Иноземцев В. Л. - Глобализация: иллюзии и реальность

Последние годы XX столетия вместили в себя ряд событий, существенно изменивших облик современной цивилизации. Информационная революция вызвала к жизни новый технологический уклад, бурная экспансия транснациональных корпораций сделала их более значимыми агентами международных хозяйственных отношений, чем национальные государства, а крах коммунистического блока существенно сузил масштаб военно-политического противостояния в мире. В результате начало 90-х годов многими на Западе воспринималось как интродукция к беспрецедентной в истории эпохе процветания.

Однако уже сам по себе факт, что конец XX века ознаменовался становлением постиндустриальной хозяйственной системы, резким сокращением влияния национальных государств и уходом в прошлое биполярного мирового порядка, свидетельствовал о наступлении некоего сложного переходного периода, весьма содержательно охарактеризованного И. Валлерстайном. "Мы живем в эпоху перехода от существующей глобальной системы общественного устройства - капиталистической мировой экономики - к другой или другим глобальным системам... - пишет он, - мы не знаем, к добру это или нет, и не будем знать, пока новая эпоха не наступит, а произойти это может лет через пятьдесят; нет сомнения, однако, что переходный период будет исключительно трудным для всех его современников "[1].

Причины звучащего в этой цитате беспокойства вполне обоснованны. В последние годы друг другу противостоят две тенденции, взаимодействие которых способно определить облик складывающейся цивилизации. С одной стороны, новый технологический уклад, формирующийся в западных странах, предполагает его активную экспансию на периферию современного мира. Это обусловлено как неимоверно расширившимися возможностями обмена товарами и информацией, передвижения людей, а также взаимопроникновением социокультурных парадигм, так и потребностью развитых стран экспортировать технологии и знания, а развивающихся - природные ресурсы и промышленные товары. Наиболее очевидным образом эта тенденция проявляется в развитии всемирных коммуникационных сетей, стремительном росте объемов международной торговли и гигантских потоках спекулятивного капитала, свободно перемещающегося по планете. С другой стороны, государства, развивающиеся на постиндустриальной основе, все более явно образуют замкнутую и самодостаточную систему, в то время как индустриальные и до-индустриальные страны оказываются в положении все более глубокой зависимости от этой системы. Западные общества, достигшие состояния, которое позволяет им максимизировать производственные результаты на основе самовозрастания накопленного интеллектуального капитала, обеспечили себе абсолютное превосходство над аграрно-индустриальным миром и сегодня как никогда ранее заинтересованы в сохранении и поддержании собственной стабильности. Об этом, в частности, свидетельствуют ужесточение иммиграционной политики, замыкание торговых и инвестиционных потоков в пределах постиндустриальной системы и ее растущая устойчивость к сотрясающим периферию хозяйственным кризисам.

___________________

ИНОЗЕМЦЕВ Владислав Леонидович - директор Центра исследований постиндустриального общества, доктор экономических наук.

В этих условиях тезис о том, что глобализация современного хозяйства представляется наиболее очевидной тенденцией последних десятилетий, не выглядит безупречным. Он стал настолько популярным в среде социологов и экономистов, что любые намерения оспорить его кажутся кощунственными. Попытке непредвзятого анализа современной мирохозяйственной динамики и посвящена наша статья.

История идеи

Становление постиндустриального общества, начавшееся в наиболее развитых странах Запада в середине 70-х годов, актуализировало поиск критериев некоей "достаточности" прогресса, позволяющей поддерживать стабильное хозяйственное развитие на основе ограничения темпов роста и оптимизации использования ресурсов. Мысль о том, что в новых условиях развитие не обязательно предполагает одну лишь количественную экспансию[2], а экономический рост (growth) не исчерпывает собой развития (development), уже тогда находила широкий общественный резонанс[3]. В 80-е годы эти поиски привели к появлению комплексной концепции, вышедшей далеко за рамки ее преимущественно экологической первоосновы; сам термин "устойчивое", или "достаточное" (sustainable), развитие замелькал в заглавиях многих научных работ. С выходом в свет в 1987 году доклада "Наше общее будущее", подготовленного Всемирной комиссией ООН по окружающей среде и развитию, эта концепция стала одним из важнейших инструментов анализа перспектив развития человечества, заслуживающим внимания прежде всего как попытка обоснования способности постиндустриального мира к дальнейшему прогрессу скорее на основе собственных ресурсов, чем безграничной экспансии и чисто количественного роста. В этом аспекте теория "достаточности" развития стала, на наш взгляд, первой комплексной реакцией социологов и экономистов на достижение постиндустриальным обществом определенной внутренней зрелости.

Вместе с тем само появление данной концепции предполагало, что к этому времени социальные изменения уже не столько происходили в пределах отдельных стран, сколько охватывали всю цивилизацию в целом. Тот факт, что западный мир оказался способен развиваться на собственной основе, не мог не означать, что он обрел тем самым возможность определять основные общемировые тенденции. Не удивительно, что появилась альтернативная теория, делающая акцент на растущем экспансионизме западных стран; согласно ее основным положениям, либеральная модель экономического и политического устройства оказывается приемлемой и оптимальной в планетарном масштабе, происходит активная вестернизация современного мира[4]. Казалось, что наиболее заметные события второй половины 80-х и начала 90-х годов находят свое объяснение в русле именно такого подхода, и он определил основное идеологическое течение последнего десятилетия.

Термин "глобализация", эпизодически применявшийся с конца 60-х годов, впервые был поставлен в центр концептуальных построений в 1981 году американским социологом Дж. Маклином, призвавшим "понять исторический процесс усиления глобализации социальных отношений и дать ему объяснение"[5]. К середине 80-х концепция глобализации бьша распространена уже столь широко, что М. Уотерс писал: "Подобно тому, как основным понятием 80-х был постмодернизм, ключевой идеей 90-х может стать глобализация, под которой мы понимаем переход человечества в третье тысячелетие"[6]. В этот же период основные терминологические аспекты теории были разработаны Р. Робертсоном, который в 1983 году

вынес понятие "globality" в название одной из своих статей, в 1985-м дал подробное толкование термина "globalization", а в 1992-м изложил основы своей концепции в специальном исследовании[7]. Еще не получив четкого методологического обоснования, концепция глобализации рассматривалась в западной социологии как следствие вестернизации, то есть распространения западной модели за пределы тех регионов, где она исторически возникла. Основой этого процесса считался универсальный характер современного технологического прогресса, вызывающего к жизни унифицированные социальные формы. "Вестернизация, - отмечал С. Латуш, - явление универсальное по своему временному характеру и географическому охвату... Модель технологического общества со всеми его атрибутами - от массового потребления до либеральной демократии, - в принципе легко воспроизводима, и в силу этого всеобща"[8].

Однако практика 80-х годов не давала безоговорочных аргументов в пользу этого подхода, в частности, принципы индустриального общества успешно воплощались в жизнь в странах, отнюдь не стремившихся копировать западный образ жизни. Поэтому была предпринята попытка примирить эти противоречия путем соединения элементов концепции глобализации с теорией постмодернити, весьма популярной в конце 80-х годов. Коротко говоря, на том основании, что модернити, "будучи порождено Европой, в то же самое время само породило Европу" как социальную систему, способную к быстрому и динамичному развитию[9], утверждалась возможность рассматривать всю современную цивилизацию как порождение модернити[10], а глобализацию - как "распространение модернизации"[11]. В рамках этой теоретической конструкции считалось, что переход от модернити к постмодернити естественным образом устраняет моноцентричную модель мирового устройства, а формирующаяся система уже не ограничивается одним только западным миром[12], отсюда следовал вывод о возможности идентификации эры глобализма и постмодернити[13]. Столь экзотические методы обоснования концепции глобализации в 80-е годы обусловлены, по нашему мнению, тем, что некоторые объясняемые ею тенденции действительно становились уже заметными, однако не были еще очевидными. Перелом произошел в конце 80-х: с одной стороны, США и Западная Европа обрели достаточный динамизм в экономическом противостоянии с азиатскими государствами, с другой - появились явные признаки углубляющегося кризиса коммунистических режимов и поворот их в сторону признания "общечеловеческих" ценностей. И если вплоть до 1987 года база данных Библиотеки Конгресса в Вашингтоне не содержала книг, в названии которых использовалось бы слово "глобализация", то с начала 90-х их количество стало увеличиваться лавинообразно.

Аргументы pro et contra

Период расцвета концепции глобализации пришелся на первую половину 90-х годов, когда фактически любые экономические и социальные изменения рассматривались под углом зрения ее положений. Тому способствовали три разнопорядковые и в то же время весьма поверхностные тенденции. Во-первых, росло экономическое могущество западного мира. Во-вторых, всеобщую эйфорию вызывала активная экспансия западных ценностей в направлении стран бывшего коммунистического блока. В-третьих, развитие коммуникаций и информационного обмена создавало впечатление обратного воздействия культур государств периферии на постиндустриальные страны.

Важнейшую роль в этот период играла первая тенденция. К началу 1990-х США вышли из затяжного экономического кризиса, укрепили свое положение ведущей экономической силы современного мира и восстановили привлекательность национального фондового рынка и рынка долговых обязательств для международных инвесторов. В это время развитые страны обеспечивали 90,5 процента мирового производства высокотехнологичной продукции и контролировали 87 процентов зарегистрированных в мире патентов. Если в 1986 году американские инвесторы владели ценными бумагами зарубежных компаний, стоимость которых не превышала трети той суммы американских акций, которая находилась в собственности иностранцев, то к 1995 году они впервые в XX веке обеспечили контроль над большим количеством акций зарубежных эмитентов, нежели то, которым владели иностранные инвесторы в самих США; суммы же, которые Соединенные Штаты способны были инвестировать в экономику развивающихся стран в период до 2000 года, оценивались накануне азиатского кризиса в 325 миллиардов долларов. Контролируемые США и западноевропейскими странами международные политические объединения и финансовые организации стали играть ведущую роль на мировой арене.

Говоря о второй тенденции, следует учитывать психологическое влияние на западное общество распада СССР и переход восточноевропейских стран к рыночной экономике. Экспансия западной модели развития на государства бывшего советского блока стала рассматриваться как лучшее подтверждение жизнеспособности западных ценностей. По мнению ведущих американских политиков, "поражение коммунизма подвергло испытанию нашу экономическую и политическую систему по всему миру, и если в условиях глобальной конкуренции мы сможем заставить ее работать в полную силу, то такую систему каждое государство захочет взять за образец"[14]. Казалось, что население большинства восточноевропейских стран усвоило ценности общества массового потребления. Европейский союз предпринял энергичные меры по включению восточной части континента в свои организационные структуры, и даже основные постсоветские государства стремились демонстрировать в тот период успешное следование по пути реформ, подтверждая тем самым благотворность распространения западных ценностей на Восток. В это же время хозяйственные системы индустриальных стран стали обнаруживать первые признаки неэффективности: вследствие краха на фондовом рынке японская экономика вступила в фазу стагнации, замедлились темпы роста в азиатских государствах, быстро рос внешний долг развивающихся стран, а цены на первичные ресурсы, сырье и энергоносители устойчиво снижались. Наконец, третья тенденция формировала социокультурную взаимозависимость отдельных стран и народов. В результате революции в средствах коммуникации преодолевались, казалось, все барьеры не только на пути распространения информации, но, что гораздо более существенно, свободного передвижения людей, товаров и инвестиций. Достижения западных стран стали зримы для всех обитателей планеты. Как следствие, "потребители получили большую свободу выбора, а благодаря развитию информационных технологий и системы глобальной коммуникации они стали лучше информированы о наличии новых возможностей"[15]. Широкое использование информационных систем способствовало укоренению в обществе новых ценностей, формированию в нем творческих начал и в конечном счете - межкультурному диалогу.

Однако даже в период 1990-1997 годов, когда теоретики глобализации получали наиболее убедительные подтверждения своей правоты, внимание исследователей привлекали явления, которые заведомо не укладывались в рамки популярной концепции. Совершенно очевидно, что базой стабильного процесса "глобализации" могла служить только неумолимая потребность отдельных национальных экономик в активном взаимодействии друг с другом; между тем технологический

прогресс западных обществ, обеспечивший их доминирование в мировом хозяйстве, в то же время обусловливал их возрастающую самодостаточность. Мало того, что к середине 90-х пятьсот крупнейших западных корпораций давали более четверти общемирового производства товаров и услуг, а триста из них обладали 25 процентами всего используемого в мировой экономике капитала и обеспечивали 70 процентов прямых зарубежных инвестиций. Гораздо более важным оказывалось то, что с распространением высоких технологий постиндустриальный мир в значительной мере преодолел зависимость от поставок сырья и энергии и стал крупнейшим поставщиком продовольствия на мировой рынок. С 1980-го по 1997 год потребление нефти и газа в расчете на доллар валового национального продукта снизилось в США на 29 процентов, а потребности экономик США и стран Европейского союза в природных ресурсах должны снизиться в ближайшие годы в 10 раз - с 300 килограммов на 100 долларов производимого ВНП в 1996 году до 31 килограмма в 2015-м. Экспорт сельскохозяйственной продукции из США вырос в сопоставимых ценах с начала 70-х почти в 10 раз, а ее себестоимость стала ниже, чем в развивающихся странах. На этом фоне с середины 90-х годов вполне отчетливо обозначилась тенденция к замыканию постиндустриального мира, о чем лучше всего свидетельствует статистика современной международной торговли, движения инвестиций и перетоков рабочей силы.

Обычно считается, что на протяжении всего истекшего столетия рост торговых оборотов уверенно опережал рост ВНП большинства индустриально развитых стран; действительно, если суммарный ВНП всех государств мира вырос с 1950 по 1992 год с 3,8 до 18,9 триллиона долларов, то объем торговых оборотов повысился с 0,3 до 3,5 триллиона долларов. В конце 80-х - первой половине 90-х годов рост объемов мировой торговли характеризовался показателями от 5,3 до 7 процентов в годовом исчислении. Между тем структура этих торговых потоков существенно изменилась: в 1953 году индустриально развитые страны направляли в страны, достигшие того же уровня развития, 38 процентов общего объема своего экспорта, в 1963-м эта цифра составляла 49 процентов, в 1973-м - 54, в 1987-м - 54,6, а в 1990-м - уже 76 процентов. Во второй половине 90-х годов постиндустриальные державы импортировали из развивающихся и индустриальных стран товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,2 процента своего суммарного ВНП. В 1996 году отношение экспорта к ВНП было в Соединенных Штатах втрое меньшим, нежели в Великобритании сто пятьдесят лет назад, в середине 40-х годов XIX века. В Европе формальные показатели оставались более высокими, однако это обусловливалось тем, что товарные потоки внутри ЕС, на долю которых приходилось 74 процента всех экспортно-импортных операций европейских стран, учитывались как международные; поэтому картина резко изменится с завершением формирования Европейского союза. Величина торговых потоков между ЕС и развивающимися странами (за исключением Китая) сегодня не превышает объема торговли со Швейцарией. Еще более показательна динамика международных инвестиционных потоков, раскрытая на примере США. С одной стороны, несмотря на рост инвестиций в американскую экономику в 30 раз на протяжении периода с 1970-го по 1990 год, компании семи стран - Великобритании, Японии, Канады, Франции, Германии, Швейцарии и Нидерландов - обеспечивали суммарно 85 процентов всех инвестиций в США и выступали реципиентами для более чем 60 процентов всех американских капиталовложений за рубежом. Если в 1970 году в Европу направлялось не более трети всех американских инвестиций, то сегодня - более 50 процентов (в новые индустриальные страны Азии - не более 8, а в

Мексику - около 3 процентов). При этом развитые страны вкладывают средства в наиболее передовые секторы хозяйства друг друга: в начале 90-х годов 63 процента американских инвестиций в европейские страны направлялось в сервисный сектор, а 31 - в индустриальное производство; европейцы вкладывали средства в американскую промышленность (49 процентов), а также банковскую и финансовую сферы (25 процентов). Напротив, инвесторы из Японии и новых индустриальных государств предпочитали лишь спекулятивные капиталовложения или ограничивались покупкой торговых компаний (41 процент) и недвижимости (30 процентов); доля японских инвестиций в промышленное производство не превосходит 18 процентов для США и 16 процентов - для ЕС. Степень монополизации финансовых трансакций в рамках развитого мира еще более очевидна.

Но более всего впечатляют "успехи глобализации" на рынке труда. Сокращение иммиграции в развитые страны стало реальностью, начиная с середины 70-х годов. Сегодня в ЕС лишь 2 процента рабочей силы находят себе применение вне национальных границ. Одновременно усиливается давление на постиндустриальные страны со стороны иммигрантов из "третьего" мира: если в 50-е годы 68 процентов легальных иммигрантов, прибывавших в США, происходили из Европы или Канады и принадлежали к среднему классу, то в 80-е более 83 процентов были азиатского или латиноамериканского происхождения и, как правило, не имели достаточного образования. В европейских странах, как и в США, иммигранты пополняют низшие классы общества и создают жесткую конкуренцию местным работникам; вполне понятно поэтому, что сегодня в молодежной среде негативное отношение к иммигрантам разделяют от 27,3 процента французов до 39,6 процента немцев и 41 процента бельгийцев, а в США только на протяжении последних трех лет администрации ряда округов шести крупнейших штатов - Калифорнии, Флориды, Нью-Йорка, Аризоны, Техаса и Нью-Джерси - возбудили официальные судебные иски против федерального правительства (суммы колебались от 50 миллионов до 33 миллиардов долларов), требуя компенсировать их финансовые потери, вызванные излишней либеральностью национального-иммиграционного законодательства. Можно весьма уверенно предположить, что ближайшие десятилетия станут для США и ЕС периодом более жестких ограничений использования иностранной рабочей силы.

Таким образом, все эти факты показывают, что в современных условиях формирование постиндустриального общества скорее содержит некоторые предпосылки глобализации, нежели реализует их в действительности; те тенденции, которые еще 10 лет назад казались способствующими глобализации, могут, как становится очевидным, выступать в качестве ее естественных ограничителей.

О чем же спор?

Большинству рассуждений о глобализации свойственны две характерные ошибки. Первая, как показано выше, заключается в том, что процессы активизации хозяйственного и социального взаимодействия отдельных элементов постиндустриального мира трактуются таким образом, как если бы они касались и их отношений со всеми прочими странами. Но развитые государства Запада интегрируются в наши дни столь же естественным образом, как на протяжении столетий мелкие государственные образования объединялись в мощные национальные государства или обособленные хозяйственные системы формировали масштабные регио-нальные экономики; так что сами по себе подобные процессы не представляют собой чего-то нового. Поэтому мы разделяем позицию, согласно которой "грубую ошибку совершают те экономисты, которые основывают свои воззрения на глобализацию... лишь на опыте последних трех десятилетий"[16].

Вторая, не менее существенная ошибка проистекает из того, что до сих пор понятие глобализации не получило достаточно строгого определения. Поэтому, с одной стороны, многие исследователи абсолютизируют чисто количественные параметры происходящих сегодня перемен. Они акцентируют внимание на известной условности современных национальных границ, развитии коммуникаций, объединяющих различные части мира; они сосредоточиваются на том факте, что многие социальные и политические решения обретают свойство прямо и непосредственно воздействовать на ситуации, возникающие далеко за пределами тех территорий, проблемы которых вызвали к жизни эти решения. Таким образом возникает картина мира, в котором все его части взаимозависимы, а все происходящие процессы взаимообусловлены. В этом контексте глобализация представляет собой "социальный процесс, в ходе которого стираются географические границы социальных и культурных систем, и население все более осознает исчезновение этих границ"[17]. Такое понимание глобализации воплотилось в словах П. Крагмана, считающего наиболее "очевидным" ее примером организацию выращивания тропических фруктов в Зимбабве, которые, благодаря развитию транспорта, появляются на прилавках лондонских магазинов в течение одних суток[18], - примером, способным удивлять не больше, чем появление на лондонских рынках левантских шелков несколько сот лет назад.

Подобную же теоретическую ценность имеют и попытки обнаружить отличия в процессах формирования национальных европейских государств и в современных мирохозяйственных процессах, противопоставить интернационализацию экономической жизни (к которой относят взаимодействие "ориентированных на национальное государство подходов к организации международной системы, в основе которой лежит система национальных государств") ее глобализации (базирующейся на "транснациональном подходе к организации глобальной системы, в основе которой лежат глобальные тенденции и институты"[19]). Такие рассуждения не несут никакой информации, кроме той, что глобализация выглядит таковой именно потому, что она глобальна.

С другой стороны, возникают попытки морально-этического "обоснования" глобализации. В этом контексте идея глобализации стала идентифицироваться в последние годы с идеей так называемого "открытого общества". История подобных попыток насчитывает около восьмидесяти лет; тогда, по окончании Первой мировой войны, президент США В. Вильсон выдвинул свой проект всемирной демократии, призванный объединить человечество в единое целое на основе гуманистических принципов. Альтернативой этому проекту стала, как известно, идея мировой революции, и прекращение начавшегося противостояния относится лишь к концу 80-х годов. Нельзя не заметить, что демократические принципы, которые Вильсон стремился утвердить немедленно и в мировом масштабе, за эти десятилетия немного потеряли от того, что господствовали не на всей планете, а лишь на небольшой ее части. Сегодня эти универсальные принципы вновь провозглашаются основой нового мирового порядка, который с легкой руки К. Поппера и его современного ученика и последователя (а по совместительству и международного финансового спекулянта) Дж. Сороса называют "открытым обществом". Сам Сорос не дает подробного определения "открытого общества", отмечая лишь, что его следует рассматривать как идеальное состояние, которое может быть создано только во всемирном масштабе, причем эту задачу он считает основной на ближайшие годы[20]. Разобщенность же цивилизации, по Соросу, не соответствует идеалам "от-

крытого общества" и является потому неприемлемой. Однако мировое развитие, как демонстрирует последний кризис на развивающихся рынках, не спешит следовать подобным "указаниям". Не встречая в современных публикациях ни четкого определения глобализации, ни последовательного обоснования ее неизбежности, нельзя не задаться вопросом: "Действительно ли мы наблюдаем в современных условиях нечто такое, что не имеет аналогов в прошлом и в силу этого может быть обозначено новым понятием "глобализация"?" Непредвзятый ответ на этот вопрос будет только отрицательным.

Истории известны два процесса, приводивших человеческие общности к большей целостности. Первым было возникновение национальных государств на этапе промышленной революции, ознаменовавшее собой победу экономических принципов над политическими факторами; однако сами эти принципы оставались подчинены социальному и национальному единству той или иной общности. Второй, столь же масштабный процесс, получивший название интернационализации, развернулся в нашем столетии и привел к освобождению экономических закономерностей от сформировавшихся социальных отношений. Логично предположить, что третьего подобного процесса не может существовать; следующей ступенью способно стать только преодоление в мировом масштабе самих экономических закономерностей и формирование постэкономического общества[21].

Процесс, который можно было бы назвать глобализацией, представляется нонсенсом по меньшей мере по трем причинам. Во-первых, любые "глобальные" изменения (включая создание национальных государств и интернационализацию) порождаются наиболее развитыми хозяйственными системами той или иной эпохи. Во-вторых, как раньше, так и сегодня эти изменения не устраняют барьеров, разделяющих мировое экономическое и политическое пространство, а упрочивают их, заменяя условные политические рубежи все более труднопреодолимыми экономическими преградами. В-третьих, все эти процессы объективны и подчиняются сугубо хозяйственным закономерностям, в то время как политическому фактору в конечном счете отводится роль фиксации достигнутых результатов. Глобализация, таким образом, представляется идеей, призванной обосновать формирование "однополюсного" мира, причем в качестве справедливой, если не идеальной, модели мирового порядка. Мы полагаем, что сегодня идет активное развитие процессов интернационализации, имеющих своим результатом преодоление политической и идеологической разделенности мира и возведение новых экономических барьеров. О новом качестве социального развития можно будет говорить только тогда, когда станет преодолеваться экономическая разделенность мира, а это возможно при условии, что новая, постэкономическая система мотивации будет усваиваться в планетарном масштабе. Формулировки же, провозглашающие глобализацию реальной характеристикой современной эпохи, основаны на желании их авторов убедить самих себя и мировую общественность в том, что наиболее сложные этапы перехода к новому социальному порядку уже остались позади.

Современный мировой порядок и его возможные перспективы

С началом нового столетия человечество вступает в "период, который, скорее всего, будет характеризоваться отсутствием мира, стабильности и законности"[22]. Такой прогноз нередко увязывают с утратой каким-либо из мощных государств

доминирующего положения в мире. Но с подобной аргументацией можно согласиться лишь отчасти. Действительно, с одной стороны, непредсказуемый и катастрофичный характер развития кажется неизбежным в том случае, если социально-экономические процессы в том или ином регионе выйдут из-под контроля (отсюда столь распространенные сегодня выводы о необходимости "контролируемой", или "управляемой", глобализации); но, с другой стороны, практика последнего десятилетия дает основания надеяться, что постиндустриальный мир, сохраняясь как единое целое и обособляясь от других стран и народов, остается способным выполнить миссию стабилизирующего элемента мировой экономики и политики.

История свидетельствует, что наибольшие успехи социумов, так или иначе отвечающих критериям "открытого общества", приходились на те периоды, когда они развивались во вполне закрытой среде. Это можно наблюдать, начиная с античной цивилизации, причем в периоды экспансии ("открытости") особое значение обретали преимущественно политические процессы, тогда как в эпохи господства протекционизма

("закрытости") - экономические и социокультурные. Политическое расширение и военные успехи античных республик в конечном счете привели к их краху, в то время как реальная база экономического прогресса времен Средневековья была заложена отнюдь не в эпоху цезаризма, а на протяжении Темных столетий[23]. Экспансионистская политика эпохи Великой французской революции и наполеоновских войн обеспечила распространение новой политической и идеологической системы, но привела к серьезному экономическому ослаблению Франции, надолго лишив ее лидирующей роли на Европейском континенте. И, наконец, наиболее очевидный пример являет история Советского Союза, принесшего собственную экономику и интересы своих граждан в жертву экспансионистским по своей сути устремлениям. Напротив, там, где экономическое развитие шло путем эволюции, а идеи мировой гегемонии не доминировали в сознании лидеров нации, успехи в построении общества, имеющего основные признаки "открытости", оказывались намного более впечатляющими. Ускоренное развитие России в конце XIX века, революция Мэйдзи в Японии и прорыв США на место первой мировой державы в начале XX столетия - все эти гигантские трансформации произошли фактически в полной изоляции от внешнего мира, в условиях, когда нации были озабочены внутренними проблемами гораздо больше, нежели судьбами цивилизации.

Мы полагаем, что эти обстоятельства не могут не учитываться в современных условиях. Идеологи "открытого" общества совершенно безосновательно утверждают, что оно может быть построено только во всемирном масштабе; в действительности они не учитывают целого ряда факторов. Во-первых, серьезно переоценивается нынешнее состояние процесса глобализации; ее апологеты не хотят замечать, что взаимодействие между отдельными регионами или крупными международными компаниями отнюдь не охватывает все части мира в одинаковой степени. Во-вторых, не принимается в расчет, в какой степени нынешние процессы глобализации влияют на социальную стабильность внутри самих развитых стран. Между тем ничем не ограниченное движение капиталов, товаров и населения между странами мира неизбежно усугубит противоречия, порожденные в пределах постиндустриальной цивилизации формированием интеллектуального класса. Наконец, в-третьих, очевидно, что комплексная мировая система должна, с одной стороны, базироваться на культурной и социальной совместимости составляющих ее народов и, с другой - обладать центральными политическими институтами, которые существуют только в богатой фантазии сторонников ускоренной "глобализации". В этой связи сегодня полезно анализировать реальные, а не мнимые примеры хозяйственной интеграции.

Единственным примером "позитивной" глобализации является Европейский союз, выгодно отличающийся от других хозяйственных центров современного мира по целому ряду направлений. Единая история сплачивает объединенные в Союз страны и народы; европейское хозяйственное пространство вполне самодостаточно; страны Союза имеют сбалансированную внешнюю торговлю, не допуская дефицита в экспорте и импорте высокотехнологичной продукции и являясь крупнейшими в мире экспортерами услуг; в рамках сообщества отсутствуют резкие различия в уровне экономического развития отдельных регионов; все страны обладают относительно унифицированными механизмами регулирования экономики и развитой системой поддержания социального мира. При этом этапы развития Европейского союза демонстрируют истинную последовательность становления глобализированной хозяйственной системы, прямо противоположную наблюдавшейся во всем остальном мире на протяжении последних десятилетий.

Европейская экономическая интеграция изначально осуществлялась на основе тщательно разработанных соглашений, а не стихийной нерегулируемой инвестиционной экспансии. Еще в 70-е годы здесь были преодолены ограничения на свободную миграцию рабочей силы, тогда как по сей день именно этот фактор остается одним из наиболее опасных последствий интернационализации мирового хозяйства. Государства-члены ЕС устранили любые таможенные и иные барьеры, препятствующие движению товаров и капитала внутри сообщества. Они создали прецедент политического объединения, выступающего условием массированных инвестиций в развитие периферийных территорий Союза (что особенно хорошо видно на примере присоединения Восточной Германии к Западной и несколько менее заметно при приеме в ЕС новых восточноевропейских стран). По сути дела, мы имеем первый в истории случай организованной передачи власти наднациональному правительству, что, на наш взгляд, должно служить примером для подражания во всемирном масштабе Пример Европейского союза указывает оптимальный путь развития интеграционных процессов в современном мире. Европейцы преуспели в построении открытого общества за закрытыми границами, и последние события в Азии, Латинской Америке и России лишний раз подтверждают, что в современных условиях такой курс является не просто правильным, а единственно возможным. Создание глобализированного мирового порядка предполагает сегодня, на наш взгляд, не стихийное его формирование, а организованное построение на основе ряда фундаментальных принципов, важнейшими из которых являются высокий уровень экономического развития интегрируемых стран или их способность достичь такового в обозримом будущем при наличии культурной близости этих стран; долгосрочный характер партнерства, основанный на формировании целостной хозяйственной системы, и наконец, признание того, что "ценой" присоединения к развитому миру является интеграция в политическое сообщество, или, иначе говоря, утрата элементов национального суверенитета. Сегодня, на наш взгляд, особенно четко проясняется реакционный характер модели "многополюсного" мира, рожденной в те годы, когда противостояние враждебных сверхдержав казалось залогом устойчивости в планетарном масштабе. Кризис индустриализма и становление новой хозяйственной реальности требуют иного взгляда на проблему. Пора признать, что никакой глобальной экономики в настоящее время не существует, а есть лишь хозяйственная система, в которой экономическое и социальное развитие большинства составляющих ее стран в огромной степени обусловлено прогрессом постиндустриального мира и его способностью влиять на развитие событий. Идеологи "многополюсности" не учитывают

того, что усвоение ценностей постиндустриальной цивилизации в ходе конструктивного с ней диалога в наибольшей мере соответствует интересам их истощенных наций. При этом и сами постиндустриальные страны должны осознавать, что их собственный потенциал не безграничен, и в современных условиях они не располагают достаточными ресурсами, чтобы быстро изменить общемировую ситуацию. Расширение орбиты влияния постиндустриальной цивилизации не должно опережать ее реальных возможностей.

Таким образом, оптимальным представляется такой ход событий, когда постиндустриальные страны не распространяют свои ценности на весь мир, а диктуют условия приобщения к ним, и важнейшее из этих условий, повторим еще раз, - это отказ развивающихся стран от элементов своего национального суверенитета. Там, где в достигшее высокого уровня самоорганизации сообщество на определенных им самим условиях вливаются, как гласит надпись на постаменте статуи Свободы, "усталые, бедные, притесненные, жаждущие дышать воздухом свободы", создаются величайшие социальные образования; там, где господствует стремление к быстрым и радикальным переменам, возникают лишь "новые исторические общности" людей. Таков, на наш взгляд, основной урок, преподанный человечеству последними десятилетиями новейшей истории, столь упорно называемыми эпохой глобализации.



    Экономика: Теории - Концепции