Уклонение и сопротивление отчужденному труду за прошедшие годы
Посмотрим сначала на в основном аграрно-капиталистически преобразованную периферию. Мы должны констатировать, что разложение сопротивления, давно уже обусловленное разрушением экономики самообеспечения, начало уступать место новому возмущению. Прогрессирующий захват земли крупными помещиками и агро-бизнесом, продолжающееся падение мировых цен на сельскохозяйственную продукцию, нищенские зарплаты в расширяющемся секторе “потовыжималок” и вызванное санацией бюджета и выплатой долгов повышение цен на продукты питания уже не воспринимаются с молчаливой апатией. Со времени массового восстания в Замбии в 1986 г. волна голодных бунтов потрясла периферию и, отталкиваясь от цен на продукты питания, блокировала неолиберальную модель углубления кризиса во многих странах. Из различных районов околосахарской Африки, юго-восточно-азиатской периферии и латиноамериканских зон депрессии сообщается о локальных бунтах против “принудительной торговли” и долгового рабства. В индийском штате Уттар-Прадеш поденщики из низших каст или вообще не принадлежащие к кастам, уже несколько лет ведут базисную профсоюзную борьбу за введение минимально гарантированного уровня зарплаты и против “контрактного труда”. Во второй половине 80-х гг. 50 тысяч малоземельных филиппинских семей захватили почти 100 тысяч гектаров ничейной земли и таким образом защищались против попыток помещиков заменить крестьян-арендаторов сельскохозяйственными рабочими. Они проявили при этом такую же высокую организованность, как филиппинское “Движение 1 мая”, которое объединило эксплуатируемых “формального” и “неформального” секторов в “профсоюзы социального движения” и с тех пор в ходе так называемых “народных стачек” снова и снова парализует целые коммунальные структуры производства. Многие “общины” “неформального” сектора уже полтора десятилетия ведут разнообразную борьбу против чиновников и военных, отстаивая сохранение хотя бы минимальной социальной инфраструктуры и занятых и присвоенных ими массовых поселений. При всем этом нельзя упускать из виду кровавый и отчаянный характер классовых столкновений при переходе от экономики самообеспечения к периферийной цепочке эксплуатации мирового капитала, а также то, в каких все еще неравных условиях экспроприированные и пауперизированные учатся бороться в рамках глобального нового порядка. Но было бы неверно за этой горькой “циркулярной миграцией” между аграрно-капиталистической экспансией и теневой экономикой не видеть возникновения стабильных структур самоорганизации, которые свидетельствуют о чем-то большем, нежели о простом минимальном стремлении к выживанию. О них мало сообщается в мировых СМИ, даже тогда, когда они становятся главной мишенью развязанных элитами “этнических” гражданских войн. Вместо этого ими все активнее занимаются глобальные институты (Международная организация труда, Всемирный банк): они пытаются с помощью “побочных выплат” и нацеленных программ помощи расколоть и нейтрализовать их сопротивление. Ведь массовое осуществление требований земли, повышения уровня зарплаты, обеспечивающего хотя бы минимальный прожиточный уровень, как в “формальном”, так и в “неформальном” секторах производства, и ликвидации “принудительной торговли” блокировало бы дальнейшее расширение нового мирового порядка.
Все более широкое развертывание массовых выступлений в пороговых странах, которые теперь часто называют “новыми индустриализированными”, наиболее отчетливо ставит под вопрос новый режим накопления (58). Это, разумеется, не случайно, ведь именно в этих странах стратегии дерегулирования способствовали социальному перелому. В нем теснейшим образом переплелись последствия аграрно-капиталистической трансформации периферии и социальные издержки привязки к процессу индустриальной перестройки. Но это означает, с одной стороны, что формы борьбы периферийного пролетариата в пороговых странах приобретают наиболее развитый характер, с другой, что процессы самоорганизации перестраивающегося и расширяющегося промышленного рабочего класса испытывают постоянное ускорение, а с третьей, что благодаря прекаризованному пролетариату “неформальной” сферы производства на коммунальном уровне устанавливаются новые связи между всеми сегментами класса. Без сомнения, акценты расставлены по-разному в зависимости от конкретных стран. Откаты в виде репрессий и расколов воздействуют большей частью сильнее, чем успехи. Снова и снова самоорганизованные элементы сопротивления распадаются, так что вновь вспыхивающие в различных точках конфликты либо протекают независимо друг от друга, либо многослойные массовые потребности промышленной резервной армии и аграрного пролетариата используются успешными частичными движениями в верхних зонах пирамиды эксплуатации (т.е. выгоду из борьбы извлекают бюрократические и иерархические организации, профсоюзы и партии, опирающиеся на менее угнетаемые и не столь бесправные слои наемных работников, - прим. перевод.).
Тем не менее, упорство и героизм, которые вновь и вновь демонстрировали участники выступлений в минувшем десятилетии, прежде всего в Бразилии, Мексике, Южной Африке, на Тайване и в Южной Корее, впечатляют. Цепочка стачек сельскохозяйственных рабочих, захватов земли и местных восстаний с конца 70-х гг. так и не прерывалась. В их ходе и требованиях проявляется медленный процесс накопления опыта, который вел к все более осознанно действующим формам самоорганизации. Независимо от того, исследуем ли мы массовые стачки рабочих сахарных плантаций Северо-восточной Бразилии или выращивающих рис крестьян Юго-Восточной Азии, местные восстания в пораженных депрессией провинциях Аргентины или возобновившееся в начале 90-х гг. “дикое” новое заселение бывших “черных зон” черными общинами Южной Африки, - безработные и безземельные уже не борются за возвращение ниш экономики самообеспечения (т.е. сугубо местного и маргинального натурального хозяйства, - прим. перевод.), а добиваются “земли, воды и жилья” в монетаризированных мирах в форме социального присвоения благ и обеспечения достойного уровня семейных доходов, создают общестрановые сети самоорганизации (движение безземельных в Бразилии, общенациональные крестьянские профсоюзы в Южной Корее, мексиканские профсоюзы сельскохозяйственных рабочих, национальный земельный комитет в Южной Африке), используют в своих интересах политическую конъюнктуру и объединяют вокруг себя влиятельные “группы давления”. Новое выражение эти процессы получили в повстанческом движении в Чиапасе на Юге Мексики. Хотя Сапатистская освободительная армия САНО сознательно делает упор на национально-революционное наследие, в ее военно-политических действиях и требованиях воодушевляют именно характерные черты, свойственные положению эксплуатируемых и маргинализированных во всей мировой аграрно-капиталистической системе. Звучат требования не более и не менее как отмены “либерализированных” накануне соглашения НАФТА рынков земли и восстановления общинной земельной собственности (“эхидо”), а также ликвидации всех форм земельной арендной платы, включая плату за жилье, устранения “принудительной торговли”, приравнивания зарплаты в промышленности на транснациональных предприятиях до уровня метрополий, действенной, стабилизации цен на аграрную продукцию и продукты питания, гарантированной экспроприацией капитала. Восстание в Чиапасе было первым поддающимся гомогенизации объявлением войны новому мировому порядку по ту сторону враждебных трудящимся массам ленинистских утопий развития, которые десятилетиями были представлены ныне пришедшими в упадок национально-освободительными движениями.
Связь этой борьбы с формирующимся “неформальным” сектором очевидна. С начала 80-х гг. миллионы семей в пороговых странах предсахарской Африки, Юго-Восточной Азии и особенно Латинской Америки стали присваивать пустующую землю в окрестностях агломераций крупных городов как “сквоттеры”. Экономическая структура этих новых форм выживания характеризуется прогрессирующей, частью навязанной репрессиями, частью самоорганизованной “переменой труда” между расцветающей теневой экономикой мелких семейных хозяйств и дерегулируемым производственным сектором. Их превращение в поставщиков тех или иных отраслей промышленности интегрировало детей, молодежь и, прежде всего, женщин в цепочки эксплуатации. Поэтому в борьбе за семейный доход конфликты с требованием улучшения инфраструктуры, введения минимально гарантированной зарплаты и установления “моральной экономики” (59) справедливых цен на продукты питания все больше переплетаются с забастовочным движением в промышленности. Дети, молодежь, женщины и мужчины стали объективно равноценными участниками борьбы за человеческое достоинство и доход, обеспечивающий воспроизводство. На этой почве смогло реконструироваться или даже вообще впервые сложиться и - во многих случаях поставленное вне закона - рабочее движение в крупной промышленности. Его общинные корни позволили перенести акции сопротивления на свободные производственные зоны и новые регионы развития. То, что произошло в ходе 80-х гг. в Бразилии, Южной Африке или Южной Корее и продолжается сегодня в виде борьбы против “японских” методов производства на фабриках, работающих на мировой рынок, характерно сейчас и для социальных конфликтов в Индонезии, Кении, на Тайване или в Китае, где в защите “неформальных” секторов как своего рода “последнего средства” общинного выживания были выбиты гарантии минимальной зарплаты, а в ходе кровавых конфликтов с ведомствами труда и военными из сотен стачек и крупных рабочих демонстраций выросли “настоящие” фабричные профсоюзы. К примеру, в Китае в 1993 г. было зарегистрировано более 6000 стачек и захватов предприятий. В Медане на Суматре в марте 1994 г. немыслимая до тех пор волна стачек и демонстраций более чем 40 тысяч рабочих была переведена сухартовскими военными в “этнический конфликт” с китайским меньшинством с помощью использования последних резервов и провокаторов. Но такие методы могут лишь задержать консолидацию автономного “профсоюзного социального движения” (60)
Большие проблемы, чем эти, наверняка обреченные на провал в долгосрочной перспективе репрессивные механизмы вмешательства, вызывает, напротив, характерное перенесение акцентов внутри нового рабочего движения некоторых пороговых стран. Новым автономным базисным профсоюзам в крупной промышленности нигде не удалось устранить “профсоюзы компаний” ТНК или повернувшиеся к неолиберализму корпоративные государственные профсоюзы. Поэтому они ответили на это вынужденное сосуществование созданием общестрановых профобъединений, а частью - и образованием новых рабочих партий. Тем самым им удалось обеспечить свое выживание и добиться далеко идущих политико-институциональных перемен. Созданный в 1983 г. бразильский тандем профобъединения КУТ и Партии трудящихся, к примеру, в ходе конституционной кампании 1987-1988 гг. завоевал широкие права для рабочих (44-часовую рабочую неделю, защиту от увольнений, доплату за сверхурочную работу, защиту материнства), которые позднее благодаря новому закону о земельной реформе частично удалось распространить и на движение безземельных. В Южной Африке новые профсоюзы черных рабочих в 1985 г. объединились в профцентр КОСАТУ и вместе с боевыми профсоюзами горняков и автомобилестроителей начали эффективную кампанию за “зарплату, достаточную для жизни”. Эта кампания породила такую контр-силу, что, в конечном счете произошло смягчение апартеидного капитализма многорасово-кейнсианскими мерами и всеобщим избирательным правом. Активистам возникших в 1987-1988 гг. 600 автономных базисных профсоюзов Южной Кореи удалось в 1990 г. с созданием Национального совета профсоюзов (Чон-но-хьоп) обеспечить отход режима от прежнего “кровавого тейлоризма”. При этом они сохранили свою безусловную враждебность в отношении диктатуры и ее государственного профсоюза ФКТУ. Было бы более чем критиканством оценивать эту частичную консолидацию трудящихся, как лишенную всякого значения и предсказывать корейскому рабочему движению, невзирая на его сохраняющийся курс на конфронтацию, “эволюцию” как в Бразилии или Южной Африке (61). Однако в случае Бразилии и Южной Африки невозможно не учитывать обратную сторону реформ, а именно растущее обособление новых отраслевых и аграрных профсоюзов от выдвигавшего их “профдвижения социальных движений” групп прекаризованного пролетариата, тем более, что эти последние сегодня сильнее определяют классовую структуру, чем в середине 80-х гг. Добивающиеся успеха, состоящие из мужчин альтернативные профсоюзы, “выжившие” в цикле борьбы всего пролетариата и особенно женщин и молодежи, все больше и больше снова отдаляются от основных слоев дерегулируемой пирамиды эксплуатации и заключают с союзами предпринимателей и вновь повернувшимися к неокейнсианству правительствами социальные пакты ради сохранения реконструируемых мест размещения производства. Это ведет к новым расколам класса. В других обстоятельствах интеллектуально-пролетарским левым, давно уже ослабленным в политической гражданской войне, напротив, вообще не удалось установить связь с происходящими в их странах массовыми забастовочными движениями. В то время как, например, в Турции, новое рабочее движение 1989-1991 гг. добивалось восстановления своих профсоюзных прав, режимом были уничтожены последние “авангарды” вооруженных “пролетарских левых”. Единственным “выжившим” оказалась “курдская рабочая партия” ПКК, и дальнейшее развитие определяет уже не реконструкция классового конфликта, а националистическая конфронтация ПКК с турецким генштабом. Так в некоторых пороговых странах по-разному снова открывается брешь между гомогенизируемым классовым субъектом и селективной политической гегемонией, после того, как и там - за исключением Турции - реструктуризация класса и политический антагонизм в течение целого десятилетия были увязаны в “профдвижении социального движения” прекаризованного общинного пролетариата.
Чем больше и быстрее классовые отношения в метрополиях приближаются к результатам дерегулирования в других частях мира, тем разрозненнее и раздробленнее проявления пролетарского сопротивления при одновременном процессе все большего его расширения. С конца 70-х гг. в поколениях новых работников из среды женщин и молодежи распространены индивидуальные действия по уклонению от труда: их тяга к самоопределению и суверенитету в вопросе рабочего времени снова и снова использует самые различные механизмы обороны против информатизированного тейлоризма. Эти новые модели поведения объясняют как самоорганизованные акты высококвалифицированных японских временных контрактных рабочих (freeters), так и акты саботажа против плохих условий труда в низкооплачиваемых сферах в США. Однако они лишь редко проявляются открыто в профсоюзных формах борьбы. Элементов этого было предостаточно в середине 80-х гг., как показывает создание автономных базовых комитетов, прежде всего в общественном секторе, сфере услуг и на транспорте (например в Италии - прим.ред.). Но они не сумели получить большого распространения, поскольку оказались несвоевременными во все более оборонительных сражениях трудовых коллективов против закрытия предприятий и их частей, приватизации и “гибкого производства”; не смогли послужить альтернативой растущему “обмену уступками”. Однако это новое поведение, проявившееся, по мнению многих наблюдателей, в ходе крупных оборонительных кампаний автомобилестроительных рабочих, сталелитейщиков, печатников, почтовиков, шахтеров и работников больниц с их захватами предприятий, замедлением работы, краткосрочными стачками и “летучими пикетами”, выразило самосознание, которого не было во время прежних конфликтов вокруг рационализации.
Этому... поведению рабочих 60-х - 70-х гг., окончательно ушедшему в прошлое вследствие дерегулирования, противостоят открытые конфликты в городских кварталах. В некоторых случаях, как например в Лос-Анджелесе, они выросли из массовых действий против закрытия крупных промышленных комплексов: они с самого начала черпали свою силу из городской “общины” и последующие годы обратили на себя внимание разработанной стратегией самоопределяемой реконструкции отношений сфер “труда” и “общины”. В Японии и Нидерландах, напротив, комитеты поденщиков и иммигрантов начали борьбу против сверхэксплуатации в строительстве и швейных “потовыжималках”, а левые низовые инициативы поддержали их, требуя их безусловной легализации или действуя вместе с ними против контролировавших городские районы гангстерских синдикатов. Третьи движения в городских кварталах характеризуются захватами домов: в Северной Италии - это, главным образом, иммигранты, защищаемые автономными молодежными центрами, в Потсдаме - молодежная пролетарская сцена, группирующаяся вокруг самоопределяемых сфер жизни и начавшая сопротивление против полной санации центра города и, в отличие от своих гамбургских предшественников 80-х гг., стремящаяся избежать самоизоляции от своих пролетарских и мелкобуржуазных соседей, которым также угрожало изгнание. Как мне кажется, эти инициативы пока еще далеки от опыта “профсоюзного социального движения” на периферии и в пороговых странах. Но они предвещают формы социального присвоения и конфликтов в низкооплачиваемых секторах, значение которых растет год от года и в метрополиях. Большой плюс этих инициатив я вижу кроме того в том, что они, увязывая непосредственно отстаиваемое право на жизнь с “достаточной для жизни зарплатой”, показывают практические альтернативы все еще преобладающим в метрополиях тенденциям социально-трудового “ухода” за безработными и получателями социальной помощи с ориентацией на заданные в социальном бюджете каталоги производительности.
Спецификой метрополий следует считать, напротив, массовые конфликты, развившиеся с середины 80-х гг. в процессе дерегулирования сферы транспорта и против нее. При этом вначале преобладали массовые стачки и замедление работы в сферах почты, железных дорог, в портах, воздушном сообщении с отчасти путеводным созданием самоорганизованных международных сетей. Направленные против перестройки и приватизации, они, тем не менее, зачастую были проиграны после длительной и ожесточенной борьбы, в последний раз в октябре-ноябре 1993 г. на “Эр Франс”: большинство трудового коллектива после жесткой четырехнедельной стачки в марте 1994 г. согласилось со смягченным вариантом увольнений и ограничений зарплаты. Поскольку транспортные рабочие все больше разделяют судьбу центральных индустриальных категорий рабочего класса, произошло и расширение конфликтов на те сферы транспорта, которые до тех пор были мало затронуты рабочим движением. Водители грузовиков представляют существующий в различных масштабах в разных странах наряду с наемными работниками сферы перевозок тип “самостоятельных работников” Вначале казалось, что в процессе растущей переориентации транспорта с рельс и воды на дороги они оказались на стороне выигравших новой эры. Но прогнозы не оправдались. “Рыцари дорог” потеряли свои мистифицированные индивидуальные свободы и были пристегнуты к цепочкам “своевременных поставок” (just-in-time) новых сетевых предприятий. Их все больше настигали “Си-Би-радио”, бортовой компьютер и электронное определение координат. Происходил полярный процесс концентрации производства и расширения субконтрактной сферы “самостоятельных” водителей, причем более трети “самостоятельных рабочих” со сверхдлинным рабочим временем и сверхнизкими заработками, как у работников черного труда, были вынуждены вести отчаянную борьбу за материальное выживание. С середины 80-х гг. в Италии, Испании и Голландии они пытались защищаться с помощью специфической технологии забастовок. Впервые добились социально-политических и налогово-технических уступок в октябре 1990 г. преимущественно самостоятельно ездящие водители грузовиков Испании. Они остались на бумаге. В июле и сентябре 1992 г. последовало до сих пор наиболее громкое стачечное движение во Франции и вновь в Испании: оно было в одном случае направлено против введения системы штрафных пунктов для предотвращения транспортных происшествий и сверхдлинных сроков поездок, а в другом случае - на реализацию обещаний 1990 г. В том, что касается целей, до сих пор носящих частью саморазрушительные черты и, в отличие от требований водных перевозчиков, которые также работают самостоятельно, лишь редко выдвигают на первый план в конфликтах проблемы зарплаты и условий труда, - здесь приукрашивать нечего. Но это не должно нам мешать обратить внимание на столь амбивалентные до сих пор формы борьбы в узловых пунктах нового режима накопления в метрополиях, играющих теперь решающую роль с трудовой и экологической точки зрения, и работать над инициацией новой антагонистичной капитализму субъективности рабочих (62).
Уже примерно 2 года на прежде мало связанные между собой фабричные, территориальные и транспортные сферы рабочего сопротивления в странах метрополий, которые, в отличие от Англии и США, несмотря на все урезания, лишь частично подверглись воздействию глобального дерегулирования, наложилось все более структурированное в макроэкономическом смысле наступление на все составные части сферы жизни пролетариев. Это “упущение” должно быть теперь наверстано прежде всего с помощью Маастрихтского соглашения о Европейском союзе, причем с привлечением профдвижений и соответствующих реформистских левых. Как мы видели, в Германии это контрнаступление вышло на арену втихомолку: правительство растянуло социальный демонтаж, понижение реальной зарплаты, открытие рынков рабочей силы, приватизацию государственных предприятий и “уоркфэр” на многие бюджетные годы, разработало скорее нереальную “федеральную программу консолидации” и использовало постфордистские эксцессы в так называемых новых федеральных землях против “старых” (63). В Италии, напротив, в июле и сентябре 1992 г. под давлением валютных спекуляций и девальвации лиры был заключен драконовский “социальный пакт” между правительством, союзами предпринимателей и руководством профсоюзов. В два этапа была отменена “подвижная шкала” зарплаты (64), тарифные ставки и пенсии заморожены, объявлено об остановке роста зарплаты в общественном секторе, в значительное мере приватизировано медицинское обеспечение, введено повышение налога на зарплату, имеющее обратную силу. Против этого развернулся широкий массовый протест, которому, несмотря на сенсационные отдельные акции и продолжавшуюся многие недели мобилизацию всех затронутых слоев, не хватило однако силы на то, чтобы выйти из-под контроля двулично действовавших профсоюзных руководителей и реформистских левых. В Бельгии, где в октябре 1993 г. стало известно о тайных предварительных соглашениях между профцентром и правительством, профдвижение оказалось на грани открытого раскола. Однако массовая мобилизация против плана социально-политического дерегулирования (разработанного правительством под руководством социал-демократов) с участием некоторых отраслевых профсоюзов была в конце ноября переведена в русло однодневной всеобщей стачки. Менее успешным оказалось вначале... социалистическое правительство в Испании в своей попытке впрячь оба массовых профсоюза - Всеобщий союз трудящихся и Рабочие комиссии - в телегу провозглашенного им в июле 1993 г. “закона о новом регулировании рынка труда”. Опираясь на предшествующие частичные успехи в двух прежних всеобщих стачках, профсоюзы не пожелали участвовать в этом решительном наступлении на защиту от увольнений, продолжительность рабочего времени, доплату за сверхурочный труд и минимальные гарантированные ставки зарплаты. Но их могущество было сломлено после двух массовых стачек в конце ноября 1993 г. и в конце января 1994 г., и в феврале 1994 г. последовал уже не контролировавшийся ими молодежный бунт против новых соглашений, позволявших предпринимателям трудоустраивать новичков, платя им 70% прежней минимальной зарплаты. Наконец, последняя по счету, но не по значению - Франция. Здесь консервативное правительство Балладюра попыталось осуществить пакет дерегулирования по отраслям. Ответом с осени 1993 г. стало массовое движение, захватывавшее соответствующие затронутые сектора - крестьян, работников общественного транспорта, бретонских рыбаков, а также учащихся и студентов. Их массовый протест против приватизации системы образования вылился в марте 1994 г., как и незадолго до этого в Испании, во всеобщий молодежный бунт, когда правительство попыталось ввести “договор о профессиональной интеграции” (CIP), снижающий минимально гарантированную зарплату (SMIC) при начале работы на 20%, при чем независимо от приобретенного перед этим уровня квалификации. Во всех случаях правительство несколько отступало, ловко дожидалось, пока массовая мобилизация пойдет на спад, и затем переходило к поэтапному осуществлению новых норм дерегулирования (65).
В итоге следует заключить, что и континентальная Европа, прежде пощаженная наиболее жестким дерегулированием, с 1992-1993 гг. полностью включилась в глобальное переформирование отношений эксплуатации. Профсоюзы и политические реформистские левые либо приняли участие в этом прорыве, следуя тактике двойной игры, либо были политически маргинализованы. Тем самым отрыв пролетариата метрополий от его прежних профсоюзно-социал-демократических посредников после Японии (60-е гг.), США и Англии (70-е - начало 80-х гг.) нашел явно катастрофическое завершение и в континентальной Европе ЕС. Ведь за исключением Франции, где, по крайней мере, на короткий срок стабильно создаются координационные органы ассамблей типа Советов в масштабе всей страны, дееспособные низовые инициативы так и не смогли утвердиться.
С точки зрения объективного классообразования, теперь, правда, открыт путь к новой борющуюся самоорганизации в глобальном контексте. Как показывает взгляд на поистине неразвитые - несмотря на их часто удивительно боевой характер - организационные формы и стратегические дебаты нового низового сопротивления, при этом нет особого основания для оптимистических ожиданий. Вряд ли можно себе представить, что массовые движения в метрополиях смогут более или менее непосредственно консолидироваться сами по себе. Поэтому мы не можем просто озираться назад и утешительно верить в более или менее стихийное развитие самоорганизованных общественных инициатив. Активное вмешательство кажется отнюдь не лишним, особенно в метрополиях. При этом нам не обойтись без рассмотрения силы и слабости нового классового субъекта по сравнению с периферийными и полупериферийными формами. В заключении нам придется задать себе вопрос, почему по крайней мере в контексте нынешних конфликтов в метрополиях не выдвигаются программные представления, необходимые для любой революционной самоорганизации. Прежде чем мы сделаем некоторые собственные предложения с учетом глобальных взаимосвязей, нам следует задуматься над тем, в какой мере господствовавшие до сих пор традиционные установки марксистской стратегии, хотя и дискредитированы как вчерашний снег, но из-за своего сохраняющегося исторического детерминизма все еще в значительной мере блокируют превращение растущего гнева против антигуманных и разрушающих общество последствий нового режима накопления в освободительную альтернативную стратегию.
Однако в этих рассуждениях мы не должны уходить от глобального контекста. Из резюме последнего цикла борьбы очевидно, что и на мировом уровне существуют ощутимые барьеры на пути возможностей для международного объединения борьбы, вызванных тенденциями к структурной, социально-экономической и территориально-географической гомогенизации. На периферии преобладают происходящие наугад попытки безземельных и крестьян-рабочих развивать движение сопротивления внутри необратимо обрушившегося на них нового мирового порядка. Однако в своей самоорганизации они остаются по большей части регионально ограниченными, хотя в 80-х гг. они снова стали работать над активизацией интернациональных взаимосвязей. На стороне универсалистского и охватывающего все сегменты класса “профдвижения социальных движений” новых “общин”, оказавшихся в ухудшенных и негаранитрованных условиях, а также повстанческих движений безземельных в некоторых пороговых странах все больше выступают профцентры и отраслевые профсоюзы крупной промышленности, которые чем дальше, тем больше используются в интересах перестраивающегося рабочего класса крупных предприятий и делаются уязвимы для неокейнсианских социальных пактов за счет массовой нищеты, негарантированной занятости и поденщиков. Если мы прибавим к этому касающийся метрополий вывод о том, что разрозненные пролетарские движения протеста против дерегулирования и переформирования нигде еще не высвободились в политико-организационном отношении из объятий повернувшегося к неолиберализму реформизма рабочего движения, в то время как в Китае и, в растущей мере, вновь в некоторых странах Восточной Европы они, как кажется, интегрированы обновившейся на “рыночно-социалистический” лад номенклатурой, то нам не избежать вывода, что с международным прорывом к новым берегам дела сегодня обстоят отнюдь не блестяще.