по мере его «поедания»: чем больше «едоков» и чем активнее и больше они едят, тем больше «пирог» - такова фундаментальная закономерность этого мира. Причина, повторим, проста: творческая деятельность - это не потребление ограниченных материальных ресурсов, а распредмечивание феноменов культуры (например, знаний). И если Эйнштейн ест «пирог» знаний, «испечённый» Ньютоном, то суммарное количество знаний увеличивается, «пирог» растёт...

И это только упрощенная иллюстрация к тем качественным изменениям, которые происходят в процессе развития творческой деятельности, лежащей «по ту сторону» материального производства. А теперь посмотрим на эту проблему строже.

Как мы уже заметили, ценность культурного феномена тем выше, чем большее количество других лиц вступает в диалог с вами, вашей деятельностью и ее результатом, использует их для своего развития, для своей творческой деятельности. Для нас существенно, что механизм общественного признания результата творчества, опредмеченного в некотором материальном носителе, может быть реализован лишь через диалог его участников, т.е. лишь в процессе сотворчества.

Что же касается другого результата творчества - саморазвития субъекта этой деятельности, то здесь индивидуальная оценка, самооценка находится в диалектическом единстве с социальнм признанием. Если человек - субъект творческой деятельности - сам развивается в деятельности, то он сам и является ценностью. Самоудовлетворенность от этого саморазвития, подтверждаемая другими личностями, вступающими с вами в диалог, и есть способ социального признания этого результата, ибо свободное развитие личности каждого и есть высшая ценность такого социума. Вступая в диалог с другой личностью, вы лишь подтверждаете его общественную значимость, «доказывая» тем самым, что его творческая деятельность была не случайной, что он, как личность, как «человек культурный», действительно целен и достоин общения. Замечу: последние тезисы касаются любой творческой деятельности, в том числе воспитательной и образовательной.

Продолжим наши размышления. Рыночная экономика предполагает обмен эквивалентов при взаимном отчуждении результатов труда. Развитие со-творчества приводит к появлению странного феномена, когда вы можете получить в процессе взаимодействия, обмена деятельностью продукт труда своего контрагента, не теряя при этом своего продукта. Обмен такими благами или даже информационными продуктами (но не товарами!) приводит к тому, что вы как бы мультиплицируете результат, вступая в диалог со своим контрагентом или созданной им ценностью. При этом вы не потребляете, не уничтожаете ни материальный носитель, ни саму ценность (например, можно многократно читать одну и ту же книгу, используя содержащиеся в ней знания для самых разных видов деятельности).

Такой обмен деятельностью становится закономерностью мира, лежащего по ту сторону материального производства. На смену эквивалентному (в среднем) обмену приходит новый феномен - распределение издержек: чем больше круг лиц, заинтересованных в использовании данного феномена культуры для распредмечивания, тем ниже удельные издержки на ее создание (за вычетом затрат на тиражирование материальных носителей).

Например, издержки на создание новой компьютерной программы могут быть равномерно распределены между всеми ее пользователями. Чем больше число таких пользователей, тем ниже цена программы на каждого из них (за вычетом цены носителя).

Тем самым отрицается один из фундаментальных законов рынка - закон стоимости (в области явления - фиксируемая и economics связь: чем выше спрос, тем выше цена). Для мира со-творчества (креатосферы) характерна иная связь: чем большее количество пользователей заинтересовано в распредмечивании созданного вами феномена культуры, тем ниже удельные издержки на ее создание, которые должен компенсировать каждый пользователь.

Противоположность ценностных оценок рыночного мира и мира культурных ценностей оказывается абсолютно очевидной. В рыночном мире рост спроса на продукт вызывает увеличение его цены. В мире культурных ценностей повышение ценности вашего продукта приводит к тому, что его себестоимость для пользователя снижается, в пределе стремится к нулю.

Продолжим наш анализ некоторых закономерностей, характеризующих противоположность товарного производства и возникающей креатосферы, в частности, противоположность механизмов рыночного отчуждения товаров и опредмечивания/распредмечивания мира культуры.

Обратимся к относительно частной закономерности, характеризующей противоречие в развитии частной собственности и конкуренции в мире креатосферы. Эта связь выглядит, на первый взгляд, достаточно спорно, но она легко выводится из предыдущего анализа. Коротко она может быть сформулирована так: чем полнее и завершеннее система прав частной собственности на культурное благо (например, новую технологию), тем меньше возможности конкуренции на данном конкретном рынке.

Поясню эту связь на простейшем примере. Предположим, что г-н Н. изобрел лекарство от рака. Если он запатентовал это изобретение на неограниченный срок, т.е. если он обладает абсолютной частной собственностью (подобной, скажем, частной собственности на машину) на этот продукт, то вплоть до того момента, как объект его собственности «износится» (в нашем случае - его know how устареет), данное лекарство полностью выпадает из сферы конкуренции: никто кроме г-на Н. не имеет право его производить (напомню: всякий продукт подлинно творческой деятельности уникален и единственен по определению). Следовательно, конкуренции здесь не может быть вообще. Противоположный предельный случай - абсолютно свободной конкуренции бесконечно большого (в пределе) числа фирм, производящих данное лекарство, - возможен, как легко догадаться, лишь в том случае, если вообще никто не обладает частной собственностью на данное культурное благо (патент не является объектом частной собственности, он лишь фиксирует приоритет г-на Н. как изобретателя, удовлетворяя его честолюбие, но не принося ренты).

Следовательно, предположив (в пределе) бесконечным срок действия права частной собственности на являющийся культурным благом товар (как и на любой другой товар: в условиях классического рынка, купив товар, вы становитесь его собственником «навсегда»), мы получим абсолютную монополию, абсолютно отрицающую конкуренцию. И наоборот: абсолютно свободная конкуренция на рынке культурных благ возможна только при полном отсутствии частной собственности на последние. Иными словами, для попыток развития рынка в мире креатосферы характерно внутреннее ограничение: чем полнее развит один атрибут современного рынка (частная собственность), тем меньше развит другой (конкуренция).

Поясним эту связку. Прежде всего, подчеркнем, что связь носит мерный характер, это и качественная, и количественная противоположность. Последнее позволяет на практике найти некоторый компромисс: «немного» частной собственности (например, патент на 5 лет), «немного» конкуренции (после окончания действия патента).

Но это именно внешнее ограничение «естественных» (имманентно присущих, атрибутивных) свойств рынка, основанного на частной собственности. В самом деле, ведь никому даже в голову не придет ограничить действие вашего права собственности на дом, построенный за свои деньги и своим трудом, сроком в 5 лет. Однако ограничение вашего права собственности на созданное вами новое знание таким сроком ныне выглядит «естественным», и это неслучайно: при последовательной реализации права частной собственности «общество знаний» вообще не могло бы развиваться.

С изрядной долей условности (вообще характерной для графических иллюстраций сложных закономерностей) можно показать названные связи при помощи приводимого ниже графика, где точки А, Б, В показывают ограничение прав частной собственности (например, срока действия патента) на «А», «Б», «В» (например, 3, 5, 10) лет.

О А Б В

Названная противоречивая взаимосвязь вновь показывает, что частная собственность и конкуренция являются внешними ограничениями развития креатосферы.

Развивая это суждение, мы можем вывести и более общую закономерность: мера развития рыночных (и, шире, вообще основанных на отчуждении) механизмов организации и мотивации деятельности постепенно «убывает» (речь идет опять же о единстве качественных и количественных характеристик) по мере продвижения от репродуктивного труда к творческому.

Эту связь довольно легко проиллюстрировать и эмпирическим материалом. При всем том, что рыночная атмосфера в целом господствует в современном мире, даже сегодня роль рыночных стимулов и конкурентных начал, ориентация на прибыль больше (а социальные ограничения и роль государства, творческих коллективов, не денежных стимулов - меньше) в массовом производстве, чем в прикладной науке, а в прикладной науке - чем в фундаментальной. То же можно сказать о связях: массовое производство - шоу-бизнес - подлинное искусство; или обучение специалистов - профессиональное образование - формирование свободно и гармонично развивающейся личности и т.п.

Как и выше, весьма условно мы можем проиллюстрировать названные связи при помощи приводимого ниже графика.

О А Б В

Комментируя схему, мы можем (опять же с известной доли условности) предположить, что на отрезке [О-А] будет располагаться массовое производство, шоу-бизнес и иные сферы фиктивного сектора, требующие определенных творческих усилий от их агентов; на отрезке [А-Б] - прикладная наука, профессиональное образование, дизайн и декоративно-прикладное искусство и т.п.; на отрезке [Б-В] - фундаментальная наука, воспитание, образование и культура, ориентированные на гармоничное развитие личности и т.д.

К числу закономерностей «заката» рынка относится и нелинейное вытеснение качеств «рационального экономического человека» по мере прогресса креатосферы и адекватных ей социальных отношений, типа личности.

Как и в двух предыдущих случаях, мы можем предложить в качестве графической иллюстрации простейшую кривую, которая указывает на снижение роли утилитарных потребностей (от уровня «X» к уровню «Y», но не ниже уровня «Z» - уровня рационального потребления) по мере развития творческого содержания деятельности.

X_ _ _ _



Y_ _ _ _ _ _ _ _



Z_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _



О А Б В

Существенно, что господство тотального рынка и других форм отчуждения может существенно модифицировать эту связь, приводя к тому, что творческая деятельность, осуществляемая в мире отчуждения, является лишь одним из детерминантов поведения человека. В той мере, в какой субъект такой деятельности подчинен рынку, деньгам, капиталу, его потребности, ценности и мотивы будут оставаться по преимуществу утилитарными. Мы еще вернемся к этой проблеме ниже, а сейчас прокомментируем названную выше закономерность.

Несложно зафиксировать, что генезис креатосферы уже в 60-70-е гг. бросил человеческому миру вызов: черты homo economicus стали вытесняться рождающимися ценностями и мотивами homo creator, развернулась не только научно-техническая, но и «человеческая революция».

Более того, эпоха 60-х годов даже в жесткой атмосфере СССР породила новый феномен «шестидесятников» - людей, для которых на первом месте были прогресс науки и искусства, освоение нового пространства (романтика, престиж профессий геологов, летчиков, космонавтов, полярников).

Откат в этих сферах и ренессанс homo economicus, начавшийся в 80-е годы, оказался порожден усилением гегемонии глобального капитала и жестко связан с развитием превращенных форм индивидуализации творческого труда и развитием процессов, довольно подробно раскрытых в теории «общества профессионалов». Возникающее общество профессионалов становится реакцией, с одной стороны, на невозможность имманентного прогресса креатосферы в условиях господства современной корпоративно-капиталистической рыночной экономики; с другой - оно тормозит прогресс креатосферы и развивает широкий круг ее субститутов и превращенных форм. Но эта попятная тенденция временна, неоднозначна (не-рыночные мотивы и ценности и ныне остаются среди доминирующих у лиц, хотя бы частично занятых творческой деятельностью, что показывают практически все современные социологические исследования).

Таковы некоторые комментарии по поводу противоположности мира креатосферы и тотального рынка.

Подведем некоторые итоги нашего анализа.

Выше мы постарались, во-первых, дать критику господствующей ныне в экономической теории «рыночноцентрической» парадигмы как не только теоретически-ограниченной, но и а-креативной, тормозящей исследование наиболее значимых процессов современной экономики, в том числе - проблем исторических границ рынка и генезиса пострыночных отношений; во-вторых, показать основные изменения, которые претерпевает система отношений товарного производства в условиях современного позднего капитализма и, в-третьих, раскрыть противоречия рынка и возникающей креатосферы. Тем самым мы пострались в меру своих сил аргументировать тезис об исторической ограниченности товарных отношений, что и было одной из важнейших задач данного текста.

3.5. Деньги XXI века: виртуальный фиктивный финансовый капитал.

Процессы генезиса нового качества экономики в XXI веке неслучайно оказались «завязаны» на два феномена - глобализацию и развитие новых технологий. Соответственно оба эти процесса неслучайно вызвали к жизни феномен виртуального фиктивного финансового капитала, генезис его как продукта развития тотальных сетевых рынков и глобальной гегемонии капитала. На поверхности эти процессы проявили себя как прогрессирующее развертывание виртуальной экономики, финансовая глобализация и итожащая все это «финасиализация».

Автор оставляет за пределами данного текста выведение нижеследующих тезисов, ибо это сделано в его книге «Глобальный капитал», написанной совместно с А.И.Колгановым.

* * *

Развивая тотальный корпоративно-сетевой рынок как адекватную всеобщую форму своей гегемонии, современный корпоративный капитал порождает и адекватные средства для этого. Деньги как всеобщий эквивалент - мера стоимости (ценности) и средство обращения (жизнедеятельности) всякого товарного производства - в нынешнюю эпоху приобретают новые свойства, которые являются продуктом их предшествующей эволюции. Последняя, напомним, проходит следующие ступени.

1. Исходный пункт: деньги как особый товар (золото, серебро), выполняющий функцию всеобщего эквивалента в рамках простого товарного производства.

2. Деньги как кредитные деньги в условиях сохранения золотого стандарта (деньги выражают цену товаров, причем преимущественно товаров в материальном производстве), дополняемые фиктивным капиталом, в частности банковскими и государственными ценными бумагами, курс («цена») которых выражается деньгами как относительно независимым товаром - всеобщим эквивалентом (хотя и представленным в виде активов банковской системы).

3. Эволюция денег в условиях империализма: возрастание влияния монополий на цену (но не деньги, как таковые), развитие финансового капитала до роли основной формы капитала, подрыв золотого стандарта и т.п.

4. Эволюция денег в условиях социально-государственного регулирования: подрыв объективных основ денег как товара-всеобщего эквивалента вследствие мощного государственного регулирования, развитие различных нормативов, форм ассоциирования трудящихся и граждан как альтернатив власти денег, отказ от золотого стандарта и окончательный переход к «долларовому» стандарту (Бреттон-Вудская система).

5. Современное положение, на котором остановимся подробнее.

Начнем с некоторых эмпирических характеристик:

● до 80 процентов трансакций, обслуживаемых деньгами, связано с движением не товаров и услуг, а денежных агрегатов и суррогатов;

● процессы эмиссии (особенно - кредитной) находятся в сильной зависимости от конъюнктуры финансового рынка (а он стал глобальным) и, следовательно, определяются фиктивным капиталом как конкретно-всеобщим феноменом;

● информационные технологии и электронные деньги создают адекватную технологическую форму для сращивания денег «в узком смысле слова» (агрегат М1) и фиктивного капитала в мировом масштабе, рождая виртуальный фиктивный капитал (ниже автор особо прокомментирует значительное обратное влияние этой новой формы на содержание - капитал);

● функции меры стоимости, средства обращения и средства платежа выполняют преимущественно не деньги «в узком смысле слова», а новый экономический феномен - синтез денег как М1 и различного рода форм фиктивного капитала, «живущих» в финансовых информационных системах, - «виртуальные деньги»;

● финансовый рынок (а в данном случае, точнее, фиктивный капитал), где живут «виртуальные деньги», является мировым и лишь отчасти зависит от регулирования движения денег «в узком смысле слова», которое осуществляется преимущественно на национальном уровне;

● роль мировых денег выполняет сложно организованная система некоторых национальных валют и их агрегатов (евро). Прилагательное «сложно» здесь значимо - степень сложности системы такова, что она становится принципиально «закрытой» для отслеживания ее жизнедеятельности и сознательному воздействию поддается только как «черный ящик», причем с лишь вероятностно прогнозируемым «выходом» в ответ на определенный «вход». При этом «качество» (в частности, устойчивость, курс и т.п.) таких денег зависит в определяющей степени от мирового финансового рынка;

● роль сокровища выполняют преимущественно денежные вклады в крупнейшие банки и др. финансовые институты, где эти вклады «сращиваются» с фиктивным капиталом и оказываются под определяющим воздействием последнего (в том смысле, что их движение зависит и от вложений в ценные бумаги, осуществляемых банками, и от котировки ценных бумаг, эмитируемых самим банком, в конечном счете, от конъюнктуры мирового финансового рынка).

Опираясь на эти факты, можно сделать вывод: в целом в современных условиях функционирование денег в узком смысле слова качественно и количественно определяется глобальным (общемировым) виртуальным капиталом.

Это новое качество финансового капитала, которое последний обретает в результате диалектического соединения как своих прежних качеств (фиктивного и снимающего его финансового капитала), описанных еще К.Марксом, Р.Гильфердингом, В.Лениным и др., так и новых качеств, порожденных развертыванием (1) информационных технологий (качество виртуальности); (2) корпоративно-сетевого рынка и (3) процессов сращивания транснациональных финансовых (и иных…) корпораций, национальных государств и международных финансовых институтов; этот капитал в отличие от «обычного» фиктивного капитала XIX века уже (4) «в себе» содержит процесс сращивания с производственным монополистическим капиталом; но в отличие от «обычного» финансового капитала, пройдя спираль «отрицания отрицания», он (5) вновь оторвался от жизнедеятельности реального капитала (производственного, торгового и даже ссудного) и образовал особое пространство своей виртуальной жизни (отчасти оно может быть соотнесено с мировым финансовым рынком) и к тому же, пройдя стадию социально-государственного контроля середины XX века, он (6) преодолел эту власть, вырвавшись на простор глобальных финансовых спекуляций.

Существенно, что, как таковой, глобальный виртуальный капитал предстает перед исследователем, как «черный ящик». Да и не только перед исследователями. В последнее время внимание акцентируется на том, что глобальный виртуальный капитал приобрел такие масштабы, что стал неподконтролен никому в отдельности. Вот такого вот джинна выпустили из бутылки.

В этих условиях основные функции денег (при рассмотрении их на сущностном, глубинном уровне - уровне действительных детерминантов, а не превращенных форм) выполняются также этим капиталом, который при этом является многократно опосредованной и оторванной от материального производства превращенной формой капитала как основы капиталистического способа производства.

Тем самым мерой ценности и главным средством жизнедеятельности корпоративно-сетевого рынка становится виртуальный капитал (финансовый капитал особого рода), скрывающийся за формой виртуальных денег (эмпирически эта научная абстракция может быть соотнесена, но не отождествлена, с агрегатом М4, «живущим» преимущественно в информационных компьютерных системах и отчасти в виде бумаг).

Тем самым деньги становятся виртуальными и по своей технологической природе, и по социальной форме.

В первом случае - это продукт развития информационных технологий, создающих (1) вид виртуальной реальности, заменяющей золото (металл), и (2) возможность неограниченного перемещения и преобразования форм в информационных сетях и финансовых системах.

Во втором случае деньги виртуальны как продукт тотального корпоративно-сетевого рынка (последний находит в виртуальных деньгах адекватную меру ценности товаров - тоже все более виртуальных - и средство своего функционирования) и виртуального финансового капитала, «живущего» в информационных сетях.

Виртуальность денег в данном случае означает не только их электронную форму, но и их вероятностное, неустойчивое, случайное бытие. Деньги из «абсолютного» всеобщего эквивалента (продукта всеобщего труда), сращенного с устойчивой натуральной формой (золота или серебра), превращаются в аморфную совокупность продуктов жизнедеятельности виртуального капитала, причем совокупность качественно разнородную и лишь вероятностно (виртуально) выполняющую роль и меры стоимости, и средства обмена, и уж тем более средства накопления. Каждый из особых видов этих виртуальных денег (а они мировые по своей природе) с той или иной вероятностью выполнит завтра или послезавтра ту или иную из своих функций. Это касается и национальных валют (они же существуют почти исключительно в виде электронных записей на одном из счетов одного из банков), и облигаций, и любых других слагаемых агрегатов М3 и М4.

Соединение названного носителя и социальной формы превращает виртуальные деньги в особую (финансовую) суперсеть, «паутину паутин» (у которой, естественно, есть и свои «пауки»). Так виртуальный капитал как «суперсеть» (сеть - «всеобщий эквивалент») обретает особую роль - всеобщего полустихийного регулятора «сетевого рынка», ибо он играет роль универсального «оценщика» (NB! он же выполняет функцию меры стоимости) компаний-сетей и, опосредовано, всех товаров, плюс универсального средства (механизма, посредника, властителя) трансакций.

При этом переход таких денег из виртуального бытия в реальное, мера выполнения ими своих функций (в частности, мера ликвидности) оказываются связаны с троякими проблемами.

Во-первых, с огромным риском (это неизбежное следствие их виртуальной социально-экономической формы, являющейся продуктом виртуального капитала), что (NB!) генерирует систему финансовых спекуляций (а это наиболее быстро растущая сфера бизнеса).

Как таковые, виртуальные деньги (а значит, и «сетевой рынок», мерой и средством развития которого они являются), во-вторых, оказываются в потенции неустойчивы, ибо зависят от стихийного развития конъюнктуры мирового виртуального капитала. Названная выше двойная виртуальность денег (по их носителю и социальной форме), порождаемые этим спекулятивность и неустойчивость финансовой сферы - все это требует гигантских трансакционных издержек (на содержание страховых институтов, охрану прав собственности и т.п. вплоть до защиты информации от хакеров).

В-третьих, такие деньги находятся в реальной зависимости от функционирования отдельных институтов глобального капитала. Последнее требует особого комментария.

Едва ли не впервые за предшествующие столетия эволюции капитала некоторый ограниченный круг крупнейших корпоративных структур (финансовые корпорации, центральные банки ряда государств, МВФ, МБ и некоторые другие сращенные друг с другом системы) приобретает поистине фантастическую власть - власть, которая ранее была сконцентрирована лишь в объективном безличном феномене мировых денег. Между тем эти структуры (1) все более попадают (вследствие неоприватизации) в руки «новых частных собственников» (повторю: они приватизируют реальные права собственности, власть, а не [только] акции и т.п.); в то же время (2) все менее подконтрольны каким-либо социальным силам вследствие как глобализации, снижающей роль национального государственного контроля, так и общей деградации социального государства, реальной демократии, снижения роли профсоюзов и других ассоциаций и (3), оперируют во все более адекватной среде, создаваемой тотальным сетевым рынком. Такие структуры, представляющие глобальный виртуальный капитал, повторю, становятся (как «снятые» деньги) всеобщей мерой и основным средством жизнедеятельности глобальной экономики и общества.

Таким образом, новое качество виртуальных денег в отличие от денег эпохи классического и даже раннемонополистического капитализма состоит в:

● новом «носителе», что, как было указано, существенно изменяет их экономическую роль;

● в том, что они представляют собой особую суперсеть, «паутину паутин» (финансовый рынок), имеющую своих «пауков»;

● неустойчивости, вероятностном характере реализации ими своих функций вследствие их бытия как продукта глобального виртуального капитала;

● сопряженности функционирования денежной системы со значительными (в развитых странах - близкими к производственным) трансакционными издержками;

● зависимости мировой денежной системы от особо мощных глобальных финансовых институтов.

Как таковые, виртуальные деньги-капитал, с одной стороны, создают возможность превращения сферы финансовых трансакций в особую, оторванную от производства и ускоренно разбухающую (вследствие возможностей как получения спекулятивных, так и роста трансакционных издержек) сферу экономики, а с другой - являются адекватными механизмом и формой экспансии этой сферы.

В качестве комментария позволю себе некий образ: деньги - этот единственный универсальный и всеобщий «джинн» рыночного мира - ныне оказался в новой 2бутылке». Первоначально ею было золото, и всем золотом не владел никто; затем роль «бутылки» выполняли казначейские билеты и другие бумаги, эмитируемые национальным государством, лишь временно выпускавшим заменители золота и представлявшим интересы широкого круга обособленных капиталов в их противоречии с остальным обществом (и при этом мировыми деньгами оставалось лишь золото). Ныне же, на рубеже ХХ - XXI веков, роль «бутылки» (NB! В мировом масштабе) переходит к электронным феноменам, продуцируемым ограниченным кругом частных транснациональных корпоративных структур.

Еще более близким может быть даже иной образ: на наших глазах все быстрее происходит диффузия этой «бутылки», растворяющейся в компьютерных системах мировых финансовых институтов, а контроль за этой тающей на глазах «бутылкой» (деньгами, «снятыми» в виртуальном капитале) находится в руках относительно узкого круга все более приватизируемых структур, но и от них он ускользает, поскольку «джинн» все растет и растет. При этом самое главное состоит в том, что эти структуры находятся в состоянии активной борьбы друг с другом и сами же пытаются устанавливать правила этой борьбы.

Итак, корпоративный капитал обретает универсальный механизм проведения в жизнь своей гегемонии - виртуальные деньги.

Однако сам джинн - развитые до своего наиболее могущественного (во всяком случае, из известных ныне) вида мировые виртуальные деньги - вообще по природе своей неподконтролен чьему-либо субъективному сознательному воздействию. В результате финансовые корпорации, с одной стороны, оказываются функцией малоподвластного им процесса стихийного движения (в компьютерных сетях и, гораздо реже, на реальных рынках) мирового капитала; с другой, - они являются персонификацией и частными собственниками этого капитала.

Так на новом витке и в новом качестве в снятом виде воспроизводится (не раз пройдя по спирали «отрицания отрицания») закон стоимости, когда цена отдельных товаров на рынке определяется не соотношением спроса (покупателей) и предложения (продавцов), а конъюнктурой конкуренции различных многообразных мировых сетей. В результате цена становится выражением стоимости не в (золотых) деньгах, а в сложном агрегате, где за видимостью старой денежной формы (доллара, рубля) скрыта неопределенная конъюнктура мировых финансовых сетей.

На место единого и целостного всеобщего эквивалента (денег как товара, который объективно всегда всем нужен, ибо является продуктом всеобщего общественно необходимого труда) приходит стихийный, подвластный неведомой конъюнктуре (а с другой стороны - зависимый в каждом своем конкретном звене от субъективных сил - той или иной финансовой корпорации) мировой рынок виртуальных денег, или, что не совсем одно и то же - финансовый рынок, наполненный к тому же финансовыми «пузырями». На место золота как универсального регулятора и стабилизатора (якоря и предохранительного клапана одновременно) рынка приходят виртуальные деньги-капитал - неустойчивая, стихийная, приватизированная неопределенным кругом корпораций, но никому не подконтрольная суперсеть.

Эта стихийность финансового рынка (сердцевины жизнедеятельности современного рынка) находится в сущностном противоречии с глубоко упорядоченным, взаимозависимым (точнее - высоко обобществленным) в мировом масштабе производством. Последнее в своей технологической основе уже давно функционирует не столько стихийно (восстанавливая пропорциональность через постоянные диспропорции, кризисы перепроизводства), сколько на базе постоянно поддерживаемой пропорциональности, которая относительно редко, но чрезвычайно мощно взрывается всемирными системными (затрагивающими основы власти капитала) кризисами.

Эти системные кризисы ныне (начиная с Великой депрессии) возникали и будут возникать в результате переходящей определенную границу экспансии (перенакопления) виртуального финансового капитала. С качественной стороны эта граница может быть определена (пока что это не более чем гипотеза) как такое перенакопление виртуального капитала (субститута денег), которое не позволяет ему выполнять функции, аналогичные деньгам, на современном рынке. Предпосылка этого - чрезмерный (эту меру опять же следует определить) отрыв такого капитала от (1) реального производства и (2) регулирующих воздействий со стороны общества, в частности государственного регулирования денежного обращения (не случайно монетаристы так боятся этого разрыва и так стремятся его предотвратить).

Учитывая, что тотальная маркетизация углубляет и глобальные проблемы человечества, а средством относительной стабилизации и регулирования этой системы являются лишь виртуальные деньги, - учитывая все это, несложно сделать вывод, что вполне вероятный в обозримом будущем кризис мировой финансовой системы может оказаться детонатором серии глобальных катаклизмов.

Здесь, на мой взгляд, вполне уместна образная параллель Бодрийяра, сравнившего глобальную угрозу финансового кризиса с глобальной угрозой термоядерного взрыва. И крупный финансовый капитал, и средства массового уничтожения, по мнению этого автора, «супер-реализованы»; они как бы находятся на орбите над нашими головами, могут в любой момент привести к катастрофе. И хотя сама эта катастрофа пока лишь вероятностна, угроза финансового коллапса, как и угроза ядерной войны, является реальным глобальным фактором сегодняшней жизни. Более того, можно считать, и это мнение все чаще развивается и теоретиками, и финансистами-практиками, что кризисы конца 90-х в Юго-Восточной Азии, России и Латинской Америке были своего рода микроинсультами глобального виртуального капитала.

До настоящего времени этот кризис предотвращался прежде всего за счет мощных контртенденций. Начнем с того, что описываемые выше процессы пока лишь развертываются, но не обрели полную силу. Отчасти сохраняется (хотя во все меньшей степени) золотой базис денег. Еще важнее то, что крупнейшие государства пока все еще контролируют движение значительной части денежных агрегатов внутри стран и на мировом рынке в интересах не только корпоративных элит, но и общей стабильности, а приватизация государственных функций не зашла чрезмерно далеко. Власть частных ТНК пока еще недостаточна для соперничества на равных с крупнейшими государствами первого мира, а международные финансовые структуры подчинены пока что в большей мере последним, чем первым. Но равновесие крайне шаткое (на что указали первые толчки - локальные финансовые кризисы) и экспансия тотального рынка вкупе с монетаристскими тенденциями свертывания социального демократического контроля и регулирования рынка могут окончательно выпустить джинна финансового кризиса из (и без того тающей) «бутылки» контроля за мировым финансовым рынком. Ipse fecit.

Генезис тотального «рынка сетей» и виртуальные деньги в условиях неолиберального этапа подрыва собственных основ капитализма (этапа, на котором мы и находимся сегодня) порождает следующий - один из важнейших и наиболее решительных шагов в подрыве этих основ, скрытых, повторю, за видимостью восстановления «классических» черт капитализма. Этот шаг (весьма половинчатый, непоследовательный) - подрыв собственно формы капитала как производственного отношения.

Для знатоков «Капитала» не секрет, что таковой является всеобщая формула капитала (Д - Т - Д+ΔД), противоречие которой, формулируемое К.Марксом в виде антиномии (ΔД возникает и не возникает в обращении), имеет, как было отмечено в первой главе, историческим прообразом допотопные формы капитала (купеческий и ростовщический капиталы, действующие вне непосредственного материального производства). В теории К. Маркса показывается, что противоречие всеобщей формулы капитала разрешается так, что товар рабочая сила в материальном производстве создает не только эквивалент стоимости своей рабочей силы, но и прибавочную стоимость.

Разрыв этой связи ныне происходит как бы (это объективная видимость) путем «возврата» к извлечению ΔД вне материального производства, в рамках обращения, где трансакции (используем этот модный термин неоинституционализма), сделки с товарами (Т) и деньгами (Д) как бы (опять объективная видимость) сами по себе приносят дополнительные деньги (ΔД; выражаясь языком economics, - прибыль).

Но нынешний этап - это не просто возврат к спекуляциям торгового и ростовщического капитала. Это нечто большее. Накладываясь на гигантский рост обобществления в мировом масштабе (высокоэффективные и дешевые транспортные и телекоммуникационные системы и т.п.) и, главное, генезис информационных технологий, «рынка сетей» и виртуальных денег, капитал порождает в процессе своего самоотрицания новое пространство и время своего доминирования - сферу трансакций. Прежде всего - это пространство и время жизнедеятельности международного виртуального (фиктивного, финансового) капитала, которые могут быть соотнесены с формой финансового рынка. Именно здесь сегодня сосредоточены основные (по своей роли) и гигантские (по своим масштабам, сравнимым с бюджетами государств) капиталы современного мира.

Этот фиктивный капитал оторван от материального производства по самой своей природе и лишь в конечном итоге (после сложнейшей системы опосредствований) обязан своей жизнью (1) капиталу, накопленному за столетия своего господства и (2) собственно материальному производству, где наемные работники создают прибавочную стоимость. (Существенно, что последняя производится ныне многочисленным как никогда ранее мировым классом наемных работников, сосредоточенных преимущественно в странах «третьего мира» в материальном производстве и других отраслях, где создается стоимость).

Такой фиктивный капитал утилизирует предшествующий рост производительности труда, приведший к резкому сокращению материального производства и генезису информационных технологий в развитых странах. В результате он оккупирует и подчиняет себе самую современную сферу деятельности и общения - информационные системы, создавшие адекватный базис для жизни и экспансии корпоративного фиктивного капитала. Так возникает особый мир этого виртуального капитала со своим особым пространством, временем, законами и ценностями жизни. Именно этот капитал - корпоративный виртуальный капитал - является ныне основной социально-экономической силой тотальной гегемонии капитала вообще.

Виртуальная форма этого капитала оказывает, как было замечено выше, значительное влияние на его содержание.

Во-первых, виртуальный капитал становится принципиально более мобилен во времени и пространстве, нежели капитал, имеющий любую другую форму. Виртуальное бытие капитала позволяет ему перемешаться в любые точки пространства с практически мгновенной скоростью и с минимальными «транспортными» (трансакционными) издержками: достаточно сравнить виртуальный капитал-деньги с капиталом в форме золота или фондов, чтобы понять, что это значит. Тем самым виртуальный капитал обретает такой носитель, такое материальное воплощение, которые сами по себе являются всемирными и вечными (информация устаревает лишь морально).

Как таковой, во-вторых, виртуальный капитал-деньги оказывается связан с конкретным субъектом (физическим или частным лицом), с конкретным положением в социальном пространстве-времени лишь по форме собственности и может менять своего хозяина сколь угодно быстро и часто (что и происходит постоянно на финансовых рынках). Если добавить к этому принципиальную сложность (т.е. такую сложность, когда отображение всех связей в системе уже невозможно) и размытость современной системы прав собственности, то станет ясно, что виртуальный капитал - это капитал, не только оторвавшийся от производства, но и не находящийся сколько-нибудь устойчиво в частной собственности каких-либо конкретных физических или юридических лиц. Последнее означает (мы вновь возвращаемся к сделанному выше выводу), что виртуальный капитал не является объектом сколько-нибудь устойчивого регулирования и контроля со стороны какого-либо лица.

В-третьих, противоречие между свойствами информации и свойствами капитала приводит к тому, что частная собственность на виртуальный капитал, его отчуждение и присвоение становятся феноменами, зависимыми прежде всего от формальных и тоже виртуальных «правил», регулирующих его движение. Всякие материально-производственные и личностные связи (в том числе между собственником капитала и работниками, а также связи собственников с физическими объектами - фабриками, землями, зданиями и т.п., даже знаменитый «брэнд» фирмы) постепенно исчезают и заменяются процессами, протекающими в компьютерных сетях.

Более того, виртуальный капитал в целом становится полностью зависим от качества информационной сети (а она едина во времени и пространстве) в целом.

Человечество может если не сегодня, то в ближайшем будущем оказаться зависимо от хакеров, не только угрожающих запуском ракет с ядерными боеголовками, но и способных ввести вирус в финансовые компьютерные системы и тем самым вызвать мировой финансовый кризис. Более того, постепенно складывается такое положение, когда субъект, контролирующий информационные сети мира, оказывается и властелином единого материального носителя всего виртуального капитала, материального носителя «всех денег мира» (но не денег как таковых, ибо деньги - это не некий материальный носитель - пусть даже золото: общеизвестно, что на необитаемом острове золото - не деньги).

Тем самым виртуальный характер капитала, обретение капиталом-деньгами нового носителя означает и существенные изменения в социально-экономическом содержании капитала. Этот носитель в принципе позволяет любому капиталу стать всемирным, вечным и предельно подвижным; имеющий такой носитель капитал лишь формально связан с конкретным собственником, и эти связи постоянно изменяются, что является его атрибутивной характеристикой; он зависим во всех своих звеньях от единой информационной системы человечества и является предельно могущественным и в то же время предельно уязвимым.

Существуя прежде всего виртуально (в компьютерных сетях), он тем не менее реально впитывает все высшие достижения цивилизации (от лучших специалистов до лучших офисов) и все более укрепляет свое господство, выкачивая соки из материального производства (сосредотачиваемого ныне все более во втором и третьем мирах), природы (поглощая опосредованным образом гигантский объем ресурсов) и человека (присваивая не только большую часть создаваемой во всем мире прибавочной стоимости, но и достижения человеческой культуры, творческий потенциал человечества).

Суммируя и, отчасти, повторяя сказанное выше, можно сделать вывод, что виртуальный капитал-деньги конца XX - начала XXI века, в отличие от фиктивного капитала XIX века:

●является глобальной виртуальной (это существенно - см. сказанное выше о новых качествах капитала, создаваемых новым «носителем») сетью (а не атомизированной совокупностью денежных единиц, регулируемой национальным государством, или совокупностью обособленных финансовых корпораций), единой во всех своих звеньях (виртуальный капитал мгновенно перемещается по ее «капиллярам», реагируя на изменения в любом из «нервных центров» сети), функционирующей по определению (в силу своей глобальности и единства) стихийно и потому лишь частично подконтрольной национальным и наднациональным государственным структурам;

●приватизирован (будучи мировой суперсетью) ограниченным кругом частных лиц, но при этом им не подконтролен; виртуальным капиталом владеет виртуальный (вероятностно-неопределенный) архаически-неорганизованный внутренне противоречивый круг хозяев современного корпоративно-сетевого рынка;

●выполняет роль неоденег - универсального «регулятора» и всеобщего эквивалента (меры стоимости, средства осуществления трансакций, сокровища и т.п.), корпоративно-сетевого рынка; роль своего рода «сети сетей», что делает всю систему цен (на товары, капиталы, рабочую силу и т.п.), трансакций, сбережений и т.п. зависимой от состояния этой суперсети (как некогда от золота - вспомните «революцию цен» - всемирный катаклизм XV-XVI веков в результате появления большого количества привозного золота; вообразите этот катаклизм в XIX веке);

●обладает в силу перечисленных выше свойств качеством виртуального самовозрастания (накопления виртуальной, вероятностной ценности, выражаемой, однако, в «обычных» деньгах - долларах, евро и т.п., ибо они тоже становятся виртуальными), лишь косвенно связанного с производством (и накоплением) прибавочной стоимости; граница этого виртуального накопления, равно как и угроза его коллапса была в качестве гипотезы определена выше.

Наиболее адекватной для такого капитала становится сфера «вторичных» и «третичных» производственных отношений. Это сферы финансов, торговли, других трансакций, где деятельность, отношения по поводу деятельности, функционирование материальных факторов этой деятельности - все эти слагаемые полностью порождены (не только подчинены, но и порождены!) капиталистической формой. Более того - в большинстве случаев они порождены формой виртуального фиктивного капитала. Каждый из названных компонентов является не материальным продуктом, а социально-экономической формой как таковой.

Последнее особенно характерно для финансов - ключевой сферы гегемонии современного корпоративного капитала.

В самом деле, весь процесс функционирования финансов основан на том, что ресурсами этой деятельности является социально-экономическая форма - капитал, ценные бумаги; сама деятельность состоит в превращении, изменении этой социальной формы (операции с ценными бумагами, с валютой - классический пример такой деятельности); капиталистические отношения возникают по поводу деятельности, имеющей своим предметом и своим результатом буржуазную социально-экономическую форму; присваиваемый результат опять-таки связан с функционированием исключительно этой формы, но не непосредственных материальных благ или культурных ценностей.

Этот мир многократно удвоенных, утроенных, мультиплицированных превращенных форм во многом укрепляет гегемонию корпоративного капитала, ибо в этой сфере вытеснение капитала другими общественными отношениями невозможно. Возможно лишь вытеснение этой сферы в целом, для чего требуется качественное изменение всей системы общественных отношений и замена сферы трансакций тотального рынка новой общественной системой отношений (предположительно - демократического общественного управления и самоуправления).

Так мы вновь, но уже на основе анализа позднего капитализма, приходим к выводу, сделанному ранее на базе исследования мира отчуждения в целом: для глобального социума рубежа веков характерно, что наиболее современные, определяющие лицо экономики сегодняшнего и завтрашнего дня информационные продукты сейчас главным образом производятся, потребляются, распространяются в «превратном секторе» - секторе воспроизводства превращенных форм человеческой жизнедеятельности, т.е. сфере, где одни превращенные социально-экономические формы используются для производства, тиражирования, etc. других таких же превращенных форм, в той мере (NB! Это очень важная оговорка, к которой я еще вернусь), в какой эта сфера не является управляющей подсистемой экономики.

Анализ «заката» царства необходимости позволил показать границы этого сектора - это сфера, где не создаются (как основной продукт его деятельности) ни материальные, ни культурные блага (блага, способствующие развитию личности).

Анализ «заката» капитала позволяет дать его более точные характеристики. С социально-экономической точки зрения превратный сектор есть сфера создания, потребления и превращений (трансакций) продуктов глобального виртуального капитала.

Историко-генетическая структура этого капитала дает ключ и к структуре превратного сектора.

Во-первых, эта система деятельностей надстраивается над свободной (классической) рыночной конкуренцией вследствие контроля и регулирования рынка со стороны крупнейших монополистических объединений и государственных органов в той мере, в какой эта деятельность направлена на экспансию гегемонии корпораций, в том числе и государств как супер-корпораций, а не на выполнение управленческих, социальных и т.п. производительных (в точки зрения общества в целом) функций.

В самом деле, не следует забывать, что эта деятельность, как правило, одновременно служит и делу прогресса экономики, «исправляя» провалы рынка; (например, государственно-бюрократический аппарат в той мере, в какой он работает на свою экспансию и привилегии, есть часть превратного сектора; в той мере, в какой регулирует структуру экономики и т.п. - часть совокупного работника общества).

Во-вторых, превратный сектор растет вследствие развития отношений тотального корпоративно-сетевого рынка («рынка паутин»), а именно - деятельности «пауков» (центров ТНК) по плетению, обеспечению функционирования и экспансии своих паутин во всем многообразии их активности, направленной на подчинение клиентов (от потребителей и субподрядчиков до лоббистов в госаппарате и подконтрольных средств массовой информации). Значительная часть менеджерской и маркетинговой деятельности (особенно рекламы) - классический пример такого «плетения паутин» и важнешее слагаемое превратного сектора.

В-третьих, важнейшим компонентом превратного сектора становится вся совокупность отношений, связанных с самовоспроизводством фиктивного капитала, начиная с биржевых спекуляций XIX века, через финансовый капитал начала и середины XX (не случайно названный паразитическим), к виртуальному капиталу рубежа XX-XXI веков. Именно последний в силу всех описанных выше обстоятельств становится системой «пузырей» виртуального финансового капитала, которые пусты по своей сущности (в них не создаются материальные и культурные блага), но при этом, как уже было отмечено, поглощают огромные и наиболее высококачественные ресурсы и взрывоопасны как оружие массового уничтожения.

Наконец, превратный сектор выходит и вовне экономики, включая, в частности, такие сферы, как военно-промышленный комплекс и связанные с ним наука, образование, функционирование информации и контроля; массовая культура, где в действительности культурные ценности отсутствуют, и др.

В целом, превратный сектор может быть определен как паразитическая составляющая «вторичных» производственных отношений (в отличие от «управляющей подсистемы» хозяйства).

Говоря образно, он может быть сравнен со своего рода гигантским пылесосом, всасывающим наиболее ценные интеллектуальные, финансовые и т.п. ресурсы общества и запирающим их в пыльном мешке, где человек-творец превращается в «человека в футляре».

Может превратный сектор быть сравнен и с раковой опухолью на теле стареющего капитализма. Но тонкость здесь, однако, в том, что удалить эти метастазы, не уничтожив организм, уничтожить превратный сектор, не уничтожая поздний капитализм, нельзя; более того, стареющая система сама их постоянно продуцирует во все больших масштабах… Задача-максимум, следовательно, состоит в том, чтобы качественно изменить сами отношения господства рынка и капитала, порождающие эту фиктивную надстройку. Как минимум можно и должно локализовать, сократить, поставить под демократический контроль экспансию этой «опухоли», этого сектора.

Генезис информационного общества, повторю, создает для этого сектора адекватную материальную базу и интенсифицирует его прогресс. Как следствие всего этого в современном мире, где господствует производство и потребление информации (как превратной формы рождения мира культурных ценностей, мира сотворчества), цели деятельности человека, производящего и потребляющего информацию, управление этой деятельностью, информационные технологии - все это становится средствами подчинения человека правилам жизни в условиях господства отчуждения.

В заключение автор хотел бы отметить и то, что нынешний период подрыва собственных основ капитала характеризуется не только доминированием корпоративного капитала, но и попытками этого капитала скорректировать (к своей пользе, естественно) механизм формального и реального подчинения труда. Суть этой «коррекции» - в развитии переходных отношений, создающих возможности, с одной стороны, частичного (в рамках господства капитала) преодоления отчуждения труда от капитала, с другой - использования, эксплуатации не только рабочей силы частичного работника, но и творческих, инновационных способностей целостного человека.

3.6. Человек в экономике XXI века:

пределы капитала

Непосредственным поводом к написанию данной статьи для нас послужили защиты двух докторских диссертаций (А.Вереникиным в Московском государственном университете и К.Маркаряном в Московском университете управления), посвященных проблемам человеческого потенциала и «человеческого капитала». Они стали особенно знаменательны в контексте некоторых подвижек в научном сообществе и в экономико-политической стратегии, происходящих в нашей стране. Мы имеем в виду не только появление ряда значимых докладов, но и провозглашенный властью курс на приоритетное развитие таких сфер, как образование, медицина, жилье и др., самым прямым образом связанных с воспроизводством человеческих качеств.

Из интенций российских властей получилось черномырдинское «как всегда», что закономерно: реализация гуманитарной стратегии бюрократической властью, представляющей интересы сращенного с государством корпоративного капитала и проводящей право-либеральную политику невозможна в принципе. Но практическая необходимость в реализации таких приоритетов стоит все более остро.

Между тем сама по себе проблема Человека в экономической теории стоит как минимум со времен Адама (Смита), да и термин «человеческий капитал» появился и стал общераспространенным в мировой литературе много лет назад. При всем при этом отношение к проблеме во многом остается скорее прикладным. Фундаментальные теоретические проблемы и вопросы методологии поднимаются относительно редко. Тем важнее, что авторы названных диссертаций сделали предметом своих исследований именно эти аспекты, хотя акцент на неоклассической методологии в первой и стремление к развертыванию и дальнейшему обоснованию подхода к экономическому качеству человека, как «капитала», во второй провоцирует на полемику.

Соответственно задачей данного текста станет по- неволе краткое (ограниченное рамками одного текста) обоснование следующего тезиса: историко-системный взгляд позволяет показать, что в экономике XXI века Человек все более выступает как (1) субъект творческой деятельности, который при этом (2) целостно подчинен тотальному рынку и капиталу и в силу этого (3) обретает видимостную форму «человеческого «капитала».

Обоснование этого вывода позволит, в свою очередь, показать противоречия и границы развития человеческих качеств (прежде всего - творческого, личностного потенциала) в условиях тотальной гегемонии капитала.

Человек в экономике: к критике теории «человеческого капитала»

В современной экономической науке, развивающейся преимущественно в рамках «рыночноцентрической» парадигмы, историко-системный подход не пользуется популярностью вообще и в связи с исследованием проблемы Человека - в частности. Между тем, достаточно хорошо известно, что Человек в экономике играет много качественно различных ролей, каждая из которых существенно изменяется исторически.

Начнем с того, что Человек есть (1) субъект деятельности. Этот взгляд не то, чтобы отрицается - он в большинстве случаев просто игнорируется в рамках неоклассической парадигмы. Для нас же это эмпирически очевидное утверждение будет принципиально важно. Более того, для дальнейшего анализа нам потребуется различение репродуктивного труда и творческой деятельности, а также фиксация того, что некоторые функции человека как субъекта деятельности могут быть отчуждены от человека (например, в условиях разделения труда функция целеполагания - то, что наиболее ярко отличает деятельность Человека от функций животного - может быть отделена от непосредственного работника).

Далее, любая школа экономической теории признает, что (2) человек есть субъект некоторых экономических отношений (купли и продажи товаров или подчинения общинным традициям, найма на работу или рабства, получения социальных трансфертов или присвоения ренты, и т.п.), которые различаются исторически и в которые он выступает в некотором особом историческом обличии. Оно, в свою очередь, определяет систему ценностей и мотивов деятельности, поведения, принятия решений. И хотя в неоклассической парадигме исходно был заложен лишь один тип человека (homo economicus), однако в настоящее время все чаще встречается понимание ограниченности такого подхода. Более того, никто, например, не станет спорить, что агент рыночной и плановой экономик (homo economicus и homo soveticus) - это разные с экономической точки зрения агенты с разными ценностями, мотивами и стереотипами поведения.

Более спорным является тезис о том, что экономическая теория должна учитывать (3) различный социально-экономический статус представителей разных социальных групп. Но и здесь различение (по содержанию деятельности, роли в экономической системе и т.п.) люмпена, классического наемного рабочего, менеджера, мелкого предпринимателя, олигарха и государственного чиновника выглядит достаточно важным, даже если оставить в стороне марксистский классовый подход.

Наконец, не забудем о том, что человек есть еще и (4) создатель институтов (в рамках марксистской парадигмы - субъект социального творчества), а так- же (5) гражданин, личность с особой культурой, нравственностью и т.п. и что все это имеет существенные национальные, культурные, исторические и т.п. особенности.

При таком подходе достаточно очевидна по меньшей мере ограниченность взгляда, фактически сводящего статус человека в современной экономике к «человеческому капиталу».

И все же появление этого термина сугубо не случайно. Более того, причины его генезиса укажут нам и на то, почему он столь распространен, каково действительное содержание процессов, вызвавших к жизни этот термин, и как оно преломляется в термине «человеческий капитал», а также почему именно он столь активно используется в современной науке.

Прежде всего, встает вопрос о том, почему в аппарате экономической теории появилось понятие «человеческий капитал», а традиционные представления о «труде» (педанты-марксисты сказали бы - «рабочей силе»), как том товаре, который работник продает на рынке, оказались недостаточны.

Для этого есть несколько хорошо известных оснований.

Первое и главное основание связано с изменениями в практике жизнедеятельности капитала: начиная с некоторого этапа, значительная часть фирм столкнулась с тем, что использование ими человеческих ресурсов не исчерпывается проблемой приобретения на рынке и использования в производстве товара «рабочая сила» («труда»). Практика поставила задачи существенных инвестиций в развитие человеческих качеств работников и, как следствие, необходимость отображения этих расходов, измерения их эффективности и т.п. Поскольку внешне эти расходы и отдача от них по механизму своего воспроизводства напоминают основной капитал, постольку в рамках неоклассической парадигмы этот феномен и не мог получить другого имени. Сама по себе практическая необходимость учета новой роли человеческого фактора нарастала постепенно, но с некоторого момента количественные изменения явственно привели к некоторому качественному скачку.

Этот момент оказался связан с существенными изменениями в технологии и структуре производства: Вторым основанием для широкого использования категории «человеческий капитал» стало существенное изменение качества и роли работника под влиянием генезиса постиндустриального общества. Произошел значительный рост значения творческой деятельности и соответствующее изменение человеческих качеств. В этих условиях стал очевиден бурный рост объемов использования и экономического значения высококвалифицированной рабочей силы, требующей значительных затрат на образование, здравоохранение и т.п. Перед капиталом встала проблема приобретения и использования в производстве не просто рабочей силы, субъект которой занят репродуктивным трудом, а цели, организация и результативность которого задаются извне. Возникла новая задача - взаимодействия с субъектом творческой (хотя бы в некоторой степени) деятельности.

Здесь сразу же появилась совокупность новых теоретических и практических проблем, отражающих не только изменения в практике бизнеса, но и существенные подвижки в качестве работника.

Во-первых, рабочая сила субъекта творческой деятельности по определению неотчуждаема («не продается вдохновенье…»). Этим субъектом самостоятельно определяются основные параметры как своего трудового процесса, так и кооперации с партнерами, более того, в пределе, он может самостоятельно задает результат и цели всего процесса производства, т.е. выполняет ряд функций капитала (предпринимателя) и в этом смысле он сходен с капиталом-функцией.

Во-вторых, творческая деятельность создает всеобщее богатство, априори являющееся (как всякий феномен культуры, например, теория относительности Эйнштейна или романы Льва Толстого) общественно-необходимым, имеющим общественную ценность независимо от рыночного признания. И в этом смысле творческая деятельность имеет природу, сходную с деньгами (всем всегда необходимым общественным богатством), причем постоянно возрастающими в своем объеме, т.е. капиталом.

Эти первые два момента уже делают творческую деятельность и ее носителя внешне «капиталоподобным».

Однако этим дело не исчерпывается. В-третьих, развитие человеческого капитала не случайно приходится на период активного роста таких сфер, как финансовый рынок (и вообще все институты и инфраструктура, обеспечивающие рыночные трансакции), менеджмент и консалтинг, масс-культура и производство медиа-продукции, другие сферы, которые авторы этого текста обозначили как «превратный сектор». В нем не происходит создание материальных благ и культурных ценностей, служащих гармоничному развитию личности, а создаются преимущественно социальные формы, вызванные к жизни собственно рыночной системой и вне нее ценности не имеющие (в отличие от хлеба, станка, синхрофазотрона, научной теории или произведения искусства). Здесь развитие «капиталопродобного» труда становится особенно массовым явлением.

Наконец, в-четвертых, период экспансии неолиберальной модели рыночной экономики привел к существенным изменениям в функционировании сфер, в которых создаются и воспроизводятся человеческие качества. Прежнее бытие образования, здравоохранения, культуры и т.п. как сфер создания и использования по преимуществу общественных благ, постепенно во все большей мере смещается (в результате все более широкой их коммерциализации и приватизации) в частную сферу. Соответственно, воспроизводство человеческих качеств в большей мере стало частным делом индивидов и фирм. Так появилась еще одна объективная предпосылка для развития теории «человеческого капитала».

Сказанное позволяет сформулировать утверждение: «человеческий капитал» есть (1) превращенная форма некоторого реального содержания, а именно - действительных изменений (2) в качестве деятельности и ее субъекта, а так же (3) в роли человека в рыночной экономике, происходящих в условиях генезиса постиндустриальных технологий и экспансии неолиберальных тенденций. Эти изменения состоят в (4) развитии нового качества Человека (homo creator) и его деятельности (ее творческое содержание), которые делают капитал (как особое экономическое отношение, институт) излишним.

Положения (2) и (3) мы постарались раскрыть выше. Тезисы (1) и (4) - суть теорема, подлежащая доказательству.

Рассмотрим основные пункты такого доказательства.

Как мы уже заметили, термин «человеческий капитал» обязан своему происхождению очевидному сходству с «обычным» капиталом по форме воспроизводства. И в том, и другом случае мы имеем дело с долгосрочным расходованием средств (инвестированием) на создание некоторых факторов, которые затем применяются и обеспечивают отдачу от вложенных средств. Как и вещественный капитал, «человеческий» (также применяются термины «интеллектуальный» или «культурный») капитал обеспечивает при своем применении эффект, превышающий объем затрат на его создание.

Более того, выше были показаны некоторые содержательные черты «капиталоподобия» творческой деятельности в современной рыночной системе.

Однако различия между человеческими способностями к творческой деятельности и капиталом достаточно велики для того, чтобы с научной точки зрения было бы оправдано объединение их в общий класс явлений - «капитал».

Начнем с того, что понятие «капитал», как бы оно ни трактовалось различными направлениями экономической теории, предполагает такой фундаментальный факт, как применение капитала человеком в процессе деятельности (трудовой или предпринимательской). Очевидно, что к «человеческому капиталу» такая трактовка уже не подходит. За внешним «капиталоподобием» здесь скрывается другое содержание: формирование и использование самим Человеком своих же способностей. Человеческие способности, в отличие от капитала, не представляют собой некий инертный потенциал, требующий для своего производительного применения внешней по отношению к нему активной силы человека. Напротив, способности человека к творческой деятельности, как и живой труд вообще, выступают как необходимое условие производительного применения капитала. Одного этого уже достаточно, чтобы провести качественную границу между рассматриваемыми категориями.

Далее, капитал выступает в своей денежной форме, как стоимость, авансируемая на приобретение вещественных элементов производства. Даже если вести речь о средствах производства с длительным циклом изготовления (сооружение зданий, строительство судов, прокладка трубопроводов…), то и в этом случае авансирование денег на формирование творческих способностей человека отличается от авансирования денег на создание средств производства с длительным циклом освоения авансированных средств. Человек постоянно формирует свои творческие способности и осуществляет их использование (хотя бы в процессе обучения). Он начинает их применять задолго до окончания процесса их формирования. Соответственно, цикл авансирования средств растягивается на весь период активной жизни человека (непрерывное образование, обмен знаниями и информацией, совершенствование своих способностей). Кроме того, сам процесс применения творческих способностей человека одновременно является и процессом их совершенствования, чего никак нельзя сказать о вещественных элементах капитала - они лишь снашиваются в процессе применения.

Добавим, что «человеческий капитал» нельзя приобрести простой покупкой, например, услуг образования. Покупатель таких услуг одновременно (и в активном сотрудничестве) с их продавцом выступают как «производители» творческих способностей человека, чего вовсе нельзя сказать о покупателе капитальных благ. «Человеческий капитал» нельзя не только купить, но его нельзя и продать, поскольку творческие способности человека неотделимы от их носителя.

Что же касается семейных «инвестиций» в воспитание подрастающего поколения, то их вообще нельзя рассматривать как капитал даже и по форме движения, ибо эти «инвестиции» совершаются, как правило, без расчета на последующую коммерческую отдачу. К ним также в полной мере относится и то, что было сказано выше об услугах образования.

Кроме того, прибыль на капитал в свою очередь распадается на капитал (реинвестируемую прибыль) и доход. Если проводить аналогию, то доход, получаемый благодаря применению творческих способностей человека в производстве, «реинвестируется» целиком - то есть расходуется на потребление человека. Здесь вообще невозможно провести границу между потреблением и «инвестированием».

Наконец, рассмотрение человеческих способностей как капитала - стоимости, авансируемой для производства добавочного дохода - противоречит общей тенденции эволюции мотивов и стимулов человеческой деятельности. Рассмотрение человеком самого себя как инструмента получения повышенного заработка, что прямо вытекает из концепции «человеческого капитала», вполне возможно. Но тогда следует категорически отвергнуть другую концепцию, согласно которой спецификой изменений, происходящих в условиях генезиса постиндустриального общества, является развитие совсем иных тенденций: творческие мотивы человеческой деятельности, стремление реализовать себя, свои способности, свой творческий потенциал оттесняют вещные, денежные стимулы на второй план. И напротив, следует категорически заявить, что стремление развивать свои человеческие качества определяется исключительно стремлением сделать свои способности основанием для претензий на повышенный доход.

Но даже если признать последнее утверждение, то и в этом случае цели вложений капитала и расходов, например, на высшее образование, будут отличаться, поскольку стремление надежно обеспечить себе высокую доходную базу все же отличается от стремления получить наивысшую прибыль на вложенный капитал.

За всеми этими внешними различиями скрыта сущностная противоположность Человека как субъекта творческой деятельности и капитала.

Выразить эту противоположность, однако, можно лишь в рамках марксистского категориального аппарата, поскольку аппарат неоклассики принципиально ограничивает исследование (1) полем обмена, отказываясь от анализа содержания деятельности, и (2) рассмотрением исключительно рыночных форм, квалифицируя все остальные феномены как «провалы рынка».

Если же мы рассмотрим проблему, используя марксистский категориальный аппарат, то творческая деятельности будет определена как процесс непосредственной, неотчужденной кооперации, диалога, со-творчества субъектов деятельности. Для включения в этот процесс нужны (1) личностные способности к опредмечиванию и распредмечиванию [результатов творчества] и (2) открытый, неограниченный [частной собственностью] доступ к культурным ценностям (поскольку они сами по себе безграничны, то и использовать их можно безгранично: читайте книги, слушайте музыку сколько угодно - их не убудет…). Капитал же, наоборот, предполагает отчуждение личностных качеств человека и частную собственность на знания и другие культурные ценности (своего рода «средства производства» для формирования человеческих качеств).

Однако в рамках буржуазной системы вообще, а современной - в особенности, человек и его творческая деятельность воспроизводятся (оставим пока в стороне «провалы рынка») посредством рынка и капитала. Как следствие, они не могут не обретать и соответствующих форм. Но здесь есть нюансы (понятные, впрочем, лишь тем, кто помнит или вновь узнал тонкости марксистской методологии). Если товарная форма была адекватна для рабочей силы в условиях капитализма (в условиях этой системы рабочая сила действительно есть товар и, более того, иначе не может быть использована в процессе производства), то «человеческий капитал» есть превращенная форма. Это форма, создающая видимость иного (чем действительное) содержания. Данная форма создает видимость того, что человеческие качества есть капитал, который приносит его владельцу прибыль (т.е. доход, больший, чем заработная плата работника). В действительности же здесь складывается иное отношение.

Если оставить в стороне сферу самозанятости творческих работников (индивидуальная деятельность, кооперативы, ВТК, государственные университеты), и посмотреть на отношение творца с корпорацией, то здесь происходит (1) приобретение собственником капитала человеческих качеств работника, несводимых к качеству рабочей силы (творческого потенциала человека, т.е. его неотчуждаемых личностных качеств) и, как следствие этого, (2) большей части всеобщего общественного богатства, созданного этой творческой деятельностью. Работник же (1) теряет контроль над своим творческим потенциалом, но (2) получает некоторую (оговоренную контрактом) долю созданного им богатства. В практике развитых рыночных экономик эта доля, как правило, больше, чем просто цена рабочей силы. В других экономических системах (например, в условиях России) ситуация может быть и совсем иной.

Так очень кратко может быть охарактеризован этот пласт отношений, если мы остаемся в рамках марксистской парадигмы.

В этом случае нельзя отрицать некоторого внешнего сходства между творческой деятельностью человека в условиях капитализма и капиталом; нельзя отрицать и того, что применение творческих способностей человека в производстве имеет тенденцию занять место капитала в качестве ведущего фактора производства, и потому применение слов «человеческий капитал» в качестве образного выражения оказывается не случайно - если не забывать, что это не капитал в научном смысле слова.

Но можно ли свести экономическую оценку суммы творческих способностей человека только к цене его рабочей силы или цене труда? Следует ли согласиться с тем утверждением, что оплата творческого работника означает не покупку его рабочей силы, а приобретение услуг труда, и потому не может быть сведена к возмещению издержек на формирование способностей к труду данного качества? Соответственно, величина этой оплаты может выходить далеко за пределы величины издержек на формирование рабочей силы.

Владелец капитала может приобретать «услуги труда». Однако такое отношение между капиталом и трудом возникает только в том случае, если предоставление этих услуг не контролируется владельцем капитала, не обусловлено применением капитала, и, напротив, целиком осуществляется «трудом» по собственному усмотрению и за собственный счет. Иными словами, этот тот случай, когда капитал не нанимает трудящегося, а покупает услуги творческой деятельности независимого производителя (работника). Когда же речь идет о наемном труде, то его оплата определяется не результатами творческой деятельности, а ставками заработной платы, предусмотренными договором найма. Если бы Билл Гейтс был лишь служащим (пусть даже директором) компании «Майкрософт», а не ее владельцем, то его оплата не шла бы ни в какое сравнение с теми доходами, которые он получил в качестве владельца - даже в том случае, если характер, объем и результаты выполняемой им деятельности были бы идентичны.

Однако не следует рассматривать концепцию «человеческого капитала» как банальную попытку замаскировать эксплуатацию капиталом творческих работников. В отличие от работников репродуктивного, рутинного труда, творческие работники представляют собой зачастую не только уникальный, но и критический для данной фирмы ресурс, главный источник ее дохода - постольку, поскольку таким источником повсеместно становится технологическое применение науки. Именно поэтому отношения таких работников с владельцами капитала фирмы могут строиться не только на основаниях купли-продажи рабочей силы: собственник капитала может вступать с таким творческим работником в фактическое соглашение о разделе части прибыли, добиваясь подчинения творческого труда капиталу не на основе экономического принуждения, а на основе компромисса. Ведь, по существу, деятельность такого творческого работника теперь выступает не только как необходимое (подобно живому труду всех других работников), но и как уникальное условие эффективного функционирования капитала фирмы, без которого капитал обесценивается. Здесь и лежит реальная подоплека концепции «человеческого капитала».

В рамках неоклассической парадигмы эта проблема решается, естественно, совсем иначе. В данном случае человеческие качества выступают как всего лишь один из видов ресурсов и потому вполне могут рассматриваться как «капитал» - понятие крайне многозначное в рамках этой школы. Более того, поскольку эта парадигма предполагает (основываясь на известной формуле Сэя), что каждый фактор производства создает некоторый доход, постольку вполне логично выглядит тезис о том, что человеческий капитал, как и физический, создает сумму, достаточную для амортизации и получения прибыли его владельцем.

Далее может встать вопрос: какую форму на практике имеет прибыль человеческого капитала? Некоторые теоретики считают (и их теории активно используются рядом профсоюзных лидеров), что прибыль человеческого капитала есть часть прибыли, получаемой фирмой от продажи товара (чистая прибыль должна распределяться между работниками и собственниками физического капитала пропорционально стоимости каждого из этих двух слагаемых). Другие считают, что при заключении трудового договора рынок (конкуренция работников и работодателей) уже определил пропорцию, в которой должен быть распределен конечный доход, и вся проблема заключается в том, чтобы специально выделить в заработной плате долю, соответствующую «амортизации» человеческого капитала и его прибыли.

Если мы рассматриваем проблему в рамках марксистского категориального поля, то феномен «человеческого капитала» оказывается отображением закономерных изменений роли человека и качества его деятельности, происходящих под влиянием постиндустриальных сдвигов, но отображаемых в виде превращенной формы. Эта форма неслучайна - творческая деятельность объективно становится все более «капиталоподобной», что указывает на то, что капитал излишен, как общественно-экономическая форма и институт.

В то же время широкое развертывание творческой деятельности в условиях нового качества рынка и капитала, характерных для постиндустриальной экономики, порождает целый спектр новых проблем и противоречий, заслуживающих самого пристального внимания в силу своей практической актуальности (в том числе - и для предпринимателей, собственников капитала и адептов капиталистической системы, желающих с открытыми глазами встречаться с действительными проблемами). В рамках неоклассической парадигмы эти проблемы и противоречия просто не видны. Она исходит из того, что «человеческий капитал» есть не более чем новая разновидность капитальных ресурсов, некоторые особенности которой требуют не более чем некоторых коррекций при учете затрат на этот вид капитала и при оценке эффективности его использования. Все прочее - «провалы рынка», которые, как известно, надо минимизировать. Однако анализ реальной системы отношений современной рыночной экономики указывает на то, что ситуация не столь проста.

Человек и капитал: современная марксистская трактовка

Спецификой нынешней системы экономических отношений становится всесторонне подчинение капиталу (как объективной системе экономических отношений, а не тому или иному собственнику тех или иных видов ресурсов) не просто рабочей силы, приобретенной тем или иным капиталистом, а Человека как личности, обладающей определенным творческим потенциалом. Иными словами, сущностью системы отношений гегемонии корпоративного капитала на современном этапе «позднего» капитализма становится тотальное подчинение не просто труда, а человека в целом капиталу.

Безусловно, эта тенденция к тотальной гегемонии никогда не реализуется абсолютно, сталкиваясь с контрсилами (прежде всего глобальным кризисом общих основ мира отчуждения, кризисом, порождающим мощный импульс борьбы с отчуждением на путях массового ассоциированного социального творчества, вырастающего из классовой борьбы пролетариата). И все же генезис и экспансия тотального подчинения труда капиталу стали знаменем уходящего века.

Первый «пласт» этого подчинения труда - «восстановление» (частично ограниченных предшествующим периодом социал-реформизма) «обычных» отношений формального и реального подчинения труда капиталу и, соответственно, извлечения абсолютной и относительной прибавочной стоимости.

К концу ХХ века, несмотря на характерное для развитых стран сокращение индустриального материального производства и усложнение социальной структуры, в мире в целом достигла максимального за все предшествующие периоды масштаба эксплуатация ручного и индустриального наемного труда. Последний сосредоточен преимущественно в «классическом» (аграрном и промышленном) материальном производстве во втором и третьем мирах и, в меньших масштабах, в первом мире. Эта эксплуатация характерна также для той части сферы услуг (транспорт, общественное питание и т.п.), где создается стоимость и, соответственно, прибавочная стоимость во всех странах. Суммарная численность наемных работников, занятых во всем мире трудом, создающим прибавочную стоимость, существенно выше, чем численность служащих превратного сектора. Именно эти наемные работники создают реальную материальную базу для функционирования относительно оторванного от нее фиктивного капитала, а именно: прибавочную стоимость, трансформирующуюся в накопленный капитал (объемы последнего за столетия господства капитализма и при нынешней производительности труда трудно измеримы).

Не следует также забывать о том, что неолиберальный этап «позднего» капитализма характеризуется и «восстановлением» в большинстве стран (в том числе - первого мира, например в США) относительного, а в ряде - и абсолютного обнищания пролетариата как устойчивых тенденций (я уже писал, что, например, среднечасовая реальная оплата труда в США за последние 25 лет в среднем сократилась. Разрыв в доходах высших и низших доходных групп увеличился; почти в 2 раза вырос разрыв в зарплате высших менеджеров - а это ныне скорее форма получения прибавочной стоимости, чем плата за товар-рабочая сила, - и большинства наемных работников).

Второй «пласт» отношений тотального подчинения труда капиталу связан со снятием отношений труда и капитала, характерных для первых двух этапов подрыва основ капитализма - империализма и периода доминирования социал-реформизма.

От империализма «сохраняется», в частности, многоступенчатая иерархия перераспределения прибавочной стоимости в пользу (1) развитых стран и (2) монополистических объединений этих стран с двойным, тройным и т.д. бременем эксплуатации для наемных рабочих развивающихся стран..

От периода доминирования социального государства - характерная для развитых стран сложная система как ограничений эксплуатации в узком смысле слова (от ограничения продолжительности рабочего дня, недели и т.п. до прогрессивного подоходного налога и разнообразных форм социальной защиты), так и «коррекций» механизмов формального и реального подчинения труда (от охраны труда до участия в собственности и управлении). Однако неолиберальный период, во-первых, ограничивает достижения предшествующего этапа и, во-вторых, подрывает механизмы их обеспечения: ослабление и снижение роли различных ассоциаций трудящихся, проходящие под давлением неомаркетизации, и «очастнивание» социальной жизни разрушают основы для противодействия росту эксплуатации.

И все же наиболее интересен для данного материала третий «пласт» подчинения труда - отношения, формируемые на нынешнем этапе «позднего» капитализма: отношения тотального подчинения человека корпоративному капиталу. Они не только вбирают все кратко охарактеризованные выше «пласты», но и добавляют нечто новое, прежде всего - ростки подрыва подчинения труда капиталу с целью (вот она, диалектика эпохи заката капитала) укрепления этого подчинения.

Главное в этих ростках - попытка подчинения капиталу, возникающему в период заката царства необходимости, нового качества труда - творческой деятельности как функции самореализации целостного человека. Направленность на подчинение именно целостной личности и делает это подчинение тотальным по своей сущности в отличие от классической системы капиталистического подчинения преимущественно репродуктивного труда как функции рабочей силы - одного из качеств частичного работника.

Здесь требуется несколько уточнений. Как уже не раз отмечалось, творческая по содержанию деятельность является по самой своей природе (1) неотчуждаемой, и потому с содержательной точки зрения она не может быть объектом эксплуатации; (2) всеобщей, априори общественно необходимой (и в этом качестве она может служить аналогом денег - всеобщего эквивалента, продукта всеобщего труда), но при этом, в отличие от денег (3) создающей безграничное (с количественной точки зрения) богатство, универсальные ценности.

Подчинение такой деятельности капиталу в его классическом виде с содержательной точки зрения является неразрешимой задачей (не случайно классический капитализм так и не смог создать в массовом масштабе капиталистически-организованных форм творческой деятельности). Но это не означает невозможности возникновения социально-экономических отношений, подчиняющих капиталу (и отчуждающих от творца) социальную форму такой деятельности и ее предметные результаты.

Именно эту задачу и начал решать во второй половине XX века корпоративный капитал, ища переходные формы, позволяющие ценой подрыва своих сущностных черт (подчинения труда капиталу) найти ответ на наиболее фундаментальный вызов эпохи - смену царства необходимости, основанного на отчужденном репродуктивном труде, царством свободы, основанном на свободной творческой деятельности.

При этом в ближайшей исторической перспективе перед капиталистом стоит и будет стоять задача подчинения не столько собственно творческой деятельности, сколько относительно более простого феномена - новаторского, инновационного, профессионального потенциала работников и процессов их воспроизводства. И здесь капиталом испробована сложная система переходных форм. Автор хотел бы заострить внимание только на трех, показав пути подчинения капиталу новаторского потенциала «рядовых» работников, управленцев и творческой «элиты».

Первая - различные механизмы частичного снятия формального подчинения труда капиталу путем привлечения работников к выполнению функций капитала, в частности - к управлению и собственности. Во всех известных автору случаях (производственные советы в ФРГ, «кружки качества» в Японии, (частичная) передача акций работникам фирм - ESOP - в США и Западной Европе и мн. др.) эти механизмы всегда сохраняют основные функции в руках капитала, мобилизуя при этом в целях накопления последнего новаторский потенциал работников. В то же время эти механизмы создают элементы ассоциированного социального творчества работников и этим особенно ценны для будущего.

Вторая группа форм связана с широчайшим развитием феноменов предпринимательства и менеджмента, когда творческие, новаторские способности человека (причем, как правило, наиболее талантливых лиц) подчиняются капиталом и направляются в сферу деятельности по укреплению его гегемонии, что «оттягивает» творческий потенциал человечества от науки, искусства, образования, воспитания и других аспектов развития креатосферы, не говоря уже об ассоциированном социальном творчестве (в различных формах - от профсоюзов и «зеленых» до левых демократических партий) как антитезе гегемонии капитала.

Наконец, третья форма отображена рассмотренной выше теорией «человеческого капитала».

Однако самое главное состоит в том, что творческий труд создает ценность, обладающую способностью постоянного «самовозрастания». Ценность продукта творческого труда (как было показано в первой части) бесконечно увеличивается как бы «сама собой» в процессе ее распредмечивания новыми творцами.

В конце ХХ века прогресс творческого содержания труда создает и ряд ростков подрыва реального подчинения труда капиталу. Они появляются тогда, когда перед капиталом встает задача так видоизменить свою гегемонию, чтобы сама технология процесса деятельности, лежащая в основе капитала, подчиняла человека-творца современному капиталу. В полной мере эта задача в принципе неразрешима, ибо, как уже было замечено, творческая по содержанию деятельность неотчуждаема по самой своей природе. Однако определенные переходные отношения здесь могут возникнуть, продолжая линию подрыва формального подчинения труда капиталу (исторической аналогией здесь может служить мануфактура или даже фабрика, использующая труд крепостных - феномен, хорошо известный позднему феодализму).

Среди таких переходных отношений, нацеленных на частичное реальное подчинение творческой деятельности капиталу, выделяются, во-первых, монополизация капиталом «средств производства» творческой деятельности. В результате развитие частной собственности на know how и другие культурные ценности приводит к своего рода «огораживанию» капиталами культурных пространств, доступ в которые возможен для творца только путем подчинения капиталу (устройства на работу в фирму с обязательством неразглашения ее тайн…).

Как следствие, во-вторых, возникает иррациональный по своему содержанию феномен собственности корпорации на результаты творческой деятельности - создаваемые культурные ценности и новые способности работника-творца (господство долгосрочных контрактов).

В-третьих, «производство» творческих личностей также монополизируется капиталом, контролирующим наиболее высокачественные учебные заведения и центры переподготовки кадров (известны феномены сращивания элитных вузов с крупнейшими корпорациями и превращения первых - таких, например, как Гарвард в США, - в ТНК).

Наконец, в-четвертых, современный капитал доводит до совершенства характерные для любых обществ эпохи отчуждения (от азиатской деспотии до мутантного социализма и корпоративного капитализма) механизмы подчинения интеллигенции господствующей социальной силе.

Подчинение творческого труда капиталу открывает перед последним поистине безграничные перспективы повышения эксплуатации и извлечения прибавочной стоимости особого рода. Дело в том, что творческий труд, как уже было отмечено, способен создавать безграничные ценности, рыночная стоимость которых также оказывается бесконечно велика (приватизировав, например, произведенный неким гением рецепт лекарства от рака, корпорация, заключившая с этим творцом контракт, получит в свои руки источник едва ли не бесконечного роста богатства); несравнимо велика в соотношении с доходом творца.

Соединение ростков нового реального подчинения не только труда, но и человека капиталу с использованием новых механизмов формального подчинения создает предпосылки для сращивания элиты корпоративного капитала и элиты новаторов («профессионалов»), мультиплицируя власть капитала, как бы «перемножая» власть современного корпоративного капитала на «власть» творцов.

При этом, естественно, гегемония капитала приводит к тому, что прогресс творческой деятельности и ее материальных факторов протекает в формах, наиболее адекватных не для свободной творческой деятельности, а для подчинения новаторских способностей капиталу, уходит в русло развития их превратных форм. В результате творческая деятельность преимущественно канализируется в прогресс узких специалистов, работающих на заказ превратного сектора (финансового капитала, ВПК, массовой культуры и т.п.), культурные ценности «надевают» на себя форму информационных товаров, находящихся в частной собственности крупнейших корпораций, и т.д.

Наконец, подчинение человека капиталу происходит и в сфере, которая ранее была свободна от непосредственной капиталистической гегемонии: свободное время работника косвенно присваивается капиталом. Оно все более превращается в достаточно жестко детерминированное капиталом время «досуга», организованное по жестким стандартам «общества потребления». Тотальный рынок заполняет его системой форм массового систематического «шопинга», потребления продуктов масс-культуры, организованного капиталом же воспроизводства способностей в системе образования и т.п.

Нельзя не подчеркнуть при этом, что наряду с ростками подчинения творчества капиталу в современном мире существуют и ростки иных, основанных на использовании (хотя бы частично) свободного труда, форм организации творческой деятельности. Последнее может происходить, например, в рамках общественных фондов, независимых творческих коллективов, отчасти - государственных вузов и исследовательских центров, в форме «добровольного труда» (voluntary job) и других, подробно описанных в многочисленных исследованиях (в частности, в упоминавшейся книге Дж. Рыфкина «Конец работы»).

Кроме того, подчеркну и то, что возникающие ростки формального и реального подчинения творческой деятельности капиталу остаются сугубо противоречивыми, переходными, неустойчивыми (в стратегическом отношении), ибо соединяют антагонистически противоположные начала.

В результате поздний капитализм обретает новое противоречие - человека и капитала. Это не только противоположность общественных (по своей технологической природе) средств производства и частнокапиталистической формы присвоения, но и противоречие растущего потенциала свободной творческой деятельности работников, развития личностных качеств Человека (как родового существа), с одной стороны, и глобальной гегемонии капитала, стремящегося подчинить себе даже личность человека - с другой.

Противоположность этих полюсов уже была показана выше, где, в частности, было отмечено, что капитал вызывает к жизни две общественные силы, которые он не может до конца содержательно себе подчинить: обобществление (в материальном производстве) и массовую творческую деятельность (в креатосфере). Обе эти силы требуют (в конечном итоге) решения двух «сверхзадач» будущего общества - планомерности (производства) и освобождения (труда).

Но кроме названного взаимоотрицания важно также отметить, что оба полюса этого противоречия взаимозависимы, диалектически едины. Капитал для своего прогресса должен развивать творческий потенциал человека, а это развитие, в свою очередь, может в современном мире отчуждения протекать только в превращенной форме капитала и посредством отношений его гегемонии в той мере, в какой человечеству не удалось добиться (хотя бы в отдельных «оазисах», хотя бы частично) освобождения труда.

Данная диалектика вместе с тем выражает в современной, наиболее развитой к настоящему времени форме и фундаментальное противоречие царства необходимости. Это противоречие между родовой сущностью человека, заключенной в его способности к свободно-творческой деятельности (ныне эти сущностные способности могут быть практически реализованы для большинства людей вследствие развития производительных сил, самого Человека), и отчуждением (развившемся до глобальной гегемонии капитала).

Развивая ростки новых механизмов формального и реального подчинения капиталу не только труда, но и творческих способностей человека, нынешняя эпоха дополняет их системой отношений корпоративного доминирования капитала над трудом и (шире) человеком. Это четвертый «пласт» гегемонии современного капитала.

Суть этого доминирования состоит в том, что современный корпоративный монополистический капитал представляет собой не просто предприятие, но как бы «административно-командную систему» в миниатюре, включая многие свойственные для нее каналы власти/подчинения. Это закрытая система. Попав в нее, работник становится не столько свободным наемником, сколько членом закрытого «клана», дающего определенные привилегии, гарантии, защищающего от некоторых внешних воздействий и т.п., но вместе с тем требующего и определенных «жертв», обязательств по отношению к системе (это особенно характерно для японских и других азиатских ТНК).

Тем самым корпорация строится как сложная иерархическая система, целостно (в том числе административно) подчиняющая личность человека (а не только его рабочую силу) некоему безликому, внеличностному механизму - административно-бюрократической власти. Подчеркну: такой характер власти означает не столько ее неэффективность, сколько другие качества бюрократии - власть замкнутого безликого привилегированного слоя, обособленного от низов и реального процесса деятельности; при этом сам этот слой подчинен интересам сохранения господства и экспансии безликой машины в целом, над ним довлеют фетишизм формы, тенденции к доминированию вертикальной власти («я - начальник, ты - дурак») при постоянных болезнях ведомственности, коррупции etc.

И хотя всякая корпоративная структура постоянно борется с этим, затрачивая массу усилий и средств на создание эффективного менеджмента, в целом она остается по сути бюрократической системой, т.е. системой, основанной на отчуждении управления от труда (повторю: это отчуждение лишь отчасти, в переходных формах снимается для высших и средних служащих штаб-квартир ТНК).

Этот подход автора резко контрастирует с современными трактовками внутрикорпоративных отношений и систем управления в корпорациях. Большинство исследователей, пишущих о корпорациях эпохи генезиса информационного общества, акцентируют внимание на совершенно ином. Как правило, речь идет о новой роли интеллектуалов («меритократия»), профессионалов как относительно независимых от менеджмента, но принципиально важных для корпорации лиц; переходе от вертикально-иерархической к модульной организации труда и гипертекстовой - управления; снижении роли административных каналов власти и возрастании значения внутрикорпоративной культуры и традиций и т.п.

Как же объяснить это радикальное различие подходов?

Я отнюдь не игнорирую названные выше новые тенденции, однако, на мой взгляд, большинство зарубежных авторов, пишущих на эту тему (Белл, Дракер, Кэннон, Тофлер, Несбит и мн.др.), по сути дела, во-первых, выделяют лишь одну из многих тенденций. Они акцентируют феномены, которые я назвал подрывом отношений подчинения труда капиталу, в сферах управления и организации, развивающиеся по мере роста значения новаторских и предпринимательских способностей служащих среднего и высшего уровней.

Во-вторых, в качестве предмета анализа они берут не факты, не действительные отношения в корпорациях, а декларации о намерениях высшего руководства кампаний и поучения из курсов менеджмента, модели управления и организации корпораций.

Наконец, в-третьих, что особенно важно (и потому я это повторяю), в качестве отношений внутри «корпорации» названные выше авторы, по сути дела, рассматривают, как правило, модели управления служащими штаб-квартиры, а не всеми звеньями гигантских транснациональных корпоративных структур. О сети же клиентов и говорить не приходится.

В результате происходит идеализация (приукрашивание) реальных внутрифирменных отношений, подобная идеализации «социалистической организации труда», свойственной для работ по теории социалистического управления.

В результате бытия ТНК как административно-командной системы в миниатюре ее наемный работник превращается еще и в служащего иерархической системы со всеми свойственными для нее специфическими законами, интересами и ценностями (от карьеризма до коррупции), в принципе не свойственными для «классического» индустриального наемного рабочего. Он подчиняется капиталу еще и как «винтик» бюрократической системы. Вследствие названных причин работники, которых западная социология относит к слою «профессионалов», превращаются в слуг (если не крепостных) корпорации («матрицы» - позволим себе воспользоваться образом нашумевшего в 1999 году американского фильма). При этом они подчиняются даже не столько конкретной корпорации (хотя в условиях «пожизненного найма» или долгосрочных контрактов возможно и такое), сколько корпоративному капиталу как конкретно-всеобщему содержанию современного общества.

Более того, как «винтик» этого корпоративно организованного капитала-функции работник становится трудоголиком, склонным к самоэксплуатации не столько вследствие творческого содержания труда, сколько вследствие своего подчинения этому капиталу-функции, превращения, если так можно выразиться, в ничтожно малого «частичного капиталиста».

При соединении этого превращения с (1) возможностью социально-престижной творческой деятельности в рамках корпорации (например, работа в «Майкрософте», являвшаяся на рубеже веков априори престижной для молодежи), плюс (2) участием в собственности данной корпорации, а также (3) современными методами управления для слоя «профессионалов» (т.е. меньшей части наемных работников пирамиды ТНК) создается новая мощная система мотивации к работе на благо фирмы.

Материальным базисом массового развития такого типа работников и их административно-бюрократического подчинения капиталу становится отмеченный выше рост сферы трансакций, и, прежде всего, перемещение наиболее мощных корпоративных структур все более в сферу движения фиктивного капитала и управления им, а также других видов деятельности в сфере трансакций (от аудита до маркетинга).

Как таковая, корпоративная система воздействует на личность работника, создавая социальные, юридические, психологические, идеологические и т.п. механизмы подчинения работника иерархии. Это подчинение может осуществляться в тонких и «деликатных» формах, свойственных для системы «человеческих отношений», а может иметь вид тоталитарного по своей сущности подавления, широко использующего механизмы насилия (преимущественно в развивающихся странах).

Наконец, корпоративная система усложняет и «размывает» границу между капиталистом и наемным работником, «втягивая» последнего (как служащего управляющей иерархической системы) в частичное осуществление деятельности, свойственной для капитала-функции (понятие, введенное К.Марксом в III томе «Капитала»). Работник, осуществляющий функции управления (даже на низшем уровне), встраивается корпорацией в деятельность по подчинению труда, порождая как бы самоподчинение и самоэксплуатацию (естественно, тоже частичную).

Корпоративная структура тем самым создает объективную видимость (превращенную форму, скрывающую все описанные выше «пласты» гегемонии капитала) трансформации наемного работника в члена корпорации, связанного с другими работниками системой «контрактов» в рамках единой структуры. Так создается основа объективной видимости единства интересов, ценностей и т.п. работника-члена корпорации и капитала-корпорации. Это еще более подчиняет первого второму, тотально «растворяя» работника в корпорации и подчиняя его не столько отдельному капиталисту, сколько целому - корпоративной структуре (которая, как уже многократно отмечалось, лишь в конечном счете фактически приватизирована корпоративно-капиталистической номенклатурой, контролирующей основные пучки прав собственности).

Включая работника-профессионала высшей квалификации в иерархию корпоративной организации, капитал тем самым должен существенно видоизменять параметры воспроизводства товара рабочая сила, прежде всего - способности к труду работника-новатора, являющегося в то же время и «рабом матрицы».

Эти изменения в принципе общеизвестны, но автору важно показать, что они не просто фиксируются как эмпирически данный феномен, но выводятся из сущности реального подчинения человека корпоративному капиталу XX - XXI веков. Это логическое выведение отражает объективный процесс воспроизводства таким капиталом нового типа работника, что доказывает: приведенные выше свойства есть, прежде всего, следствие нового этапа подчинения труда, а не «доброй воли» капитала (впрочем, не будем забывать и о таком факторе, как организованная борьба антикорпоративных, антигегемонистских сил).

Каковы же эти новые качества? Такой работник (новатор и одновременно «раб матрицы») должен иметь (1) высокое образование; (2) определенную стабильность своей жизнедеятельности; вследствие этого (3) высокую продолжительность жизни и хорошее здоровье, а также (как условие воспроизводства квалификации) значительное свободное время… Перечень легко продолжить.

Если эти параметры не обеспечиваются общедоступной социальной системой, их должен воспроизводить сам работник (семья). Отсюда, в частности, прямо вытекает необходимость осуществления наемными работниками в массовых (в меру массовости «профессионалов») масштабах значительных сбережений, прямо связанных с названными параметрами воспроизводства качества человека как дорогостоящей рабочей силы и «винтика» капитала-функции. Тем самым капитал сам вызывает к жизни массовые сбережения (высших и средних слоев развитых стран) и сам же их присваивает.

Такая модель воспроизводства работника-служащего (добавим сюда также закономерности воспроизводства «общества потребления») продуцирует формирование «общества стариков», где наряду с позитивным процессом значительного роста продолжительности жизни (для меньшинства граждан Земли), наблюдается и вытеснение всех сторон вне-корпоративной жизни человека (тоже, кстати, превращенной в «досуг» потребителя-клиента) в период старости.

Суммируем: в условиях позднего капитализма человек целостно подчиняется корпоративному капиталу, одновременно воспроизводя его всей своей жизнедеятельностью. Основными каналами такого подчинения-воспроизводства становятся, во-первых, труд человека как не просто наемного работника, но и «раба матрицы» - трудоголика-профессионала, чьи новаторские качества и стремление к качественной деятельности подчинены и впитываются корпорацией, во-вторых, его бытие как клиента-потребителя и, в-третьих, аккумуляция его сбережений.

Развитие в конце ХХ века информационных технологий, гибких производственных систем, процессы миниатюризации и т.п. дали (по видимости) новый импульс для развития внекорпоративных систем организации труда (труд на дому, частичная занятость, job sharing и др.). Однако во всех этих случаях возрастает реальная зависимость труда от капитала как целого (т.е. именно тотальная зависимость), хотя происходить это может зачастую по малозаметным каналам. Среди последних:

●отсутствие существенных гарантий социального обеспечения и, что особенно важно, занятости для лиц, работающих неполный день, по временному контракту, на дому и т.п., что увеличивает не только норму эксплуатации, но и зависимость такого работника как от отдельного работодателя, так и от капиталистической системы в целом, лишая его возможностей самоорганизации;

●воспроизведение механизмов «рассеянной мануфактуры» на новом этапе, лишающих работников преимуществ обобществленного труда и не создающих коллективы (подобные фабрично-заводским), способные более эффективно, чем отдельный работник, противостоять капиталу;

●интенсификация конкуренции между наемными работниками;

●«очастнивание» не только труда, но и всех сторон социальной жизни работника, что приводит к еще большему подчинению человека тотальной власти капитала.

В результате формируется (этот тезис развивается в рамках концепции двойственной экономики - dual economy) разделение трудящихся не только в мире в целом, но и внутри развитых стран на «элиту» постоянно (а подчас и гарантированно) занятых служащих, сращенных с капиталом-корпорацией, и остальных наемных рабочих, попадающих (в силу отсутствия социальной защиты) в полурабскую зависимость от капитала.

Система названных каналов подчинения человека капиталу, мультиплицированная развитием «общества профессионалов» (как, повторю, одной из превращенных форм генезиса креатосферы), приводит к разрушению «общества двух третей», размыванию «среднего класса». Образуется не только социальный слой («прото-класс»), персонифицирующий гегемонию корпоративного капитала («корпоративная номенклатура» - новое качество капитала-собственности), но и социальный слой («прото-класс»), непосредственно осуществляющий (прежде всего в превратном секторе) эту гегемонию («профессионалы» - новое качество капитала-функции).

В целом эти два подразделения новой корпоративной буржуазии вкупе с интегрированными в эту систему интеллектуалами, превращенными в «человеческий капитал» и непосредственно обслуживающими гегемонию капитала в духовном производстве, плюс средняя и преуспевающая часть мелкой буржуазии образуют новую «высшую 1/3» (а где-то и меньше) общества развитых стран. Социальный статус, доходы и власть этой 1/3 активно растет на протяжении последних 20-30 лет.

В противоположность этому собственно наемные работники (потенциальные субъекты массовой общедоступной творческой деятельности - учителя, инженеры, социальные работники) все более отстают от этой высшей части; динамика их социального положения (отсутствие существенных положительных сдвигов на протяжении последних 30 - 40 лет при росте интенсивности труда) ближе к положению низшей трети населения развитых стран.

В результате можно предположить, что при сохранении этих тенденций в недалеком будущем развитые страны станут «обществами одной трети (четверти…)», выкинув большинство своих граждан за порог «прогресса».

В результате в мире в целом складывается аморфный, но постоянно растущий массовый слой «исключенных» - прекариат. Они, с одной стороны, выключены из непосредственного воспроизводства корпоративного капитала (безработные, бездомные, люмпены, не имеющие прав мигранты и разного рода меньшинства) и составляют «отходы» его функционирования. С другой стороны, «исключенные» не менее, чем все остальные члены общества, подчинены глобальному капиталу и являются объектами манипулирования. Последней цели служит сложная система методов - от доступного ныне даже голодному безработному телевидения, которое уводит его в виртуальный мир MTV, SPORT-TV, «мыльных опер» и т.п., до наркотиков и организованной преступности - этих неизбежных сателлитов современного корпоративного капитала.

Завершая характеристику системы отношений тотальной гегемонии современного корпоративного капитала, автор хотел бы указать на еще один, пятый «пласт» этих отношений - систему неэкономических средств и методов гегемонии капитала, делающих ее тотальной и «по вертикали» общественной структуры. Я уже раскрыл отчасти эти механизмы в завершающих разделах I части и ниже еще вернусь к этой теме, а пока лишь несколько штрихов для полноты картины.

Во-первых, современный корпоративный капитал доводит до совершенства систему отношений прямого насилия как средств подчинения мира своей власти. Опыт войн ХХ века - двух мировых и «локальных» (унесших столько же жизней, сколько мировые); тотальный силовой контроль над современным мировым сообществом со стороны НАТО; контроль корпоративного капитала развитых стран (при их конкуренции между собой) за оружием массового уничтожения; его же монополия на общемировые секретные службы и мн.др.

Во-вторых, современный корпоративный капитал фактически контролирует при помощи политических технологий (последнее понятие весьма характерно: оно показывает превращение демократии, где гражданин по идее является субъектом свободной сознательной деятельности, в процесс производства из такого пассивного объекта, как «электорат», такого заведомо спланированного продукта, как отданные за нужного кандидата голоса) и манипулирования политическую жизнь современных развитых стран, а истэблишмент «большой семерки» в основном контролирует мировую геополитику.

В-третьих, этот капитал обеспечивает свою гегемонию в духовной жизни, что особенно важно в период заката экономической формации и генезиса мира, в котором будет доминировать креатосфера. В духовной жизни капитал властвует, манипулируя сознанием масс, контролируя процесс воспроизводства интеллигенции и постоянно «впитывая» ее лучшие силы; поистине тотально подчиняя остальное население стандартам массовой культуры (поддерживающим и интенсифицирующим неомаркетизацию и тотальное омещанивание) при помощи mass media - адекватных механизмов такой власти, используя массу других средств и каналов.

Человек и «человеческий капитал»: различие теоретических трактовок прямо связано с различием стратегических установок развития экономики (вместо заключения)

Теоретические дебаты о природе и роли Человека в рыночной экономике можно было бы считать чисто академическим спором о словах, если бы не некоторые весьма важные обстоятельства.

Во-первых, трактовка человека как особого вида «капитала» обусловливает и соответствующее отношение к его развитию. В рамках данной парадигмы Человек определяется как (1) частная собственность (то ли самого работника, то ли фирмы, инвестировавшей в развитие данного «капитала»; здесь, следовательно, возникает целый круг хорошо известных теоретических и практических проблем: кто и почему может и должен получать доход от инвестиций в образование и как обеспечить использование новых знаний, полученных работником за счет фирмы исключительно в интересах фирмы; еще шаг - и будет введено «контрактное крепостное право»). Если человеческие качества (напомним: это не только рабочая сила, но прежде всего творческий потенциал, т.е. личностные качества человека) определены как частная собственность и, более того, капитал, то они (2) становятся отчуждаемы. Следовательно (3), их можно продать (будь Пушкин сторонником теории «человеческого капитала», он бы, наверное, написал оду в честь продажного вдохновенья… Не нравится? Но ведь теория человеческого капитала прямо утверждает, что гений и продажность - две вещи… совместные, более того, органично единые для современного человека).

Во-вторых, легко выводится еще одно следствие: если человеческие качества есть капитал, находящийся в частной собственности, то его развитие и приумножение является частным делом каждого отдельного собственника. Задача государства состоит всего лишь в создании «благоприятного инвестиционного климата». В результате приватизация образования и здравоохранения, культуры и спорта становится теоретически вполне обоснованной. И напротив, трактовка человеческих качеств как неотчуждаемых свойств личности служит одним из теоретических оснований для обоснования необходимости развития культуры, образования, здравоохранения и т.п. как общедоступных сфер.

В-третьих, трактовка человека как «капитала» прямо обусловливает и то, что мерой его развития и эффективности становится денежный доход, получаемый посредством рыночных трансакций с данным «капиталом». Отсюда несколько следствий. Первое: «качество» человека с экономической точки зрения равно рыночной цене его «человеческого капитала» (отсюда еще одно любопытное следствие: человеческие качества учителя из российской глубинки в сотни тысяч раз ниже, чем у успешного финансового спекулянта, а у миллиарда беднейших жителей человечества они вообще близки к нулю…). Второе: образование и другие формы «инвестиций в человеческий капитал» должны быть нацелены на формирование максимальной рыночной ценности этого «капитала», следовательно, ориентироваться прежде всего на конъюнктуру рынка (отсюда практическое следствие: качество образования и вуза, его давшего, определяется зарплатой выпускника…), а не на свободное и гармоничное развитие личности. Эту цепочку следствий легко продолжить.

Наконец, и это очевидно, трактовка человека как носителя «человеческого капитала» в применении к наемному работнику «окончательно» снимает проблему эксплуатации: становится «очевидно», что в современной экономике происходит не более чем взаимодействие (конкуренция, социальное партнерство) двух видов капитала. Все разговоры о противоположности интересов (стратегических, долгосрочных) труда и капитала в этом контексте становятся «пережитком прошлого». Но вот что-то этот пережиток не хочет уходить из практической жизни….

Сказанное, однако, не следует понимать как отрицание термина «человеческий капитал». Напротив. Авторы стремились показать, что это закономерно появившееся в рамках mainstream’а понятие, отражающее те превратные формы бытия человеческих качеств (прежде всего - креативного личностного потенциала), которые становятся особенно значимы с переходом к знаниеинтенсивной экономике и которые создает общая атмосфера тотальной маркетизации. В этой обстановке господства рыночного фундаментализма (используем вновь термин Дж.Сороса) вышедшие на первый план креативные свойства человека будут объективно превращаться в частную собственность, которую корпоративный капитал будет стремится присвоить (или хотя бы использовать), надевая на творческую личность маску «капитала» и отрицая все формы неотчужденного развития человеческих качеств. Между тем от широты развития именно этих неотчужденных форм, от возможно более широкого развития творческого потенциала всех людей, независимо от их способности «инвестировать в самих себя», во все большей и большей мере зависит не только прогресс современного общества - в том числе и экономический, - но и сама его способность к прогрессу, а то и к выживанию.

3.7. Экономические кризисы: марксистская теория и практика первого мирового кризиса XXI века

Осень 2008 года ознаменовалась многими различными событиями. Но два из них кажутся авторам этого текста не просто тесно взаимосвязанными, но символичными: в мире разразился по-настоящему глубокий экономический кризис, и при этом резко возрос интерес к работам Маркса.

Вообще-то иные из марксистов уже так долго говорят о кризисе капитализма, что подавляющее большинство аналитиков перестало воспринимать их всерьез. Эти разговоры ведутся вот уже более полувека и стали напоминать известную притчу о пастухе, который все время кричал: «Волк! Волк!», а волка все не было и не было. Но однажды волк пришел…

Между тем серьезные марксисты в отличие от парт-полит-пропагандистов заговорили об угрозе мирового финансового кризиса и потенциальной возможности превращения его в мировой экономический кризис лишь относительно недавно - на рубеже веков. Именно тогда стало очевидным: отрыв фиктивного финансового капитала от нужд производства материальных благ и человеческих качеств достиг опасной черты.

Так, авторы данного текста уже в 2004 г., подводя итоги анализа природы виртуального фиктивного финансового капитала XXI века, сделали вывод о том, что «вполне вероятный в обозримом будущем кризис мировой финансовой системы может оказаться детонатором серии глобальных катаклизмов». В другом тексте, посвященном анализу макроэкономической динамики в нашем Отечестве, также был сделан вывод, что в этих условиях в России результатом продолжения установившегося в 2000-х годах государственно-олигархического капитализма, приводящего к фактическому отказу от приоритетного развития социальных отраслей и вложений в развитие Человека при продолжающемся доминировании топливно-сырьевых и финансовых олигархических групп, станет «нарастание экономических трудностей, неизбежное в районе 2008-2010 гг.».

И авторы были не одиноки в этом прогнозе. К сожалению, он сбылся. «Волк» пришел. Мировой кризис стал реальностью.

Кризис-2008: «Капитал» Карла Маркса стал наиболее востребованным экономическим сочинением

Явление № 1. Впервые после долгого перерыва, вопреки всем рассуждениям mainstream’а об окончательном торжестве в новом веке механизмов рыночной саморегуляции, разразился всемирный финансовый кризис, постепенно становящийся и кризисом экономическим. Причем кризис оказался на удивление «нормальным», очень похожим по всем основным параметрам на «обычный» циклический кризис, описанный в учебниках по экономической теории (политической экономии) еще в позапрошлом веке. Одновременное появление массы необеспеченных («плохих») долгов, паника на бирже и падение фондовых индексов, постепенно начинающееся сужение потребительского спроса и сокращение производства, рост безработицы, плюс - совсем уж необычное для современной экономики явление - угроза дефляции (кризисного падения цен). И все это очень похоже на классическую картину кризиса, как она была описана (точнее - выведена из анализа природы капиталистической экономической системы) Карлом Марксом полтора столетия назад.

Явление № 2, вполне понятное в интерьере описанных выше событий - невероятный, лавинообразный рост интереса к марксистской теории вообще и «Капиталу» К.Маркса, в частности: общеизвестно, что эта книга раскупается в мире с удивительной скоростью.

Итак, Маркс вновь актуален. Назад, к «Капиталу»?

Будучи марксистами не по самоназванию, а по существу, мы должны предостеречь легковерную публику и профессионалов. Здесь не все так просто. «Капитал» как таковой за эти полтора столетия существенно устарел. И это подтверждение правоты марксизма: наша методология и теория всегда требовала саморазвития и самокритики в соответствии с развитием самой жизни. В ситуации с нынешним кризисом все это вполне подтверждается.

Прежде чем обратится к анализу глубинных процессов и причин кризиса, напомним общеизвестные параметры современного кризиса.

Кризис-2008: некоторые факты

Началось все прежде всего в США, что неслучайно: претензии этой экономической системы на роль «метрополии» в новой глобальной «империи» небезосновательны.

На рубеже веков в США развернулись меры про дерегулированию финансового сектора. Чуть позже начавшийся бум цен на недвижимость начал надувать огромный пузырь ипотечного кредитования. Параллельно с этим шло бурное развитие «теневых» (неконтролируемых непосредственно ФРС) финансовых институтов. Этот процесс надувания пузыря финансовых активов (превысившего к 2007 году мировой ВВП в 10 раз), не имевших реальных экономических основ, должен был закончиться - и он закончился. Падение цен на жилье стало спусковым крючком для всей последующей цепочки: свертывание межбанковского кредитования вследствие резкого падения доверия в отношениях между финансовыми институтами, общее обострение проблем с кредитом, крах одного за другим нескольких крупнейших финансовых институтов (оно превратилось бы в обвал банкротств, если бы не триллионные вливания государств в экономики США, ЕС и т.п.)… Кризис покатился вперед.

В настоящее время большинство экономистов признает, что перед нами экономический кризис со всеми его типичными симптомами. Коротко остановимся на основных из них.

Сокращение объемов и ужесточение условий кредитования, продолжающееся сворачивание активности в финансовом секторе, вплоть до массовых увольнений.

Резкое падение капитализации компаний. Суммарная рыночная капитализация всех компаний мировой экономики сократилась на 29822 млрд долларов, то есть почти вдвое (на 49,44%) за год.

Резкое (хотя и неравномерное) падение фондовых индексов. В общей сложности Индекс Доу-Джонса сократился более чем на треть, американский индекс S&Р 500 в 2008 году снизился на 38% (что стало наихудшим результатом с 1937 года), индексы РТС сократились с 2290,51 (31 декабря 2007 г.) до 654,14 (30 ноября 2008 г.), т.е. на 73,4%. Индекс ММВБ сократился за тот же период с 1888,86 до 611, 32 или на 67,6%. Совокупные чистые активы открытых ПИФов за тот же период сократились со 134,96 млрд. руб. до 49 млрд. руб. или на 63,7%.

Параллельно начался рост бюджетного дефицита. В октябре 2008 года в США он составил 237,2 млрд. долларов (для сравнения: в октябре 2007 он составлял 56,8 млрд.). Не менее радикально вырос и государственный долг.

Все это, естественно, привело к резкому ухудшению ситуации в финансовом секторе в целом, вызвав значительные потери банков и других финансовых институтов.

Чуть позже стала очевидной рецессия в производстве.

В области занятости ситуация также остается далеко не благоприятной. К концу 2008 год безработица в США достигла рекордного за последние 16 лет уровня в 7,2%.

Массовым явлением стало замедление инфляции и даже падение цен производителя. Так, в США снижение потребительских цен стало рекордным за 61 год. Потребительские цены в этой стране в октябре 2008 года снизились на процент, что стало рекордным падением с 1947 года, когда начала фиксироваться статистика, сообщает Bloomberg. Инфляция замедлилась до 3,7 процента в годовом исчислении. В сентябре этот показатель составлял 4,9 процента. Ранее стало известно, что цены производителей в США снизились на 2,8 процента, что также является максимальным снижением с 1947 года. Причиной этого стало падение цен на нефть, которые в октябре 2008 года уменьшились почти вдвое.

Весьма впечатляющим является свертывание потребительских расходов (только один пример: покупки автомобилей в США - в расчете на душу населения - в конце 2008 г. опустились до уровня более чем полувековой давности и т.д.).

Россия вопреки уверениям властей не стала исключением. Резкое падение индексов фондового рынка, свертывание деятельности банков, начало массовых увольнений или сокращения рабочей недели - все это становится правилом и для нашей страны.

Согласно данным, опубликованным Центральным банком России, с учётом процентов российские банки и компании должны выплатить инвесторам и кредиторам до конца 2009 года 163,2 млрд. долларов, что составляет четверть всех внеш­них обязательств РФ. За два наиболее критичных месяца (начало августа — начало октября 2008 года) капитализация российского фондового рынка снизилась на 51,7 %, в то время как капитализация фондовых рынков развивающихся стран в целом упала только на 25,4 %.

Ухудшилась и ситуация с золотовалютными резервами страны. 19 ноября Председатель ЦБ С. Игнатьев сообщил Госдуме, что за сентябрь и октябрь золотовалютные резервы снизились на 97,6 миллиарда долларов, т.е. более чем на 1/6 . По данным М.Делягина в финансовом секторе России идут увольнения, реальном секторе России начался переход ряда предприятий на 4-дневную рабочую неделю с соответствующим сокращением заработной платы.

Однако официально наличие кризиса в России было признано только в декабре 2008 г., когда Минэкономразвития официально заявил о начале рецессии (что было тут же, вопреки очевидным фактам, опровергнуто министром финансов), хотя экономисты уже давно говорили как о многочисленных признака спада, так и о «неточности» российской статистики.

Все основные параметры классического кризиса, на первый взгляд, налицо. Как и легко наблюдаемые отличия: кризис начался в финансовой сфере, с самого начала сопровождается мощными антикризисными регулирующими мерами государства и т.п.

Так встает интереснейшая проблема: почему после более чем полувекового развития без значительных спадов мировая капиталистическая экономика вновь оказалась в условиях глубокого всестороннего всемирного кризиса?

Принципиальный ответ современного марксизма на этот вопрос относительно прост: капиталистическая социально-экономическая система, пройдя по спирали «отрицания отрицания» вернулась (в новом качестве) к тому состоянию, для которого были имманентны мощные внутренние кризисы. Уточним. После падения советской системы и постепенно начавшегося демонтажа социальных ограничений и государственного регулирования капитализм стал постепенно возвращаться к состоянию, напоминающему эпоху классического монополистического капитализма конца XIX -начала XX века. В условиях снятия многих антикризисных регуляторов (один из наиболее очевидных примеров - отмеченное выше нарастание дерегулирования в финансовой сфере) вновь актуализировались «классические» причины кризиса, характерные для «свободного» рынка (классического капитализма). Кроме того, они оказались мультиплицированы новыми причинами, включая новый виток развития виртуального фиктивного финансового капитала как господствующей в условиях современного рынка экономической силы.

Рассмотрим эти причины по порядку, взяв за основу логику классической марксистской теории кризиса, показывая всякий раз (естественно, очень бегло, штрихами) основные модификации, которые претерпел капитал в новом веке.

Противоречия товара.

Глубинные предпосылки кризиса, или Почему

бизнес осенью 2008 г. начал требовать

государственной поддержки

Сейчас уже мало кто помнит классическую марксистскую теорию кризисов, поэтому некоторые напоминания о ней станут необходимой частью нашего анализа. Все начинается - и в этом специфика Маркса, который не постулирует, а выводит все основные положения своего грандиозного сочинения - с анализа товара. Именно здесь содержится ключ ко всему последующему анализу капиталистической экономики и потому ключ к пониманию кризисов.

(В скобках заметим: у Маркса нет особой теории кризиса. Теория кризиса и теория капиталистического способа производства есть одна теория).

Итак, теория товара Маркса предполагает, в частности, то, что труд в условиях этой системы носит двойственный характер.

С одной стороны, это частный труд - труд обособленных производителей, где каждый работает абсолютно независимо от других, за свой счет, на свой страх и риск, не зная, сколько его товара будет куплено, по какой цене и будет ли куплено вообще. Отсюда, в частности, такие фундаментальные свойства рыночной системы, как возможность обогащения и разорения, конкуренция и т.п. важнейшие черты и стимулы развития рыночной системы.

С другой стороны, в условиях товарного производства все производители соединены системой общественного разделения труда. Здесь каждый производит товары не для себя, а для другого и потому все зависят друг от друга и от пропорционального развития всей системы в целом.

Как разрешается это противоречие товарного производства? Только посредством обмена продуктов как товаров на рынке. Признал рынок произведенные каждым агентом рынка на свой страх и риск продукты общественно-необходимыми (акт купли-продажи совершился успешно) - система товарного воспроизводства работает нормально. Не признал какую-то часть из них необходимыми (а именно это и происходит на многих рынках) - вот он, кризис.

Вот здесь - в этой основе товарного производства и обмена как единого процесса воспроизводства - и лежит самая глубокая (и вместе с тем самая абстрактная) тайна экономических кризисов капитализма. В этой системе пропорциональность, сбалансированность экономики устанавливаются не непосредственно, а только апостериори, «задним числом», в результате стихийного столкновения товаров на рынке.

Но это еще не объяснение кризисов. Это только показ того, почему при капитализме в принципе возможен кризис перепроизводства (недопроизводство в этой системе быстро и просто компенсируется ростом цен; проблема же перепроизводства простым падением цен не решается; но об этом позже). Кстати, здесь же лежит и самая глубокая (и потому, намеренно повторим, самая абстрактная) тайна всех шагов антикризисного регулирования: сделать так, чтобы производитель имел общественные, а не рыночные гарантии производства (гарантированные инвестиции, дешевые кредиты и т.п.) и реализации своей продукции (государственные закупки или «хотя бы» кредитование реализации).

Отсюда некоторая абстрактная закономерность, выведенная Марксом 140 лет назад: чем глубже обособленность производителей (mainstream бы сказал: чем более совершенна конкуренция), тем больше потенциал кризиса. Чем более точно и полно производство и обмен ориентированы на действительные общественные потребности, тем менее вероятен кризис перепроизводства.

Совсем недавно эти слова казались анахронизмом, верхом старомодности. А в октябре 2008 г. глава ФРС США на весь мир заявил, что причина кризиса - в чрезмерном доверии к механизмам саморегулирования рынка. Гораздо важнее, однако, другое доказательство: чего жаждут в условиях кризиса представители капитала, бизнесмены-практики? Они требуют не отказа государства от какого бы то ни было регулирования, а вливания в экономику гигантских общественных ресурсов с целью… непосредственно-общественного гарантирования своего выживания. Здоровый рефлекс капитала говорит устами взалкавших 700 млрд. долларов (в последний месяц года в этой стране заговорили о гарантиях на более чем 2 трлн. долларов) бизнесменов США, 1,3 триллиона долларов - бизнесменов ЕС, более 100 млрд. долларов - бизнесменов России: рыночный механизм саморегулирования не работает. Нужны непосредственно-общественные регуляторы, гарантирующие априори общественную необходимость того, что они производят, или того, чем они спекулируют. И вот государства выкупают «плохие долги», чтобы защитить бедных финансовых спекулянтов от разорения…

Деньги и абстрактная возможность

кризисов при капитализме.

Финансовый кризис как относительно

самостоятельное явление

Следующий шаг в анализе возможности кризиса (напомним, мы о необходимости этого явления не сказали еще ни слова) связан с возникновением денег. Для Маркса деньги - не просто некий механизм, создающий удобную форму обмена. Не просто некое количество знаков стоимости, которое должно быть урегулировано так, чтобы не нарушались пропорции товарного обмена. Для Маркса товар и деньги есть две стороны производственного отношения, обусловливающего определенные принципы функционирования рыночной экономики и ее противоречия. Одно из таких противоречий связано с функцией денег как средства обращения. В самом деле, в акте обмена двух товаров (акте купли-продажи) деньги - всего лишь мимолетный посредник. Как таковые они могут быть заменены всего лишь некоторым символом стоимости - бумажным или (в современных условиях все чаще) виртуальным знаком. Более того, в формуле Т - Д - Т акты Т - Д и Д - Т в принципе могут оказаться разорваны во времени и в пространстве. По мере дальнейшего развития денег и обретения ими функции средства платежа (появление кредитных денег) этот потенциальный разрыв все более становится правилом. Так возникает простейшая определенность проблемы реализации как одной из важнейших проблем рыночной экономики вообще и капиталистической экономики в частности. В условиях капитализма кому-то всегда не хватает денег, кто-то всегда не может продать товар, и там и тогда, где и когда в силу некоторых обстоятельств (о них ниже) масса этих жаждущих, но не способных обрести деньги (или хотя бы дешевый кредит) товаровладельцев становится критической, там и возникает кризис перепроизводства. Там и тогда эти товаровладельцы (бизнесмены, выражаясь современным языком) начинают требовать от правительства (ибо больше не от кого: свой брат частник просто так или задешево ни копейки не даст!) дешевых кредитов и субсидий.

Это абстрактная марксистская теория. Но для сегодняшнего анализа этих классических положений Маркса крайне мало. Мир существенно изменился, и одно из таких фундаментальных изменений - формирование огромного финансового сектора. Последний термин, вообще-то говоря, не слушком строг, хотя и типичен для исследований на заданную выше тему. Для придания нашему изложению строгости авторы хотели бы уточнить его: далее мы будем говорить не столько о некотором секторе экономики, в котором осуществляются финансовые операции, сколько о капитале, осуществляющем вложения в финансовые трансакции и получающем от их осуществления некоторые прибыли и/или убытки. Так вот, этот - финансовый - капитал в последние десятилетия стал превращаться в относительно самостоятельный и самодостаточный. Более того, он стал расти темпами, существенно опережающими динамику капитала в сфере так называемого «реального производства» (статистически его обычно отображают как нефинансовый сектор). Цифры этого роста хорошо известны и они впечатляют. В 1980 году мировые финансовые активы (акции, негосударственные долговые обязательства, государственные долговые обязательства, банковские вклады) были примерно равны мировому ВВП (12 и 10 трлн. трлн. соответственно. На 2007 год, с учетом вторичных деривативов, объем финансовых активов превышал мировой ВВП уже в 12 раз (см. рис. 1).

Рисунок 1

* Без товарных деривативов

Источник: BIS

Таким образом, можно констатировать, что в мировой экономике появилась гигантская надстройка, в которой происходит относительно самостоятельное движение финансового капитала как обособившейся формы капитала вообще.

Что же стоит за феноменом отрыва финансового сектора от реального?

В глубине этого явления скрыты противоречия нового типа финансового капитала и его нового места в системе отношений глобального капитала, развернувшиеся в конце XX - начале XXI столетия. Но не о них сейчас речь. В этом тексте отметим только хорошо известный парадокс.

С одной стороны, капитал, занятый в сфере финансовых трансакций, самостоятелен и обособлен в своем функционировании. И вплоть до кризиса-2008 эта сфера, действительно, казалась самодостаточной…

Однако сегодня выясняется, что, с другой стороны, эта самостоятельность относительна. При этом многим аналитикам, совершающим ныне сие продиктованное радикально изменившейся практикой «открытие», невдомек, что марксисты (а вслед за нами и многие знавшие и не знавшие Маркса теоретики ХХ века) доказали эту относительность и показали ее основания полтора столетия назад. Мы еще вернемся к более строгому обоснованию этого вывода в связи с анализом фиктивного капитала, но уже сейчас, оставаясь на уровне исследования товара и денег, мы можем вслед за Марксом указать на то, что деньги (не золото, как товар, на создание которого затрачен общественно-необходимый труд, а деньги как посредник обмена, бумажный или виртуальный знак) не есть богатство вне системы отношений товарного производства, системы производства товаров. Деньги как средство обращения есть всего лишь знак стоимости, а стоимость есть овещненный в товаре общественно-необходимый труд.

Посему с точки зрения Маркса только эта стоимость может в дальнейшем распределяться и перераспределяться в любых других сферах экономики, в том числе в финансовом секторе, деятельность в котором сама по себе стоимости не создает. Все богатство, «вращающееся» в финансовых сферах, с точки зрения марксистской теории есть не более чем перераспределение стоимости, созданной в реальном секторе. При этом (и это уже не Маркс, а марксизм последних десятилетий) современное производство характеризуется столь высокой производительность труда, что созданного в нем стоимостного богатства хватает и на всех спекулянтов, и на всех хозяев, и на всех тружеников финансового сектора. Финансовый капитал как таковой (за вычетом относительно небольшой доли расходов, необходимых для ведения деятельности, повышающей эффективность «реального сектора») создает лишь… фиктивный капитал, крайне своеобразную «ложную социальную стоимость».

В условиях относительно стабильной экономики прошлых лет эта теоретическая модель казалась априори ложной или, в лучшем случае, безнадежно устаревшей. Квалификация едва ли не четверти работников (причем наиболее квалифицированных и высокооплачиваемых) и самых «эффективных» предпринимателей как людей, создающих лишь фиктивное богатство, выглядела как очевидно неадекватная практике теоретическая конструкция.

Кризис резко изменяет ситуацию: фиктивность создаваемого в финансовом секторе богатства начинает обнаруживаться с ужасающей быстротой. Казавшиеся очевидно высокодоходными вложения в финансовые активы и сами эти активы, выглядевшие очевидно общественно признанным богатством, превращаются в ничто. Бумажное (точнее, в сегодняшних условиях, виртуальное) богатство становится тем, что оно есть на самом деле - бумагой или всего лишь виртуальной, в воображении существующей реальностью.

Это богатство исчезает с пугающей легкостью: только за первые месяцы кризиса капитализация массы фирм сократилась на десятки миллиардов долларов. Только российские олигархи потеряли едва ли не треть своей собственности, оказавшейся… мыльным пузырем.

Так кризис доказывает правомерность трудовой теории стоимости и относительную самостоятельность денег, выступающих в своей функции средства обмена и - особенно - средства платежа (напомню: почти все финансовые активы в XXI веке так или иначе производны от кредитных обязательств).

Таков второй шаг марксовой теории кризисов:

Разрыв актов купли - продажи во времени, относительная самостоятельность денежной формы в функции средства обращения и - особенно - средства платежа, обнажают проблему реализации и создают потенциальную возможность кризиса реализации. В условиях приоритетного развития финансового сектора и его все большего отрыва от реального сектора эта возможность становилась все более и более реальной…

А теперь о превращении этой возможность в реальность.

Перенакопление капитала и материальная основа кризиса.

Противоречия материального производства и рост превратного сектора как первопричины

кризиса-2008

Хорошо известно, что в позапрошлом веке кризисы носили циклический характер и были достаточно тесно связаны с волнами циклического обновления основного капитала. Первоначально эти волны рассматривались только как 7-10-летние циклы, связанные с обновлением оборудования (именно они и исследуются Марксом в «Капитале»), затем появились работы Кондратьева и его последователей, посвященные длинным волнам конъюнктуры. Постепенно материальную основу кризиса стали связывать и с периодической сменой технологических укладов. И это общеизвестно.

Относительно менее известны, пожалуй, более важные аспекты марксистской теории кризисов. С точки зрения автора «Капитала» кризис перепроизводства из потенциального становится реальным тогда, когда возникают столь значительные массы перенакопленного капитала, что значительная часть предпринимателей не может далее осуществлять свою деятельность, получая прибыль, близкую к средней, или вообще продолжать прибыльное воспроизводство (оказываются на грани банкротства или банкротятся). Точного количественного определения этой границы, конечно, нет и быть не может, но качественно она определяется так, что волна банкротств и/или свертывания активности бизнеса оказывается столь значительна, что вызывает не только приостановку роста, но и спад. Сначала в отдельных отраслях экономики, а затем и в экономике в целом.

Что же такое перенакопление капитала? Маркс выводит этот феномен из анализа закона-тенденции нормы прибыли к понижению. До недавнего времени это положение марксизма подвергалось систематической критике, причем часто некорректной: дело в том, что сам Маркс писал именно о тенденции, подробно анализируя причины ее возникновения и противодействующие ей факторы. Первые в современных условиях существенно изменились, вторые стали значимее. Так что опровержения марксизма здесь не состоялось. Но состоялось совершенно справедливое заключение, что вследствие существенного изменения материально-технических основ и системы производственных отношений капитализма, произошедших за последние полтора столетия, норма прибыли не имеет тенденции к постоянному падению. Это объясняется, в частности, тем, что лежащий в основе тенденции нормы прибыли к понижению рост органического строения капитала был и остается закономерностью для индустриального типа развития. Современные технологии, предполагающие приоритетное развитие человеческих качеств и творческого содержания труда, производство прежде всего знаний, а не машин и оборудования (кстати, развитие технологий именно в этом направлении было строго предсказано-выведено Марксом еще в 1857-1859 гг.) изменяют динамику органического строения капитала и, следовательно, нормы прибыли. Система же производственных отношений капитализма породила сложнейшую систему превратных, иррациональных и фиктивных форм капитала, «имеющего дело» с созданием и присвоением «ложной социальной стоимости». Все это, естественно, ставит проблему перенакопления капитала в принципиально новый контекст.

Однако само по себе перенакопление капитала в его строгом марксовом определении никуда не исчезло. Капитал, в силу как традиционных «старых», так и новых, связанных со специфическими закономерностями позднего капитализма (о них ниже) причин, по- прежнему то и дело оказывается в положении перенакопленного, не способного приносить даже среднюю прибыль. И тогда в полный рост встают все те причины кризисов перепроизводства, о которых было сказано еще в «Капитале».

Что же происходит?

Давайте вспомним классику, а затем посмотрим на ее современные модификации.

Выше уже упоминалось о том, что процесс воспроизводства всего общественного капитала носит в условиях капиталистического способа производства циклический характер, и было указано на материальную основу этой цикличности, которая лежит в периодическом характере обновления основного капитала.

Далее. Появление и применение нововведений, значительно увеличивающих эффективность нового основного капитала, заставляет конкурирующих капиталистов также применять в широких масштабах аналогичные нововведения, приводя к волнам массового обновления основного капитала и общему росту деловой конъюнктуры. Начавшись в какой-либо одной отрасли, эти волны, благодаря межотраслевым связям и эффекту мультипликатора, распространяются на многие, если не на все, отрасли экономики. Исчерпание этого массового обновления сокращает спрос на средства производства и приводит к общему снижению конъюнктуры. Каков экономический механизм этого снижения?

Значительную массу капитала, новообразованного в процессе его накопления, оказывается невозможно применить с прежней нормальной средней прибылью, поскольку: 1) выросло органическое строение капитала (но до поры падение нормы прибыли компенсируется для капиталистов ростом ее массы в условиях экономического подъема, либо противодействующие факторы вообще не дают видимого снижения нормы прибыли); 2) спрос на новые средства производства не может до бесконечности удерживаться на уровне, характерном для периода массового обновления основного капитала. Но этот факт проявляется для промышленных капиталистов не сразу. Поначалу заминки с реализацией начинают ощущать торговые капиталисты - именно у них начинают залеживаться нереализованные товары. Промышленные капиталисты пребывают в спокойствии - ведь они-то уже продали свой товар торговым капиталистам, а потому превосходно могут обратить вырученные деньги в добавочный капитал, что они и делают, продолжая расширять производство, привлекая новых рабочих и даже увеличивая заработную плату.

A‘propos заметим: именно такая картина наблюдалась, в частности, в России осенью 2008 года: начавшись со сферы обращения, кризис лишь постепенно стал подбираться к сфере производства. Предприниматели в промышленности, на транспорте и т.п. стали думать об угрозах, с ним связанных, на несколько месяцев позже, чем их коллеги по обращению.

И еще одна ремарка: отмеченные выше закономерности процесса вхождения в кризис позволяют отвергнуть объяснение циклических кризисов недопотреблением широких масс, ибо накануне кризиса оно как раз достигает наиболее высокого уровня.

Продолжим анализ. Тем временем торговые капиталисты, будучи не в силах реализовать свой товар, снижают цену, чтобы сократить убытки и реализовать хоть что-нибудь, а нехватку денег для платежей по собственным обязательствам пытаются покрыть за счет привлечения ссудного капитала сверх обычного уровня, беря займы в надежде на временный характер затруднений. Повышенный спрос на ссудный капитал и более рискованные условия предоставления кредитов ведут к росту ставки процента. Развивается кризис сбыта.

В следующем кругообороте уже промышленный капитал сталкивается с трудностями в реализации произведенного товарного капитала. Торговые капиталисты не в состоянии купить его даже в прежних размерах - ведь они не смогли полностью реализовать и ранее сделанные закупки. Кроме того, раз цена конечной реализации упала, они также предлагают приобрести товары у производителей по сниженным ценам. А ведь промышленный капитал уже успел расширить производство!

Итак, значительная часть товаров не реализуется, а те, что реализуются, продаются дешевле, чем раньше. Начинается кризис перепроизводства. Денежная выручка падает, и промышленные капиталисты, в свою очередь, вынуждены делать добавочные займы, чтобы расплачиваться по своим обязательствам. Ставка ссудного процента взлетает еще выше.

В результате развертывания описанных выше процессов оказывается, что нормальная средняя прибыль предыдущего периода превратилась в недостижимую мечту. Общая норма прибыли падает, а значительная часть индивидуальных капиталов несет убытки. Разорившиеся торговые и промышленные капиталисты оказываются не в состоянии вернуть взятые кредиты. Поэтому ряд банков (особенно те, которые проводили рискованную кредитную политику) также оказывается в затруднительном положении и разоряется. Начинается банковский кризис. Банкротство банков приводит к панике среди вкладчиков - они начинают спешно изымать свои вклады из банков, ставя те в еще более затруднительное положение.

Здесь следует сделать оговорку: в отличие от «старой» модели, в условиях 2008 года цепочка кризисных явлений развертывалась несколько иначе. Начавшись в США с проблем ипотечного кредитования, она вызвала значительные потери банковского сектора, и лишь затем кризис стал угрожать всем остальным сегментам экономики. Причины этого - в специфике сегодняшнего капитализма. В частности, в развертывании процесса так называемой «финансиализации». Но об этом - в следующем разделе.

Невозможность прибыльно реализовать свой капитал можно расценивать как перенакопление капитала: появляется масса капиталов, которые не в состоянии приносить прибавочную стоимость (тем более - среднюю прибыль), а потому являются относительно излишними. Множество капиталистов вынуждено сокращать, приостанавливать или вообще ликвидировать свою деловую активность. Вместе с излишними капиталами образуется и относительно излишняя рабочая сила. Растет резервная армия труда. Вместе с ростом безработицы падает заработная плата тех, кто удержался на своих рабочих местах. Капитал идет на урезание всех и всяческих расходов, чтобы возможно более сократить издержки производства и поднять норму прибыли (или вообще получить хоть какую-нибудь прибыль).

Падение доходов как капиталистов, так и основной массы населения (наемных рабочих) ведет к падению нормы сбережения. Население сокращает сбережения для поддержания уровня потребления. Капиталисты-предприниматели для поддержания текущих расходов отказываются от долгосрочных инвестиций. Одновременно сокращается и предложение ссудного капитала, и спрос на него. Происходит дальнейшая декапитализация банковской системы.

Такое развитие событий переводит капиталистический цикл в фазу депрессии. Производство медленно сокращается или стоит на одном уровне, безработица весьма высока. За счет «выведения из игры» перенакопленных капиталов (то есть тех, которые не в состоянии найти прибыльное применение) постепенно восстанавливается нарушенная сбалансированность капиталистического хозяйства. «Выжившие» капиталы - как правило, наиболее эффективные с точки зрения производства прибыли, а также принявшие экстраординарные меры для восстановления своей прибыльности, - начинают медленно расширять производство. Восстанавливается связь промышленного, торгового и ссудного капитала, однако при более низком объеме операций, чем в период предшествовавшего подъема. Рынок фиктивного капитала стабилизируется, но его активность и уровень цен на нем стоят на очень низком уровне.

Вместе с начавшимся ростом производства начинает понемногу снижаться уровень безработицы. Сохранившийся в банках ссудный капитал не может лежать без движения - он также ищет прибыльного применения и начинает предлагать действующим промышленникам и торговцам займы по более низкой ставке процента. Начинается оживление производства. Постепенно оживление производства распространяется на все большее число индивидуальных капиталов и целых отраслей хозяйства. Оживление перерастает в фазу подъема, и весь цикл повторяется сначала.

Отличие современного капиталистического цикла от того, который сложился во времена К.Маркса, заключается в том, что в XIX - первой половине XX вв. кризис проявлялся, прежде всего, в перенакоплении товарного капитала, а потому выступал как кризис перепроизводства. Современные методы изучения рынка и учета движения товаров позволяют гораздо более оперативно реагировать на заминки со сбытом и даже прогнозировать их. Поэтому перенакопление товарного капитала хотя и происходит, но в гораздо менее значительных масштабах, и происходящее перенакопление капитала проявляется в первую очередь как перенакопление производительного капитала, выражающееся в растущей недогрузке производственных мощностей.

Кроме того, вместе с сокращением длительности цикла обновления основного капитала постепенно сокращается и длительность делового цикла. Если во времена Маркса кризисы наступали с периодичностью примерно в 10-12 лет, то сейчас промежуток между циклами сократился до 7-8 лет.

Еще более значимые изменения цикла и, прежде всего, кризиса, связаны с приоритетным развитием финансового капитала.

Но обо всем по порядку.

Начнем с проблемы материальной основы кризиса 2008 года. Здесь все далеко не очевидно, ибо нет ни сколько-нибудь завершенных статистических исследований, ни (сколько известно авторам) общепринятых решений проблемы цикла обновления основного капитала и смены технологических укладов в современную, переходную к «обществу знаний», эпоху. Однако выглядит достаточно обоснованным утверждение (оно базируется на известных фактах приоритетного развития и последующего кризиса ряда значимых фирм в области high tech’а), что к середине 2000-х годов стала завершаться волна перехода к качественно новым производственным системам во всех основных секторах экономик развитых стран. В частности, к настоящему времени оказался близок к завершению процесс экстенсивной экспансии компьютерных технологий, Интернета и телекоммуникаций (мобильной связи, кабельного телевидения и т.п.).

Значительное отличие эволюции материальной основы современного цикла от классического проявилось в том, что, по меньшей мере, в двух предшествующих циклах страны развитого капитализма (прежде всего США) не смогли эффективно утилизировать возможности новой технологической волны. Как показали расчеты М.Хазина на основе данных межотраслевого баланса США, лишь на начальной стадии волны компьютеризации и развития современных средств телекоммуникаций (до начала 90-х гг. ХХ века) эти новые технологии сравнительно легко находили для себя расширяющийся рынок сбыта. В дальнейшем эта проблема резко обострилась, поскольку новейшие технологические достижения оказались не в состоянии серьезно повлиять на рост производительности труда в подавляющем большинстве секторов материального производства и сферы услуг. На этот счет существуют различные, подчас противоречивые данные, но все они так или иначе свидетельствуют, что так называемая новая экономика не обеспечила рывка производительности в общественном производстве в целом.

В результате реальный спрос на продукцию отраслей, связанных с информатикой и телекоммуникациями, оказался ограничен. Для того чтобы стимулировать рост в этом секторе экономики и вместе с этим - рост в смежных отраслях, были предприняты меры по искусственному раздуванию спроса на их продукцию и услуги. Тенденции к «финансиализации» экономики и к раздуванию превратного сектора (на чем мы остановимся ниже) оказались тут как нельзя кстати, позволяя искусственно раздуть потребность в информационных и телекоммуникационных услугах и в производстве соответствующего оборудования.

Таким образом, с точки зрения материальной основы цикла современный капитализм пришел к 2008 году, не сумев существенно использовать плоды компьютерной революции, которая на деле не стала двигателем экономического прогресса, а сама обеспечивалась за счет изъятия ресурсов из всех остальных секторов экономики. Надежда на то, что «новая экономика» в ее позднекапиталистическом исполнении создаст возможности для бескризисного развития капитализма, оказалась грандиозным блефом.

Между тем никаких принципиально новых технологий, способных серьезно преобразовать материальное производство, транспорт, связь и т.д., в настоящее время нет. Те же действительные возможности, которые созданы в сферах формирования творческого потенциала человека, современный капитализм использует крайне ограниченно и отнюдь не торопится развивать далее. Тот небольшой рост удельного веса специалистов и профессионалов общей массе занятых, который был действительной основой прогресса позднего капитализма, уже натолкнулся на внутренние пределы, диктуемые логикой производства прибыли.

Капитал, во-первых, должен подчинять и контролировать этот социальный слой, поскольку от него существенным образом зависит воспроизводство капитала, и для этой цели создает специалистам и профессионалам привилегированные условия, нередко делая их мелкими совладельцами капитала и привязывая тем самым к своим интересам.

Во-вторых, капитал уравновешивает рост удельного веса этого слоя параллельным ростом занятости в сфере малоквалифицированного труда, нередко покоящегося на доиндустриальных технологиях. Понятно, что дальнейшее увеличение удельного веса высококвалифицированных работников, занятых в значительной мере творческим трудом, ставит капитал в крайне неудобное положение - надо либо идти на дальнейшие материальные уступки, либо делиться контролем над производством.

Поэтому выход из нынешнего кризиса будет происходить, вероятнее всего, на принципиально той же технологической базе, что будет сужать спрос на новое оборудование и сделает более трудным и менее выраженным переход к оживлению и подъему.

Все это можно считать такими признаками материальной основы циклического кризиса, которые позволяют оценить его не как рядовой цикл в числе прочих, а как чреватый глубокими системными напряжениями.

И если в прежние десятилетия эти процессы сглаживались государственным регулированием, то в нынешнюю эпоху повального торжества неолиберальных стратегий это регулирование оказалось на задворках. Зато на крыльце появился иной процесс, оказавший не тормозящее, а стимулирующее влияние на развертывание процесса перенакопления капитала.

Речь идет о том, что авторы этого текста еще в конце прошлого века назвали приоритетным развитием превратного сектора.

Несколько пояснений. В своих работах последнего десятилетия мы постарались показать, что для позднего капитализма вообще и его неолиберальной фазы в особенности стал характерен перелив наиболее производительных ресурсов (человеческих, финансовых и т.п.) из сферы материального производства и того, что принято называть «человеческим развитием», в иные сферы. Это такие области, где не создается ни материальных благ, ни средств развития человеческих качеств: финансовые спекуляции и многообразные формы посреднической деятельности - раз; «индустрия досуга и в особенности отрасли масс-культуры - два; переразвитая сфера военно-промышленных расходов - три; гипертрофированно переразвитая сфера бюрократического государственного и корпоративного управления - четыре… Перечень можно продолжить, но читателю и так, мы думаем, понятно, о чем идет речь.

Во всех этих сферах (во всяком случае, с точки зрения марксистской теории, а именно ее правоту мы сейчас и стремится показать) не создается стоимости. Создаются лишь превратные формы (отсюда и имя - «превратный сектор») богатства, ложная социальная стоимость.

Как этот процесс связан с перенакоплением капитала? А очень просто: он сам по себе стал следствием фундаментального (выходящего за масштабы циклического) перенакопления капитала в «реальном секторе». Уже много десятилетий назад капитал оказался ограничен своими собственными пределами развития. Он не мог далее эффективно применятся, принося хотя бы среднюю прибыль, в отраслях, содействующих прогрессу производительных сил, человека. И он выплеснулся в превратные сферы. Этот «выплеск», с одной стороны, открыл новые сферы экстенсивной экспансии капитала, а с другой - частично «разрядил напряженность» в реальном секторе. И хотя все последние десятилетия норма прибыли в отраслях превратного сектора, как правило, превышает ту, что характерна для реального (что подтверждается все большими инвестициями в эту сферу со стороны даже производственных кампаний), последний продолжает развиваться.

Следовательно, перенакопление капитала в условиях позднего капитализма конца XX - начала XXI веков результируется едва ли не главным образом в приоритетном развитии превратного сектора, прежде всего, финансовых спекуляций и других форм спекулятивной посреднической деятельности.

Подытожим: теоретически картина перенакопления капитала в условиях приоритетного развития превратного сектора должна была бы выглядеть следующим образом. Капитал в реальном секторе встречает все большие затруднения в прибыльном вложении и все активнее устремляется в сферы финансовых спекуляций и посреднической деятельности. В этих сферах развертывается ажиотажный спрос и происходит искусственное нагнетание конъюнктуры. В надежде на ее дальнейший рост в эти области устремляются все большие капиталы, которые идут на все более и более рисковые вложения. Далее все как в классическом цикле: перегрев конъюнктуры и кризис перепроизводства, банкротства и т.п.

А теперь давайте посмотрим на процесс развертывания кризиса-2008 в эпицентре этого феномена - в США. С чего начался этот кризис? С затруднений фирм, осуществлявших по сути дела спекулятивное ипотечное кредитование (как еще можно оценить кредитование очевидно некачественных заемщиков в надежде на конъюнктурный рост цен на недвижимость?). Что стало следующим шагом в развертывании кризиса? - Банкротство финансовых корпораций. Что делается в течение последних месяцев правительством США («План Полсона»)? - Скупка «плохих долгов» (прежде всего, связанных с ипотечным кредитованием), т.е. спасение экономики от лавинообразного процесса распространения перенакопленного капитала превратного сектора на все остальные сферы экономики.

Но это еще не вся марксистская теория кризиса даже в ее самом простом изложении. Эта теория будет очевидно неполной, если мы не обратимся к анализу фиктивного капитала. Последний был исследован Марксом в III томе «Капитала», став одним из завершающих аккордов его исследования капитализма, и с той поры, превратившись в финансовый капитал, стал едва ли не господствующей формой этого производственного отношения.

Фиктивный капитал:

финансиализация как мультипликатор кризиса

Одна из интереснейших и относительно мало привлекающих внимание тем «Капитала» - фиктивный капитал. Показав природу кредита как средства экстенсивной и интенсивной экспансии капитала, Маркс из анализа этого явления выводит образование акционерного капитала и, как следствие, появление фиктивного капитала - капитала, который «живет» исключительно как некоторый знак возможного получения прибыли и имеет свою стоимость только как производная нескольких параметров, весьма далеких от процесса создания стоимости. Это ожидаемые дивиденды (которые лишь косвенно зависят от успешности процесса извлечения прибыли фирмой, выпустившей акции), ставка процента (т.е. параметр функционирования общественного ссудного капитала) и конъюнктура фондового рынка. Все это параметры, непосредственно являющиеся субъективными, зависящие, прежде всего, от случайных соотношений и поведения рыночных агентов. Здесь характерный для рынка вообще отрыв цены от стоимости как бы «возводится в степень». Материальная основа - движение общественного абстрактного труда, стоимости - оказывается столь далека от непосредственного процесса «оценки» [фиктивного] капитала (величины капитализации), что играет уже незначительную роль. И только в период кризиса, в период, когда «будят спящую собаку» и докапываются до действительных основ, - только в этот период выясняется, что этот капитал - фиктивен. И выясняется это в совершенно очевидной и брутальной форме - резком падении котировок акций, спаде на фондовом рынке. Последний недвусмысленно говорит обладателям казавшегося огромным фиктивного капитала: ваши акции - фикция. Бумага. Некие виртуальные файлы. Это не товары. Это не стоимость. Это не капитал. Ибо «это» нельзя продать и «это» не приносит прибыли.

Итак, в рамках логики Маркса то, что сегодня называют «капитализацией фирмы», есть косвенная оценка фиктивного капитала, находящегося в собственности того или иного лица (персоны или корпорации). И этот капитал именно фиктивен. Не в том смысле, что он не реален - он вполне реален. А в том смысле, что это реальность особого рода. Этот капитал по своей природе количественно и качественно неопределенен. Он не может быть определен количественно, ибо в принципе не известно и не может быть даже приблизительно известно, какова его действительная величина, т.е. стоимость (выраженная, естественно, в денежном эквиваленте). Известна лишь постоянно изменяющаяся оценка, зависящая не от стоимости данного «товара» (товара-то как такового нет - есть лишь фиктивная производная от функционирующего капитала), а от производных второго, третьего и т.д. порядка факторов. Отрыв «капитализации» от стоимости столь велик, что он делает сомнительным и качество этого феномена как капитала: принципиально неизвестно, принесет ли он прибыль или убыток.

И именно эта неопределенность делает фиктивный капитал особенно чувствительным к кризисным явлениям.

Прошедшие после написания «Капитала» эпохи существенно изменили фиктивный капитал. Он стал основной формой финансового капитала, который превратился в господствующий вид капитала в прошлом и особенно нынешнем веках.

Эти изменения носили двоякий характер.

С одной стороны, как форма господствующего вида капитала, опирающегося на власть гигантских (распоряжающихся объемами общественного богатства, сравнимого с потенциалом средних государств) корпораций, сращенных к тому же с мощнейшими государствами мира, фиктивный капитал обрел гораздо большую устойчивость.

С другой стороны, он еще более оторвался от своей материальной основы, капитала тех сфер, где создается стоимость. Он стал виртуальным. Прежде чем дать его теоретическую характеристику, заметим, что на практике это превращение приняло вид явления, названного на Западе «финансиализацией» .

Последняя характеризуется многими специфическими чертами, среди которых наиболее значимыми стали следующие. Во-первых, качественный и количественный сдвиг в пользу финансового сектора (растущие опережающими темпами объемы трансакций, более высокая норма прибыли, отток в эту сферу человеческих и иных ресурсов, образование новых институтов и т.п.). Во-вторых, едва ли не определяющее влияние этого сектора на всю систему аллокации ресурсов и координации (направления потоков инвестиций, принятие решений, структура цен и т.п. во всей экономике определяется ныне во многом конъюнктурой финансового сектора…). Кроме того, приоритетное развитие финансового капитала вызвало волну де-регулирования; финансовые спекуляции стали «регулятором»-субститутом государственного воздействия на экономику. В-третьих, существенно изменились отношения собственности (система прав собственности на постоянно «странствующий» фиктивный капитал - тема особого исследования) и распределения дохода. Наконец, вся система общественного воспроизводства приобрела многие специфические черты, среди которых резко возросшая зависимость этого процесса от случайных факторов, рисковость, нестабильность экономической системы, шот-термизм и т.п. черты, давшие содержательные основания для того, чтобы назвать эту систему «казино-капитализм». Результатом этого процесса стало формирование особого типа человеческого поведения, ориентированного на финансовые трансакции как главный способ жизнедеятельности и модель поведения. По мере развития финансиализации «Homo finansus» становится едва ли не господствующим типом личности (причем это характерно не только для предпринимателей, но и для потребителей).

Даже этот краткий и неполный перечень основных черт процесса финансиализации позволяет зафиксировать некоторые качественные изменения в природе капитала. Прежде чем сформулировать их, заметим, что существенным для понимания образовавшегося в последние десятилетия нового вида капитала является и развитие качественно новой технологической базы его функционирования. Процессы компьютеризации и развитие телекоммуникационных сетей создали новые возможности для развития финансового капитала как виртуального.

Капитал отныне живет в виртуальной среде, оторван от любого материального носителя. Он постоянно движется, это «капитал-странник» (термин Л.Игониной), причем движется со столь высокой скоростью (миллиарды долларов сменяют своих собственников каждую секунду; триллионы - каждый день), что это существенно изменяет самою природу капитала.

Вследствие этого виртуальный финансовый капитал стал капиталом, для которого характерна постоянная смена субъекта собственности и размытость, диффузия прав собственности. Как следствие он потерял такую характерную черту капитала, как управляемость, планомерность процесса внутренней жизнедеятельности капитала (управление фирмой для виртуального капитала заменяется игрой на биржах, где господствуют не собственники акций, а «рейн-меркеры»…). Результатом этого становится относительное «выключение» этого капитала из процесса рыночного саморегулирования производства. Его величина, эффективность зависят в первую очередь не от качества продукции и издержек на ее производство, а от случайных факторов, от постоянно изменяющейся конъюнктуры рынков фиктивных «бумаг». Он отрывается от реального процесса поиска наиболее эффективных решений производства товаров и услуг и превращается в относительно самодостаточный мир спекуляций. Этот капитал не имеет более некоторой локализации в пространстве и времени экономической жизни. Он, выражаясь на языке постмодернизма, «де-терриализован», не имеет «прописки», «земли», к которой он был бы хоть как-то привязан. Как таковой он легко уходит из-под любого - национального и международного - государственного регулирования. И в то же время он оказывается виртуален двояко. Он виртуален с «технологической» точки зрения (живет в компьютерных сетях). И он виртуален во втором значении этого слова - он «вероятностен». Виртуальный финансовый капитал - это, возможно, деньги. А может быть и просто фикция. Денежные агрегаты (особенно М3), становясь чем-то производным от виртуального финансового капитала, перестают быть всеобщим эквивалентом и превращаются в особый рисковый капитал, «капитал-риск».

Безусловно, все сказанное выше - лишь одна сторона реального процесса общественного воспроизводства. Другая его сторона - «старые» функции финансового капитала, связанные с осуществлением кредитных операций, инвестиций и т.п. средств развития производства товаров и услуг.

Вот это-то противоречие двух сторон жизнедеятельности современного финансового капитала как капитала виртуального, «капитала-риск» и как средства развития системы общественного воспроизводства (ссудный капитал и т.п.) и проявляет себя особенно явно в период кризиса.

Виртуальный финансовый капитал, достигнув невероятных еще двадцать лет назад масштабов (сейчас он составляет более 500 трлн. долларов), превратился в своеобразный «черный ящик», живущий относительно независимо от системы общественного воспроизводства. Это именно «черный ящик»: он столь масштабен, изменения в его структуре и величине происходят столь быстро, он столь всемирен, что познание его внутренней структуры, системы взаимодействий и т.п. представляет собой принципиально неразрешимую задачу. Известно лишь, что он некоторым образом, как правило (но не всегда) реагирует на некоторые внешние «раздражители» (регулирующие меры крупнейших государств и международных финансовых институтов). Но не более того. Теоретически и практически выверенной модели жизнедеятельности этого «ящика» нет. Как такой «черный ящик» он способен как породить гигантский финансовый коллапс, так и «самоуспокоиться». Система не познаваема и не регулируема.

Монетаристы до недавнего времени считали, что эта система гарантированно способна развиваться на основе саморегулирования и, как ныне уже всем очевидно, несколько «ошиблись». Их оппоненты (в том числе - марксисты) совершенно строго могли сказать только одно: с большой (но не 100%) вероятностью можно было ожидать наступления кризиса этой конструкции, этого виртуального финансового ящика. Мы говорили, что этот кризис может разразиться в любой момент (но в том и дело, что «может» и что «в любой» - никто в принципе не мог сказать, когда именно это произойдет и обязательно ли произойдет; мы могли утверждать и утверждали на протяжении последнего десятилетия лишь то, что скорее всего и в ближайшее время такой кризис может случиться).

В этих условиях mainstream’у кажется возможной только одна стратегия взаимодействия с этим монстром: «кормить» его (как в страшных сказках, в которых жители кормят нависшего над городом дракона, отдавая ему самых красивых девственниц).

Впрочем, если использовать образы, то мы бы сравнили нынешнюю финансовую надстройку скорее даже не с драконом или «ящиком», а с пузырем (благо этот термин стал для финансистов уже строгой категорией). Гигантским черным пузырем, нависшим над человечеством (без преувеличений).

Кризис 2008 года обнажил огромные прорехи в этом пузыре, и оттуда пошел зловонный, душащий экономику и жизнь газ «плохих долгов», банкротств, увольнений и т.п.

Так что же делать с этим ящиком-драконом-пузырем?

Прежде чем дать ответ на этот вопрос, подытожим наш анализ причин мирового экономического кризиса, начавшегося в 2008 г. Среди них:

●дерегулирование и де-социализация экономики, которые подарили «второе дыхание» внутренней закономерности капитализма: периодически повторяющимся кризисам;

●перенакопление капитала, усилившееся ростом превратного сектора - сектора, в котором производятся бесполезные для развития производства и прогресса человеческих качеств продукты и услуги: от масс-культуры до гигантского трансакционного сектора, ставшего рассадником посредничества и спекуляций;

●опередивший за последние десятилетия в 10 (!!!) раз объемы реального производства гигантский «финансовый пузырь», надутый спекулянтами на финансовых рынках;

●общая неспособность позднего капитализма найти новый, не связанный с пределами капитала и рынка, путь развития «экономики знаний».

Кризис стал реальностью и стал вопрос о том, как искать пути выхода из него. Почти все экономисты - и теоретики, и практики - заговорили об усилении роли государства. Вот только вопрос: какого регулирования и в чьих интересах?

Для ответа на этот вопрос обратимся вновь к марксистской теории, неслучайно ставшей столь популярной в условиях кризиса.

Марксистская теория государства и программы выхода из кризиса

Критика классической марксистской трактовки государства как машины по реализации экономических, социальных и политических интересов буржуазии общеизвестна. Несколько менее известно то, что эта характеристика - лишь малая толика марксистской теории государства как института капиталистической общественно-экономической системы (о государстве вообще мы в данном тексте речь вести не будем). Марксистская теория государства, во-первых, фиксирует противоречие функций государства как «комитета по управлению делами буржуазии» (политический орган, реализующий интересы капитала как конкретно-всеобщего отношения буржуазной системы), с одной стороны, и органа обеспечения стабильного функционирования социума в целом - с другой.

Это противоречие имеет разные формы своего проявления. В условиях относительной стабильности и прогресса системы, при усилении активности граждан и, прежде всего, наемных работников, на первый план выходит последняя функция и государство эволюционирует в сторону большей социальной ответственности. В условиях кризиса же наиболее ярко проявляется его первая ипостась: государство начинает непосредственно проводить в жизнь интересы капитала. И только рост социальной активности граждан и/или угрозы самому существованию системы (как в случае Великой депрессии, развертывавшейся на фоне ускоренного роста СССР) заставляет буржуазное государство идти на компромиссы.

Ниже мы покажем, что именно делали в условиях кризиса-2008 президенты и правительства таких стран, как Россия и США, а сейчас пойдем дальше. Марксистская теория государства, во-вторых, развиваясь на протяжении последних полутора веков, показала, что внутренние противоречия капиталистического способа производства обусловливают объективную необходимость включения государства в экономическую деятельность.

Причем приоритет в обосновании этого вывода принадлежит именно марксистам, а отнюдь не Кейнсу. Еще в самом начале ХХ века эту закономерность выделили марксисты России (в том числе В.Ульянов), затем Р.Люксембург и многие другие. Позднее идеи косвенного государственного регулирования товарно-капиталистического сектора уже на практике были реализованы в период новой экономической политики (20-е годы) в СССР - за десятилетие до Рузвельта и Кейнса.

Эти теория и практика марксизма показали, что государство в условиях позднего капитализма выступает как не только «ночной сторож» (субъект, устанавливающий «правила игры» и обеспечивающий их стабильность, в частности, гарантии прав собственности, устойчивость денежной системы и т.п.), но и как (1) капитал особого рода (государственная собственность и государственное предпринимательство, государственные закупки и трансферты и т.п.) и (2) субъект сознательного регулирования экономики, ограничивающий и корректирующий механизмы саморегулирования, характерные для рыночной системы.

При этом марксизм четко зафиксировал противоречие между объективной необходимостью развития такого регулирования и незаинтересованностью (в «обычном», стабильном состоянии экономики) капитала в развитии таких ограничений и регулирования.

История 2008 года оказалась на удивление близка к указанной модели. После падения СССР и резкого ослабления давления в сторону развития регулирования экономики со стороны социал-демократии и гражданского общества в 90-е годы в большинстве стран Севера началось некоторое свертывание государственного регулирования, обусловленное, кроме того, развитием глобализации и транснационального капитала. Все больше надежд возлагалось на механизмы саморегулирования рынка, и так продолжалось вплоть до 2008 года. Если бы еще год назад кто-то сказал, что Дж. Буш распорядится увеличить государственные расходы ни много ни мало на 700 миллиардов долларов, то этого эксперта сочли бы… не будем использовать выражений, не подходящих для научного текста. Однако эта сумма уже ассигнована. То же (и в масштабах не меньших, если учитывать размеры экономики) делают и В.Медведев - В.Путин в России.

При этом по видимости парадоксальным выглядит то, что сторонники социально-ориентированной, регулируемой экономики и в США, и в России, и в других странах выступили против этих мер. Но этот парадокс относится именно к сфере видимости. На самом деле здесь перекрещиваются две разных, хотя и взаимосвязанных проблемы: вопрос о необходимости регулирования экономики со стороны государства и о том, в чьих интересах и за счет кого это регулирование будет осуществляться.

Антикризисное регулирование: какое и в чьих интересах?

Кризис 2008 года вновь резко актуализировал старый добрый вопрос, которым при решении социальных проблем советовали задаваться еще авторитеты античности: qui prodest? (кому выгодно?). Марксизмом это известное положение было развито вплоть до акцента на исследовании социально-экономических интересов конкретных общественных групп (в частности, классов, но не только: современный марксизм много тоньше и конкретнее, чем учебник сталинских времен с его проповедью вездесущего «классовго подхода»), скрытых за теми или иными экономическими действиями или решениями тех или иных экономполитиков.

В частности, нынешний кризис и программы по его элиминированию показали, что нарастание государственного вмешательства в экономику не всегда отвечает интересам большинства граждан (а его составляют, как известно, наемные работники). Так, в последние месяцы триллионы долларов, выделяемые из средств, полученных от граждан, направляются правительствами США и ЕС (не забудем и о России) на поддержку прежде всего частных финансовых институтов, т.е. именно тех экономических агентов, чья спекулятивная деятельность и чьи сверхвысокие доходы стали непосредственным спусковым крючком кризиса.

Анализ социальных интересов, лежащих в основе выработки программ выхода из кризиса, позволяет выделить две (против активизации государства в условиях кризиса не выступают даже крайне правые) основных группы решений.

Первая: необходимо поддержание финансового сектора экономики с целью (естественно!) обеспечения стабильности финансовой системы для предотвращения кризиса экономики, что отвечает интересам всех граждан страны (предотвращение обесценения вкладов, сохранение рабочих мест и т.п.). То, что для этого требуется поддержать собственников финансового капитала и возместить им потери от их неудачных спекуляций, - это вопрос «технический», это вопрос средств выхода из кризиса, а не социальных (а уж тем паче классовых) приоритетов. С точки зрения сторонников этого решения другого выхода из кризиса просто нет. Самое смешное, что они правы: сохраняя их правила игры, выйти из кризиса иначе, чем путем вливания «нового вина» (огромных ресурсов, полученных от налогоплательщиков) в «старые меха» стоящих на грани банкротства финансовых корпораций, невозможно.

Другое дело, что можно изменить правила игры.

Но это уже вторая группа решений. Оно предполагает более или менее (в зависимости от объективных предпосылок и субъективных условий) радикальное изменение сложившейся финансовой системы, выход из кризиса за счет сокращения не только доходов, но и богатств (собственности) всех тех, кто активно инвестировал в финансовые спекуляции на протяжении последних десятилетий: те, кто включился в азартные игры казино-капитализма XXI века, должны расплачиваться (по правилам всякого честного казино) не только текущим доходом, но всем своим состоянием. А если нечем платить - идти в долговую яму. Общество за проигрыш в финансовом казино никому ничего компенсировать не должно - таковы правила рынка (ни о какой социальной справедливости здесь речь не идет вообще). Средства госбюджетов в рамках этого сценария пойдут не коммерческим банкам, а непосредственно на поддержку производства, общественных работ, решение социальных проблем, не опосредуясь частными финансовыми институтами (пример такого решения - прямое выделение в Китае более 500 млрд. долларов на развитие инфраструктуры, строительства, решение социальных, экологических и т.д. проблем).

Наиболее радикальный путь (мы в своих решениях остаемся в рамках капиталистического способа производства; социалистическая революция пока что не имеет достаточных предпосылок ни в России, ни в США) - социализация финансов. По сути дела - хирургическое вмешательство в финансовую сферу - удаление раковой опухоли (финансовых пузырей) при сохранении общественно-полезных функций финансовой системы. Эти шаги предполагают, в частности, но не только, национализацию крупнейших банковских институтов при гарантиях неприкосновенности вкладов и постепенной компенсации акционерам банков стоимости их акций в размере, который они имели в результате кризиса (ответственность за неудачные спекуляции должен нести спекулянт, а не общество), принудительное слияние в несколько крупных структур и передача под общественно-государственный контроль средних и мелких банков и т.д. Что касается гарантий вкладов, то они могут и должны быть осуществлены в полном масштабе только для мелких и средних вложений, связанных с получением заработной платы, пенсионными сбережениями и т.п. Вклады тех, кто хотел нажиться на спекулятивном финансовом буме, вкладывая крупные капиталы под высокие проценты, гарантировать нелогично: отправляясь в казино, каждый должен знать, что он может и продуться, и компенсировать потери от этой страстишки общество не обязано…

Для поддержания производства материальных благ и услуг могут использоваться механизмы прямого государственного кредитования и финансирования, жестко привязанного к реализации производственных программ. В России в первую очередь - так называемых «национальных проектов» (они должны иметь на порядок большие масштабы, чем сейчас) и программ перехода на инновационный тип развития.

Сказанное - не только авторская позиция. Эксперты, работающие с международными НПО (в частности, международной сетью АТТАК, поставившей своей целью сокращение финансовых спекуляций еще в начале 90-х гг. прошлого века) и социальными движениями (мировые сети «Интеллектуалы и художники за гуманизм», Всемирный форум альтернатив и др.) в течение последних месяцев не раз формулировали требования выхода из кризиса не за счет граждан.

Выделим только два аспекта.

Требование № 1. Отвечать - причем не только своим доходом, но и своим капиталом, своей собственностью, своим положением - за кризис должны те, кто виновен в его инициировании. Виновны же в этом, во-первых, все инициаторы и участники безудержной экспансии виртуального фиктивного финансового капитала (очень упрощенно их можно назвать финансовыми спекулянтами в самом широком смысле этого слова) - все те, кто «надул» огромный пузырь фиктивных финансовых ресурсов. Во-вторых, в этом виновны все те политические структуры (от президентов и правительства до партий, одобривших и поддержавших эту политику, включая их идеологов, экспертов и т.п. лиц), которые проводили по сути дела монетаристскую политику безграничного доверия «невидимой руке» рынка, характерной для большинства стран и «несвятой троицы» (ВТО, МВФ И МБ) в последние десятилетия. Соответственно, кризис можно и должно преодолевать за счет резкого сокращения их доходов и собственности (уже упомянутые социализация и национализация банков, но не вкладов), расширения и ужесточения общественно-государственного контроля за финансовой сферой при полной прозрачности финансовых трансакций, закрытии оффшорных зон и т.п., при социальном ограничении инвестиций в финансовые спекуляции и выдавливании капиталов из этой сферы (за счет прямых институциональных ограничений, специального повышенного налогообложения и т.п.).

Требование № 2. Открытость, гласность и прозрачность обсуждения и принятия решений по проблемам выработки, принятия и реализации антикризисных программ. Да, финансы - это дело профессионалов, но профессионалы уже привели мировую экономику к вполне «профессиональному» кризису. Кроме того, есть разные профессионалы, предлагающие разные модели выхода из кризиса. Наконец, люди, гражданское общество каждой из стран и мировое гражданское сообщество должны знать и понимать, кто и какую цену заплатит за выход из кризиса, что, как и в чьих интересах (и за чей счет) будет сделано, кто и какую конкретно ответственность на себя принимает.

Возможны и более мягкие шаги, связанные исключительно с общественно-государственным контролем за финансовой сферой, ограничением спекулятивных финансовых операций и доходов от них и т.п. меры.

Все эти предложения не являются чем-то новым. Эксперты и интеллектуалы, принадлежащие к кругу противников неолиберальной, монетаристской политики и в России, и за ее пределами, уже давно и детально прописали эти альтернативы, много более десяти лет назад показав, что финансовый кризис в условиях безудержной «финансиализации» возможен в любой момент. Поэтому у нас сейчас есть немалые основания для того, чтобы потребовать от тех, кто делает «реальную политику»: прислушайтесь к голосу тех, кто в отличие от вас показал, почему и как может наступить кризис и давно предложил пути выхода из него за счет тех, кто его породил, а не тех, кто страдал и страдает от финансовых спекуляций.

Впрочем, сам по себе этот призыв - глас вопиющего в пустыне.

А теперь о сценариях посткризисного развития.

Сценарии посткризисного развития как пространство социально-политической борьбы

Начнем с констатации: если баланс общественно-экономических сил не сложится в пользу большинства граждан, то выход из кризиса будет идти по сценарию усиления концентрации капитала и дальнейшего укрепления некоторых крупнейших финансовых институтов (кто-то из них, конечно же, проиграет) при резком ухудшении положения большей части предпринимателей в реальном секторе и существенном ухудшении качества жизни практически всех слоев наемных работников (в том числе занимавшего до кризиса явно привилегированное положение слоя «профессионалов»-финансистов). И этот сценарий пока что наиболее вероятен, судя по тому, на какие меры по «оздоровлению» экономики нацелены программы правительств ведущих стран мира.

В случае реализации этого сценария мы можем прогнозировать появление новой модели капитализма - реверсивной даже по отношению к неолиберальной модели глобального капитализма начала этого века. Это будет выход из тупика, в который в очередной раз уперся (и кризис тому свидетельство) глобальный капитал. Но выход назад и в сторону.

Конкретные черты этой посткризисной модели мы прогнозировали еще до кризиса. Ныне они становятся все более рельефными.

В экономике на смену внешнему торжеству свободного глобального рынка будет все более идти имперский протекционизм и все более активное использование государствами-метрополиями и контролируемыми ими наднациональными институтами (типа ВТО, МВФ, НАТО или их преемников) различных рычагов того, что можно условно назвать в духе неоклассики «рыночной властью» для обеспечения своих экономических преимуществ. Отношения наемного труда и капитала будут характеризоваться дальнейшим ослаблением профсоюзов, растущей дифференциацией доходов внутри социального слоя наемных работников (все более уходящего от классического состояния однородного класса) при дивергенции его на узкий слой высокооплачиваемых «профессионалов» и большинство индустриального и доиндустриального пролетариата, а то и прекариата). Концентрация капитала продолжится, равно как и развитие новых форм фиктивного виртуального финансового капитала (можно, правда, прогнозировать его большую связанность с государством и еще меньшую прозрачность трансакций плюс развитие некоторых встроенных демпферов, парирующих чрезмерный «перенадув» пузырей; пар перенакопленного капитала можно спускать и вовремя, заранее перераспределяя триллионы долларов в пользу неудачно спекулирующих финансовых институтов).

Для обеспечения такой экономической модели потребуется про-имперская геополитика и еще более манипулятивная политико-идеологическая система.

Для стран периферии (полупериферии) останутся сценарии полуколоний («периферийных империек»). Возможно также образование мощных антиимперских союзов (то же, впрочем, довольно реакционного толка).

Идеологически все это будет сопровождать мощная волна правого неоконсерватизма.

Потенциал альтернативных сценариев (скажем, новой глобальной экономической сети с «правилами игры», аналогичными тем, что сегодня есть в Норвегии или Венесуэле: приоритет социально-экологических целей, ограничение крупного бизнеса, социализация образование, здравоохранения, финансов…) зависит от того, окажется ли достаточно мощным потенциал мирового гражданского общества и ряда государств, уже сейчас проводящих такую политику…

Впрочем, этот сценарий, на наш взгляд, маловероятен, хотя мы считаем важным его всяческую поддержку. Хотя бы для того, чтобы обозначить идейно-теоретические альтернативы, а также побороться за компромисс или, по крайне мере, соревнование в недалеком будущем двух предложенных выше крайних сценариев пост-кризисной эволюции/развития.

P.S. Так что же такое постиндустриальный капитализм, или Некоторые размышления в связи с идеями провала идей неоэкономики, появления нового духа капитализма и роста креативного класса

Заметки на полях книг:

●Henwood D. After the New Economy. London-NY, London, The new Press, 2003;

●Boltansky L. and Chiapello E. The New Spirit of Capitalism. London-NY, Verso, 2005

●Florida R. The Rise of the Creative Class. NY, Basic Books, 2002, 2006 (второе издание)

Так получилось, что лишь в 2006 году, во время зарубежной командировки, оставляющей (в отличие от московской жизни) хоть сколько-нибудь времени на работу с книгами, просматривая публикации последних пяти лет по проблемам социально-экономических трансформаций в современном мире, я обратил внимание на то, что в настоящее время сложились некоторые достаточно определенные основные тенденции в понимании постиндустриальных тенденций среди академических ученых Запада, прежде всего - США.

Первая, наиболее радикальная - критика идей постиндустриальной трансформации с традиционных левых позиций. Здесь все относительно просто: есть фундаментальные черты капиталистической системы, они в принципе неизменны; новые технологии, развивающиеся в некоторых секторах некоторых стран, принципиально ничего не изменяют, фундаментальные противоречия капитализма остаются прежними. Наиболее ярко этот подход представлен в работах Алекса Каллиникоса. Об этом ученом и его взглядах уже писалось в российской периодике, поэтому их оставлю в стороне. А вот о работе Д.Хенвуда «После новой экономики», близкой к тенденции, скажу несколько слов ниже.

Вторая - работы марксистских авторов, так же радикально-критически настроенных по отношению к капиталистической системе, но подчеркивающих, что ныне сформировалось некоторое новое ее состояние, которое в принципе можно и должно анализировать в рамках преимущественно марксистской методологии. Эти работы представлены, в частности, в публикациях старейшего американского научного журнала критической общественной мысли «Science and Society», а также в ряде других работ.

Третья - другая ветвь радикально-левой критики, признающей качественные изменения, произошедшие в капиталистическом мире, но исследующая их в иных, нежели марксизм, парадигмах, представлена широким спектром работ, восходящих к тезисам «новых левых» (Г.Маркузе, А.Горца и др.). Наиболее нашумевшие здесь последние работы - это постмодернистская критика нового мира как «империи», которую должно разрушить «множество», представленная в переведенных на русский язык книгах М.Хардта и А.Негри. О них автор и его коллеги уже так же немало написали, посему мы обзор этого направления в данном тексте отсутствует.

Четвертая - умеренно-критический подход к капитализму вообще и его новейшим проявлениям в частности. При этом констатируются как преемственность с прежней индустриальной моделью, так и ее отличия, но все выводы касаются лишь возможных направлений некоторого реформирования сложившегося общества. Такова, в частности, рассматриваемая ниже книга Л.Болтански и Е.Чиапелло.

Пятая - констатация изменений в современном мире как качественных и приводящих к возникновению некоей новой системы. Эта тенденция продолжает серию работ по постиндустриальной тематике последней трети ХХ века и в нынешнем веке представлена множеством работ о дигитальной (цифровой) или виртуальной экономике, сетевых корпорациях и других важных, но относительно частных вопросах новых тенденций в глобальных социально-экономических трансформациях. На этом фоне выделяется некоторой концептуальностью наделавшая немало шума в США книга Роберта Флориды, о которой мы и скажем несколько слов ниже.

* * *

Начнем с работы Д.Хенвуда. Ее название - «После новой экономики» - говорит само за себя. Автор критически относится к буму вокруг идей «новой экономики», подчеркивая, что эти тенденции возникли достаточно давно и, что особенно важно, не являются всемирными, затрагивая лишь некоторую часть жителей стран золотого миллиарда. Уже во введении он констатирует, что 30 лет разговоров о постиндустриальном обществе ничего не изменили по существу. Ключевые проблемы человечества по-прежнему не решены: новые технологии и компьютеры не привели ни к улучшению состояния природной среды, ни к существенному изменению содержания труда большинства граждан, ни к сокращению социальных конфликтов, ни к преодолению нищеты более миллиарда жителей.

Это ключевое положение отчасти верно: действительно, развитие постиндустриальных технологий идет неравномерно и затрагивает только часть мира, не приводя само по себе к решению социальных проблем. Но! Индустриализация так же первоначально затронула лишь несколько стран Западной Европы и сопровождалась ужасающими последствиями для трудящегося большинства. Но это не могло стать основанием для того, чтобы отрицать закономерность этого процесса и то, что он вызывает качественные изменения в общественной структуре, способствуя рождению нового общества. Точно так же и с «пост-индустриализацией»: ее развертывание идет лишь в ряде стран и сопровождается многими чудовищными последствиями. Но это не основание для того, чтобы закрывать глаза на те значительные изменения, которые вызывает этот процесс и в содержании, и в формах капиталистической системы.

Впрочем, далее у Д.Хенвуда следует очень важное пояснение: эта книга - не критика технологических изменений и глобализации. Сами по себе эти процессы нейтральны (я бы сказал - во многом объективны). Главное в том, как они будут использоваться (с. 1-2).

С последним тезисом трудно не согласиться. Автор книги, так же и как многие его коллеги-марксисты, неоднократно писали: прогресс производительных сил и, в частности, развитие постиндустриальных процессов, интеграция технологических систем в мировом масштабе и развертывание новых - энергетических, информационных и т.п. сетевых структур мирового масштаба - может иметь разные социальные формы. Разные производственные и социально-политические отношения, более или менее адекватные этим технологиям, могут стимулировать их развитие или тормозить его, формировать тот или иной облик этих технологий, приоритеты и формы их применения. Так, информационные системы могут преимущественно служить свободному распространению знаний и общедоступному образованию или развертыванию все более масштабных финансовых спекуляций; атомные технологии - гонке вооружений или решению энергетических проблем и т.п.

Особое внимание Д.Хенвуд уделяет ставшей в последние годы особенно популярной теме бедности. Приводя массу хорошо известных данных, он дополняет их и некоторой менее известной информацией. В России не всем знакомы цифры, говорящие о том, что к исходу ХХ века богатейшие 50 млн. человек (менее 1% населения Земли) получали такой же доход, как и беднейшие 2,7 млрд. (более 50%). При этом 25 млн. богатейших американцев (менее 10% населения США) имели доход, превышающий доходы 2 млрд. беднейших граждан мира, т.е. 40% мирового населения (с.132).

Вывод автора достаточно жесткий - разговоры о неоэкономике - это не более, чем прикрытие происходящей ныне неокапиталистической революции (с. 229). Оптимизм же ему придают идеи автономистского марксизма, апеллирующего к революционным силам самих трудящихся, а не государств и партий (с. 180).

По поводу последнего тезиса я далее распространяться не буду - моя позиция по вопросу о роли государства, партий и социальных движений в деле борьбы за социальное освобождение хорошо известна. А вот первый кратко прокомментирую. Дело в том, что с конца ХХ века в мире в целом (а в США в особенности) действительно развертываются тенденции своего рода «неомаркетизации» и «неокапитализации», причем не только экономики, но и всей общественной жизни.

Парадокс, однако, состоит в том, что эти процессы идут именно вследствие того, что в технологиях, институтах и т.п. действительно происходят многие существенные изменения. В мире действительно развиваются новые предпосылки социального освобождения. Приведу лишь одну иллюстрацию этого тезиса. Хорошо известно, что информация и другие феномены культуры по своей технологической природе неограниченны и потому потенциально общедоступны. Отсюда один шаг до всеобщей собственности (собственности каждого на все феномены культуры, которые он только сможет «съесть» - прочесть, изучить…), общедоступного образования и других сфер творческой деятельности и т.п. Однако в условиях позднего капитализма этот технологический прогресс ведет к тому, что частная собственность все активнее захватывает и эти новые области (образование, искусство и вообще производство, хранение и переработку информации…), ограничения рынка сужаются, социальные противоречия усиливаются, дополняясь еще и образовательными, культурными и т.п. контрастами.

Этот парадокс имеет, однако, вполне рациональное марксистское объяснение, которое автор этих заметок дал совместно с А.И.Колгановым в книге «Глобальный капитал». Вкратце суть его в следующем. Старая система (поздний капитализм) отреагировала на развитие вызванных ею же к жизни новых технологий быстрее, нежели существовавшие в ХХ веке ростки новой («царства свободы»). Произошло это в силу целого ряда причин (прежде всего - кризиса «реального социализма» и дружественных ему оппозиционных сил в мире), которые мы здесь рассматривать не будем. В результате новые технологические, экономические и социальные процессы действительно подорвали традиционные («старые») формы ограничения капитализма и борьбы с ним. В частности, оказались подорваны активная социальная роль государства, возможности прежних форм борьбы прежнего класса наемных работников - «старых» профсоюзов, коммунистических и других левых партий и т.п. Это стало и одной из причин, по которым «старые» левые пытаются из ложного чувства самосохранения отрицать эти изменения, считая, по-видимому, что наилучший способ остановить процесс - это закрыть глаза, чтобы его не видеть.

Мы же отвергаем эту страусиную политику, считая, что сторонникам социального освобождения есть что ответить на вызовы новых технологических процессов и «неокапитализации». И здесь творческий марксизм (как и некоторые другие левые течения) апеллирует к опыту новых социальных движений, особенно ярко проявляющих себя в нынешнем веке в Европе и Латинской Америке. Впрочем, разговор об этом опыте далеко выходит за рамки этой рецензии; отмечу лишь, к некоторым из них (антивоенным) с большой симпатией и надеждой относится и Д.Хенвуд (с. 229).

* * *

Книга Л.Болтански и Е.Чиапелло «Новый дух капитализма» носит иной характер. Насколько я смог понять английский перевод этой французской книги, она стилистически (да и содержательно) ближе к интеллектуальной игре с некоторым флером постмодернизма. При этом, однако, в ней сразу же привлекает четкая постановка ряда проблем: нынешнее общество - это именно капитализм (с. IX); капитализм развивается и в своем развитии проходит ряд этапов (с. X-XIII); на всех этапах принципиально важной является «критика» (очень значимый термин у авторов книги) этой системы (с. XII-XVI), эта критика является важным источником изменений капиталистической системы и имеет два подвида: социальная и художественная (artistic). Привлекает и постановка своего рода сверхзадачи: внести безопасность и справедливость в мир, где господствуют такие реперные точки, как гибкость, подвижность и сетевые модели организации (с. XV). При этом авторы сразу же позиционируют себя как сторонники не-революционных, реформистских изменений. Впрочем, в этих постановках для нас нет ничего особенно нового и интересного, за исключением разве что специфического языка и отсылок к другим западным источникам.

Интереснее акцент на роли того, что авторы называют «духом» капитализма. Сами авторы сетуют: дескать, западные марксисты обвиняют их в том, что в книге слишком большая роль приписывается идеям как источнику развития и изменения реальности. Мне, однако, так не кажется. Скорее всего, дело в том, что авторы книги уж слишком примитивно трактуют марксизм, сводя его к дихотомии базиса и надстройки. Того же, что марксизм ХХ века, в том числе и советский (на мой взгляд - прежде всего советский) активно развивал идеи особого места духовного производства, его противоречивой связи с культурой, их роли в развитии общества и его противоречий, они либо не знают, либо не хотят замечать. Между тем в работах советских ученых почти полвека назад было показано, что духовное производство является важной составной частью общественного производства. Что в рамках «предыстории» (и, в частности, капитализма) в нем присутствуют мощные социальные противоречия, господствуют отношения отчуждения и превращенные формы, в том числе, превращенные формы общественного сознания; что наряду с этим развертывается такой феномен, как культура - мир творческой деятельности, ее результатов и ее субъектов и их отношений (сотворчества); что как таковая культура противостоит отношениям отчуждения в духовной сфере и есть, «в своем интенсивном развитии» (использую связку Гегеля) дорога в «царство свободы».

Впрочем, независимо от этого знания или незнания работ предшественников важно обратить внимание на то, что Л.Болтански и Е.Чиапелло справедливо указывают на роль не только социальной, но и художественной критики капитализма как критики этой системы из мира культуры. Они правы, что мощь такой критики в конце 60-х годов была важнейшим слагаемым кризиса капиталистической системы и его изменений. Они вдвойне правы, когда указывают на слабость такой критики («молчание критики») в 90-е годы прошлого века, что стало важным фактором укрепления в целом антисоциальной, антигуманной траектории в капиталистическом развитии. Они, наконец, правы и в том, что нынешний глобальный, подвижный, сетевой мир капитализма требует нового типа и социальной, и художественной (далее я буду пользоваться термином «культурной» - он будет точнее по смыслу, хотя и дальше от буквального перевода) критики. Эта культурная критика подвергает сомнению все формы нынешней социальной организации, будь то семья, религия, политические формы, особенно «старые» компартии (с. 293).

В своей основе эта критика правомерна: большая часть этих форм принадлежит миру отчуждения и потому требует снятия (во всяком случае, если мы - и это уже мои размышления - исходим из критериев культуры как пролога царства свободы). В то же время и субъекты этой критики, и авторы книги, на мой взгляд, часто нарушают меру, не проводя различия между отчужденными и иными формами социальной организации, не акцентируя (при всем своем реформизме) необходимости не-одномоментного отказа от отчужденных форм, снятия их, а не «зряшного» (Ленин) отрицания.

Что касается социальной критики, то ее авторы книги связывают с процессами «деконструкции классов» и «капиталистического смещения» (displacement). Под этим понимаются, правда, давно известные процессы индивидуализации производственных процессов, роста сферы услуг, нестабильности и гибкости занятости и т.п. (с. 302). Особо акцентируется - и справедливо - проблема формирования слоя «исключенных» - лиц, которые не встроены в систему, и особенно в постиндустриальные сферы западных стран. Здесь Л.Болтански и Е.Чиапелло не скупятся на многочисленные примеры. Попутно вообще замечу: в книге много полезного фактического материала и первичных обобщений по проблеме трудовых отношений во Франции. Авторы отмечают многие (впрочем, уже известные - особенно из книги Рифкина «Конец работы» и др.) процессы частичной и гибкой занятости, распадения и ослабления роли профсоюзов, сегментации класса наемных работников и т.п. процессы, богато иллюстрируя их примерами из французского опыта конца прошлого века. Существенно, что эта часть проникнута большим сочувствием к интересам трудящихся (с. 221-296).

Однако наиболее интересное начинается там, где авторы ставят важную теоретическую проблему эксплуатации в сетевом мире (с. 360). В книге она получает своеобразное и, на мой взгляд, несколько поверхностное решение: это эксплуатация теми, кто мобилен, тех, кто не мобилен. Первые живут в сетях, они подвижны, гибки, вообще адекватны вызовам нового мира. Они выбирают «хорошо размещенные цели» и потому выигрывают в современном динамичном мире. Вторые живут в «местах», традиционны, не гибки, не адекватны вызовам новых технологий и институтов и не приспособлены к ним. Эта эксплуатация, как и вообще эксплуатация в условиях капитализма, невидима, закамуфлирована, но она реальна - это коннекционистская эксплуатация (от слова connection - связь), характерная для коннекционистстского общества (с. 365 - 380).

Замечу в этой связи, что наряду с многочисленными словесно-контекстуальными играми, вообще типичными для постмодернизма, особенно французского, здесь присутствует и некоторая важная проблема. В общем виде на языке марксизма я бы ее сформулировал как проблему социального неравенства между представителями более высокого и более низкого технологических укладов. Причем в данном случае можно говорить и о классе работников, и о господствующем классе, включенных в миры разных технологических укладов. Я не уверен, что правомерно говорить именно об эксплуатации представителей более низкого технологического уклада со стороны представителей более высокого технологического уклада, но я уверен, что система отношений между представителями различных технологических укладов (и обусловленных этим существенно различающихся культурно-институциональных, иногда и социально-классовых, экономических миров) - это особый пласт социальных отношений и особый предмет социальной науки. Соответственно, это и интереснейший методологический и теоретический вопрос. Он интересен и в плане изучения трансформационных процессов в рамках одного сообщества (страны), и как гео-экономическая (геополитическая) проблема соотнесения разных по уровню развития социальных миров, сосуществующих и взаимодействующих в одном историческом времени.

Нельзя сказать, что эти отношения - абсолютно новое поле науки. По поводу отношений между аграрными и индустриальными обществами (или социальными подпространствами одной страны), равно как и о взаимодействии развитых и развивающихся стран, написаны горы исследований. Речь идет о другом - о возможности представить весь этот разрозненный набор особых видов социальных взаимодействий как новый класс (множество, систему) социальных процессов. В этом случае мы, соответственно, можем и должны найти то новое системное качество, которое отличает этот класс от суммы качеств видов. Это новое системное качество (а не просто сложение или даже систематизация исследований по проблемам взаимодействия аграрных и индустриальных, индустриальных и переходных к постиндустриальному и т.п. обществ) и станет новым предметом социальных исследований.

Автор этих заметок пока не готов раскрыть это качество. Но в то же время я хочу заметить, что в определенной мере оно уже стало предметом исследования. Так, в России (а, скорее всего, и в других странах) уже вышло немало работ не просто о переходе от аграрного к индустриальному и от индустриального к постиндустриальному обществу, но по проблеме общих черт любых трансформационных состояний вообще. Впрочем, трансформационные состояния - это пространство явлений, пересекающееся с определенным выше пространством отношений между обществами с разными технологическими укладами, но не тождественное ему.

Для того чтобы разобраться, в чем именно состоит это новое системное качество данного нового класса социальных явлений, нам еще предстоит провести немалую исследовательскую работу, поэтому пока что здесь поставим многоточие…

Вернемся к книге Л.Болтански и Е.Чиапелло. Как я уже заметил, она нам интересна, во-первых, тем, что здесь подчеркивается важность исследования «духа» капитализма и эволюции этого духа. При этом авторы жестко критичны по отношению к этому «духу»: последний, по их мнению, не только (1) вызывает иллюзорное бытие действительных объектов, персон и даже эмоций, но и распространяет атмосферу (2) угнетения как антитезы свободе, самостоятельности и творчеству человека (эта тема активно развивается в книге, где показано подавление личности рынком, труда - капиталом, работника - боссом и т.п.); (3) нищеты и беспрецедентного неравенства; (4) эгоизма и доминирования частного интереса, разрушающего общественные ценности (с.37). Согласитесь: ныне мало кто из ученых способен столь откровенно и четко охарактеризовать социально-духовную и этико-эстетическую атмосферу («дух») капитализма.

Во-вторых, книга интересна идеей культурной критики капитализма. Авторы подчеркивают, что ныне идет возрождение этого типа критики капитализма и что эта критика должна быть направлена на ограничение и сокращение мира рынка («сферы жизни товаров»). Что ж, идея активного социо-культурного наступления на столь развившийся ныне рыночный фундаментализм - это очень и очень важная теза, на которую мало внимания обращают «традиционные» левые. Между тем тотальная гегемония сетевого рынка нового века - это враг нового общества не менее значимый, нежели капиталистическая эксплуатация, и здесь культурная критика капитализма (активное творение новых, неотчужденных форм жизни при помощи культуры, в культуре, через культуру - в скобках формулировки автора рецензии) не должна недооцениваться.

В-третьих, книга интересна тем, что здесь предлагается относительно новая гипотеза особого, характерного для сетевого общества, типа социальных противоречий и форм эксплуатации.

В целом же это одна из книг, типичных для сторонников умеренно критического взгляда на новые тенденции капитализма.

* * *

Ну а теперь мы можем обратить внимание на весьма популярную на Западе работу, с явным оптимизмом смотрящую на будущее постиндустриальных тенденций - книгу Р.Флориды «Рост творческого класса». В ней содержится достаточно интересный обзор новых тенденций в социо-технологической структуре занятости, и этот анализ приводит автора к выводу о формировании нового - творческого (creative) класса. В общем и целом здесь можно было бы заметить, что автор мало оригинален: об особой роли интеллектуалов и меритократии кто только не писал за последние 30 лет. На первый взгляд, кажется, что изменено только имя. Однако есть пара важных «нюансов».

Во-первых, само имя мне представляется более удачным, чем предыдущие, в том смысле, что одним из важнейших отличительных качеств возникающего нового общества действительно является творческая деятельность. Кстати, замечу, что многие работы с таким акцентом в большом количестве выходили еще в 60-е годы. Более того, по мнению автора этих строк и ряда других марксистов, свободная творческая деятельность (в том числе ассоциированное социальное творчество) является исходным системным качеством грядущего «царства свободы». И хотя творческого «класса» в точном смысле этой категории явно не образуется, акцент Флориды на расширении числа лиц, занятых деятельностью, содержащей творческую компоненту, несомненно, плодотворен.

Во-вторых, книга содержит большой объем полезных статистических данных и некоторые любопытные аналитические размышления. Об этом мы и поговорим ниже.

Прежде всего, автор книги показывает рост того, что он называет «креативной экономикой»: в 1953 году в США вложения в творческие отрасли составляли 5 млрд. долларов, в 1999 году ситуация изменилась кардинально (см. таблицу 1.). Оставляя на совести автора подбор отраслей в данной таблице (с. 47), где нет образования и ряда других «креативных» отраслей, о которых он сам же упоминает ниже, а так- же существенно заниженны, на мой взгляд, данные по рекламе (методика подсчета в данном случае - ключевой вопрос), замечу, что в любом случае цифры весьма интересны.

Таблица 1.

Отрасли (1999 г., млрд. долл. США)	Глобальная эк-ка	США	Доля США (в %)
Исследования и разработки	506	243	44,6
Издат. деят-ть	506	137	27,1
Программная прод-я.	489	325	66,5
Телевидение и радио	195	82	42,1
Дизайн	140	50	35,7
Музыка	70	25	35,7
Фильмы	57	17	29,8
Игрушки и игры	55	21	38,2
Реклама	45	20	44,4
Архитектура	40	17	42,5
Представления	40	7	17,5
Видеоигры	17	5	29,4
Мода	12	5	41,7
Искусство	9	4	44,4

Еще более интересны данные об изменении того, что автор называет «классовой» структурой (см. таблица 2; данные по США). Я бы назвал это профессионально-отраслевой структурой совокупного работника, ибо выделять классы на основе только одного признака - места в системе разделения труда - некорректно, да и этот критерий у Флориды «плавает»: то он рассматривает содержание труда (креативность), то его конкретные виды (сервис и т.п.). Некоторые данные в этой таблице, как и во всей книге, вызывают сомнения, но я их привожу так, как их дает автор (с. 67), отсылающий читателя к официальной статистике США.

Таблица 2.

Классы (доля в %)\годы	1900	1999
Креативный класс	10	30
В т.ч. супер-креативный класс	2,5	12
Рабочий класс	35	26
Сервис-класс	17	44
Аграрный класс	38	0 (463 тыс. чел.)

Не менее интересны и данные о численности занятых и заработной плате по этим группам в США в 1999 г. (с. 77), которые приводятся в таблице 3.

Таблица 3.

Классы\показатели	Числ-ть работников	Часовая зарплата	Годовая зарплата
Креативный класс	38 278 110	23,44	48 752
В т.ч. супер-креативный класс	14 932 420	20,54	42 752
Рабочий класс	33 238 810	13,30	27 799
Сервис-класс	55 293 720	10,61	22 059
Аграрный класс	463 360	8,65	18 000
В целом по США	127 274 000	15,18	31 571

По-видимому, важно расшифровать, какие профессиональные группы Флорида относит к какому «классу». Для того чтобы не утомлять читателя, приведу расшифровку лишь по важнейшим группам. «Креативный класс» по мнению автора книги делится на «супер-креативный» (собственно творцы) и «креативных профессионалов». К первым он относит специалистов в области компьютеров и математики, архитекторов, инженеров, занятых в общественных науках, образовании, повышении квалификации и т.п. (training), работников библиотек, занятых в сфере искусства, дизайна, спорта и медиа-работников. Ко вторым - менеджеров, работников в сфере бизнеса и финансов, юриспруденции, здравоохранения, конечных продаж. Для сравнения укажу, что к сервис-классу по его мнению относятся вспомогательный персонал в области здравоохранения, клерки, работники, занятые персональным уходом, приготовлением пищи и сервисом в этой области, чисткой, защитой, а так же социальные работники и часть работников торговли (с. 328-329).

Прежде чем предложить комментарии к этим положениям Флориды, замечу, что в остальных (теоретических) частях работы автор малооригинален. Он повторяет общеизвестные черты нового типа занятых (горизонтальный рынок труда, несколько иные ценности и мотивы и т.п.) и добавляет, пожалуй, идею «креативного капитала» и креативности как экономической силы (с. 267-283, 56). О новизне этих тезисов пусть судит читатель, мы же рассмотрим некоторые важные дискуссионные вопросы, которые навевает чтение этой книги.

При сей условности (а в ряде случаев - странности) приводимого выше якобы «классового» деления следует подчеркнуть как положительный момент то, что автор книги видит существенное различие внутри группы работников сервиса. Здесь, действительно, налицо два центра тяготения (если говорить только о содержании труда): креативные работники и работники, занятые репродуктивной деятельностью, причем часто с уровнем содержательности более низким, чем в промышленности. Это фундаментальное различие часто игнорируют многие западные авторы, писавшие и пишущие о постиндустриальном обществе как обществе услуг.

В самом деле, если под «постиндустриализмом» понимать не только «пост-промышленную» отраслевую структуру, но и, прежде всего, изменения в содержании труда и технологиях как определяющие, то рост сервиса как таковой окажется очень противоречив. В сфере услуг, как мы уже заметили, с одной стороны, действительно прогрессируют отрасли с элементами творческого содержания деятельности, но с другой - в массовых масштабах развивается репродуктивный средне- и низкоквалифицированный труд, производительность которого зачастую ниже, чем в «старых» отраслях (промышленности и т.п.). Прогрессирующий рост тех отраслей сферы услуг, где труд по-преимуществу является репродуктивным и малоквалифицированным (а в них по данным Флориды занято 60% работников сферы услуг) есть с точки зрения производительности и содержания труда регресс даже по сравнению с промышленным производством относительно недавнего прошлого.

Более того, позволю себе предположить (пока что в виде гипотезы, имеющей основания хотя бы в данных, приводимых Флоридой), что для современного позднего капитализма характерна устойчивая закономерность: рост числа занятых творческой деятельностью сопровождается параллельным (а возможно, и опережающим - следует тщательнее, нежели автор книги, поработать со статистикой) ростом занятых низко- и среднеквалифицированным репродуктивным трудом. Эта закономерность в первом приближении теоретически обоснована в работах автора последних десяти лет (в том числе, написанных совместно с А.И.Колгановым), и я рад, что статистические данные ее подтверждают.

Впрочем, здесь по сути дела нет никакого открытия, ибо на Западе наряду со всяческим развертыванием идей «общества услуг» как несомненно позитивного сдвига в экономике немало и других работ. В последних вот уже несколько десятилетий пишется о том, что постиндустриальные тенденции сделают «излишними» едва ли не 80% населения Земли, кои не войдут в круг новой «элиты» - меритократии. В связи с этим взглядом требуются некоторые уточнения. Даже если признать правомерность этой позиции (а автор этих заметок считает ее как минимум неточной), то ее следует, по меньшей мере, скорректировать. Да, 80% граждан не нужны в постиндустриальном секторе, но для обслуживания 20% «меритократов» вполне может быть востребовано в 3-4 раза больше слуг. Бомжевать же будет, как и сегодня, «всего лишь» 10-20% населения.

Эта модель вполне реалистично описывает будущее, если…

Если мы принимаем в качестве аксиомы тезис о том, что иной модели общественного устройства, чем та, что ныне характерна для «северных» стран позднего капитализма, нет и быть не может. Эта модель, действительно, предполагает, что «креативный класс» (меритократия или т.п.) так и останется функцией корпоративного капитала и потому, во-первых, будет сосредоточена преимущественно в отраслях бизнеса, финансов, государственного управления, милитаризма и обслуживающих их нужды науке и «элитном» образовании плюс в креативных областях производства продуктов масс-потребления, масс-культуры, СМИ и т.п.

Как следствие, во-вторых, останутся без сколько-нибудь значительной поддержки области, где объективно необходимы креативные способности большинства членов общества: равно доступные для каждого члена общества и высококачественные образование и воспитание, здравоохранение и спорт, подлинное искусство, обеспечение доступа к культурным ценностям (библиотеки, музеи), а также рекреация природы и социальная рекреация и мн.др. В этих условиях все эти сферы будут хиреть, и лишь малая толика специалистов сможет работать здесь за символические деньги.

В-третьих, эта модель предполагает, что доминирующими ценностями привилегированной меритократии останутся ценности общества потребления. В этом случае, действительно, каждому из этих «креаторов» потребуется как минимум особняк, гараж с мерседесами и порше, три-четыре слуги и т.п. В самом деле, не может же утонченный интеллектуал сам убирать свой дом и свой микрорайон, не говоря уже о том, чтобы ходить в столовую самообслуживания и пользоваться, как обычный западноевропейский рабочий, домом, в котором всего по 2 комнаты на члена семьи и всего 2 малолитражки на 4 человек…

Автор этих строк предполагает, однако, что иная модель - параллельный рост числа занятых творческой деятельностью во всех ключевых отраслях при опережающем сокращении низко квалифицированного труда и относительно низком росте высоко квалифицированного индустриального труда - возможна. Но об этом я уже много писал в других работах.

И еще одна важная «деталь». Не всякая творческая деятельность содействует прогрессу человеческих качеств всех (или хотя бы большинства) членов общества. Ныне значительная (если не большая - опять же, нужна работа со статистикой) часть тех, кого Флорида назвал «креативным классом», занята в отраслях, бесполезных, а то и просто вредных для общества и Человека. Разработчики новых видов вооружений и «антитеррористических» технологий, «новых» типов элитной косметики и блокбастеров, масс-медийных «новостей» и видеоклипов, а также финансовые спекулянты, брокеры, дилеры, маркетологи и т.д. и т.п. - все эти супер-престижные деятели современного мира, а также обслуживающие их действительно талантливые компьютерщики, художники, ученые и педагоги - все они нужны только корпоративному капиталу. Человеку, стремящемуся красиво (но не обязательно дорого) одеваться, удобно (но не обязательно богато) жить, а главное творчески, интересно, для блага других людей работать, учиться и развиваться, все эти люди (пусть хоть архи-творческие) не-нуж-ны.

Автор, конечно же, увлекся в своем публицистическом задоре. Впрочем, то, что написано несколькими строчками выше, не мечта или нравственный императив (точнее, не только мечта и императив морали). Это не более чем несколько публицистизированное представление о возможных альтернативных проектах развития в нашем веке.

Если же вернуться к рассмотрению книги Флориды, то замечу, что для нее, как и вообще для всех ортодоксальных работ о постиндустриальных тенденциях, проблема различных альтернативных социально-экономических и политико-культурных моделей развития творческого содержания труда, новых технологий и т.п. просто не стоит. Все эти авторы констатируют то, что есть: что видят, то поют. Впрочем, если не обращать внимания на содержание, то можно сказать спасибо за сведение в таблицы большого количества статистических данных.

О двух остальных книгах я сказал несколько заключительных слов выше и потому не буду повторяться, адресуя заинтересованного читателя к рассмотренным выше оригинальным работам (если он их сможет найти в нашей российской глуши или выберется за рубеж).

---

---