Иноземцев - Мегатренды мирового развития

Пока мы готовили эту книгу к печати, 2000 год сменился 2001 годом; ушли в прошлое ХХ век и второе тысячелетие от Рождества Христова. Достоянием истории стала гигантская эпоха, за границы которой даже в последние несколько десятилетий заглядывали лишь самые смелые футурологи.

К исследованию любого исторического момента можно подойти как минимум с трех точек зрения. Во-первых, каждое общественно значимое событие можно рассматривать как следствие целого ряда имевших место ранее и, таким образом, воспринимать его в качестве завершающего некую последовательность предшествующих состояний социума. Во-вторых, его можно воспринимать как событие, открывающее путь чему-то новому, ранее неизвестному, и соответственно видеть в нем прообраз будущего, считать его не столько следствием предшествующих событий, сколько причиной последующих. И, в-третьих, возможен комплексный подход, который безусловно предпочтительнее, но гораздо труднее реализуется в исследовательской практике. При его использовании каждое историческое событие рассматривается как следствие предшествующих и источник последующих одновременно. Таким образом, априори признается, что при данном подходе полный анализ любого из современных исследователю явлений невозможен, ибо вся совокупность его последствий остается пока неизвестной.

Тем не менее именно комплексный подход представляется нам наиболее адекватным, и он может быть реализован благодаря двум обстоятельствам. С одной стороны, ни один исторический момент, ни одно общественное состояние не устраняет полностью элементы предшествующих. Противопоставляя друг другу, например, аграрное, индустриальное и информационное общества (что крайне распространено в западной социологии), легко увидеть, что многие характерные черты аграрного строя не устранены в индустриальном, но выражены иначе. Промышленное производство также не утрачивает своего значения в информационной экономике. Рассматривая эпоху модернити как полосу преодоления имперских политических структур, нельзя не заметить, что они разрушены далеко не полностью. А сами имперские структуры не были, как это часто считают, абсолютным отрицанием родовых и клановых отношений вполне естественным образом они включали их в свою внутреннюю структуру. Ряд подобных примеров можно продолжить. С другой стороны, не существует серьезных оснований для оценки новой исторической эпохи как полной противоположности предшествующей, для рассмотрения ее фундаментальных характеристик как не имевших аналогов в прошлой истории. Чем дольше человечество живет в условиях постиндустриальной эпохи, получившей это название в начале 70-х гг., тем меньше остается места для футурологических фантазий и тем очевиднее преемственность и даже сходство постиндустриальной и индустриальной систем. Оценивая историю ХХ в., уже сегодня можно сделать вывод, что с каждым новым шагом по пути прогресса его эволюционный характер становится все более явным, хотя на поверхности продолжают происходить революционные потрясения.

Чем же ознаменовались последние десятилетия, какие важные экономические, социальные и политические тенденции они породили? Именно данный вопрос в наибольшей мере занимает авторов этой книги. Во введении мы попытаемся обозначить некоторые из этих тенденций.

Еще в 60 70-е гг., на волне исследований формирующегося нового общественного состояния, некоторые философы поспешили провозгласить начало эпохи постмодерна. Предполагалось, что в его рамках преодолеваются те универсальные, но в то же время унифицированные явления и процессы, которыми характеризовалась эпоха модерна, восходившая к позднему европейскому Средневековью. На наш взгляд, эта точка зрения была ошибочной. Как собственно общественный прогресс, так и эволюция теории постмодерна убедительно показали не только преемственность основных социально-экономических тенденций, но и полную несостоятельность попыток осмысления новой реальности как постсовременного состояния. Более того, сегодня есть все основания полагать, что эпоха модерна, берущая свое начало в XVI XVII вв., не только не стала достоянием истории, но именно сейчас получает свое наиболее полное выражение. Именно в конце ХХ в. начали разрешаться фундаментальные противоречия раннего модерна: устраняется искусственное соединение принципов рыночного хозяйствования с господствующей ролью национальных государств, переосмысливается проблема обретения свободы и достижения равенства, с новых позиций оцениваются многие казавшиеся прежде очевидными постулаты. В обоснование нашей гипотезы о XXI в. как об эпохе подлинного расцвета модернистских принципов рассмотрим лишь одну из проблем, активно обсуждаемых в среде политиков и социологов.

80 90-е гг. ХХ в. прошли в обществоведческой науке под знаком ожесточенных дискуссий о сущности и перспективах глобализации. Сам термин «глобализация» по своей внутренней определенности сродни понятию «постмодерн», так как предполагает формирование подлинно взаимозависимого мира, в котором «стираются географические границы социальных и культурных систем и сами люди во все большей степени осознают исчезновение подобных границ»¹. Но устраняются ли эти границы в той мере, которая давала бы нам право говорить о тенденции гораздо более общей, чем многие, известные прежде? Еще полтора века назад К. Маркс и Ф. Энгельс писали: «Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим... исконные национальные отрасли промышленности уничтожены и продолжают уничтожаться с каждым днем. Их вытесняют новые отрасли промышленности, введение которых становится вопросом жизни для всех цивилизованных наций... На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходят всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга. Это в равной мере относится как к материальному, так и к духовному производству. Плоды духовной деятельности отдельных наций становятся общим достоянием»². Как видим, задолго до нашего времени «люди во все большей степени осознавали исчезновение границ» между государствами и территориями, но, однако, до подлинного их исчезновения все еще очень далеко.







Рассуждая о глобализации, подавляющее большинство авторов, исследующих эту тему, смешивают два достаточно разнородных явления. С одной стороны, существует популярная политическая идеологема, в рамках которой под глобализацией понимается формирование (в основном по инициативе Запада) неких наднациональных структур, получающих все больший контроль над хозяйственными и политическими процессами современного мира. С другой стороны, сегодня на наших глазах развертываются реальные процессы, которые хотя и подкрепляют на первый взгляд упомянутую идеологему, имеют с ней относительно мало общего. Первое понимание глобализации заслуживает лишь критики, второе требует глубокого и непредвзятого анализа.

Такой анализ представляется актуальным, поскольку дискуссия о глобализации фокусируется на самих условиях существования цивилизации, бросающих вызов каждому из нас и всем нам вместе как роду людскому. Этот вызов связан со становлением единого мира целостного и по своим общим контурам, и по внутренней взаимосвязанности составляющих его компонентов. Хотя с древнейших времен философы рассуждали о сущностном или потенциальном единстве человечества, это не мешало людям жить, не заботясь о том, что происходит не только на других континентах, но и в соседней деревне. С появлением международного сообщества наций стали возникать контуры целостного мира, но вплоть до наших дней отдельные страны и народы продолжали жить, как если бы каждый из них оставался особым человеческим родом со своим государством, с обособленным рынком, со своими особенными культурой, языком и верой. Между тем очевидно, что само наличие различных наций предполагает возможность их противопоставления, и это означает, что нации изначально существовали не поодиночке, а как некая совокупность³. В конечном счете настали времена, когда международные взаимодействия возобладали над изолированностью, и отдельным людям потребовалось осознать себя представителями единого человечества.

В то же время усиление взаимосвязанности мира через взаимопроникновение отдельных его элементов (пространственных, демографических, языковых, культурных, политических, экономических и т. п.) составляет пока еще не результат, а лишь «обещание» глобализации. При всем объективном единстве мира его фрагментация от экологической и этнической до цивилизационной и социально-классовой все еще сохраняется, а порой даже усиливается именно из-за включения в глобальный контекст. В значительной мере эти элементы еще не интегрированы, поскольку глобализация лишь начинает оказывать воздействие на многие прежде устойчиво изолированные структуры племенные, деспотические и т. п.

В современных условиях факторы общемирового масштаба отнюдь не превалируют над остальными. Можно, пожалуй, говорить только о качественном превосходстве, т. е. о большей эволюционной сложности некоторых структур «глобального порядка» в сравнении с эволюционной сложностью «фрагментированных» структур этнокультур, кланов, корпораций, наций, классов и т. п. Фактически же новые морфологические особенности отнюдь не подавляют и не заменяют старые, а дополняют их, причем очень тонко чем тоньше и «незаметнее», тем эффективнее.

Вопреки существующим предрассудкам, в ходе глобализации «перегородки» между малыми частицами мира не разрушаются, а модифицируются. Следовательно, феномен глобализации можно определить как становление единого взаимосвязанного мира, в котором факторы глобального порядка не только скрепляют прежде разъединенные его фрагменты, но и оказывают на них преобразующее воздействие.

Геометрический образ глобализации удачно найден Пьером Тейяром де Шарденом в формулировках типа «скручивание» (l enroulеment), или «свертывание на себя» (reploiement sur lui-meme), что приводит в конечном счете к образованию «мира, который свернулся» (un monde qui s enroule). Если архаика живет в линейном, одномерном континууме развития (воспроизведение состояний, предзаданных заветами предков или их эквивалентами), а традиционные уклады связаны с формированием двухмерных плоскостей исторического маневрирования, где доминантный имперский центр цивилизует всю остальную варварскую периферию, то современность должна в идеале породить сферическое пространство, где ни одна точка не может быть постоянным центром, но каждая способна в том или ином отношении в течение того или иного времени выступать в роли условного центра для всех других. Вероятно, не случайно начало модернизации совпало с Великими географическими открытиями и с «замыканием» планеты кругосветной экспедицией Магеллана, а начало глобализации с выходом человека в космос, давшим возможность увидеть всю планету и инструментально работать в планетарных масштабах.

Каковы движущие силы глобализации? Обычно исследователи отмечают ее экономическую и политическую составляющие. Согласно такой логике, экспансия капитала и образование транснациональных корпораций (хорошо известных, заметим, еще в начале ХХ в.) приводят к тому, что экономические процессы, протекающие в любой стране мира, сравнительно быстро влияют на конъюнктуру в других странах или в мире в целом. В то же время политические интересы национальных государств выходят за пределы собственной территории и распространяются настолько же далеко, насколько далеко простерлись экономические интересы выходцев из этих стран, или в ряде случаев охватывают те регионы мира, где сосредоточены производства, значительно влияющие на хозяйственную ситуацию в странах-метрополиях. Важное отличие современной ситуации от, скажем, эпохи существования колониальных империй заключается в том, что тогда преобладал политический фактор (расширение владений империи) над чисто экономическим. Теперь же, особенно после отхода от многополюсной модели мира, характерной для периода «холодной войны» и межблокового противостояния, можно говорить об определяющем влиянии экономических аспектов (усилении роли той или иной транснациональной компании в том или ином регионе планеты). И хотя эта логика излишне схематична, чтобы в ее рамках можно было всесторонне рассмотреть вопрос о соотношении и значимости различных аспектов действительности политики, экономики, культуры и т. п., она позволяет убедиться, что каждый из составных элементов глобализации в гораздо большей степени представляет собой развитие фундаментальных идей модерна, нежели их радикальное отрицание.

Так, транснациональные корпорации стали стремительно развиваться после Второй мировой войны, когда сначала в рамках сообщества развитых стран (в частности, в Западной Европе), а затем и в отношениях между развитыми и развивающимися странами (примерами тому могут служить Британское Содружество, Франция и франкоязычные страны Африки, США и латиноамериканские государства) начали набирать силу интенсивные интеграционные процессы. Распространению транснациональных компаний способствовали усиление позиций и активизация предпринимательского капитала, постепенно преодолевавшего всеобъемлющую зависимость от национальных государств. Первые шаги в этом направлении были сделаны еще в эпоху раннего модерна. Экономическим структурам, зародившимся в начале Нового времени и долгие века существовавшим лишь под протекторатом имперских правительств (достаточно вспомнить историю Ост-Индских компаний и прочих колониальных корпораций), сегодня без всякой помощи государства вполне доступны самые отдаленные точки планеты. Государственная машина, испокон веков стремившаяся регулировать не только политическую жизнь нации (к чему она изначально была предназначена), но и ее экономическое развитие, сегодня отходит на второй план как экономический субъект, и в этом нельзя не видеть воплощение проекта, имманентно присутствовавшего в самой идее модерна.

Противоположные тенденции прослеживаются в политической области. Национальные государства, в недрах которых зародились и приобрели черты зрелости крупнейшие транснациональные корпорации, начинают играть качественно отличную от прежней роль. Пересекая национальные границы, крупные компании распространяют по всему миру не только технологические основы производства, не только принципы ведения бизнеса, но и организационные и правовые формы, принятые в странах, где они зародились. Таким образом, одновременно с хозяйственной экспансией западных держав происходит и их культурно-правовая экспансия, а национальные государства в новых условиях оказываются заинтересованными в поддержании определенного правового порядка не только внутри, но и вне своих границ. Это также можно рассматривать как проявление реализации модернистского проекта, поскольку государства, создавшие универсальные правовые системы, естественным образом стремятся как можно шире распространить их, и современная интернационализация мировой экономики позволяет им достичь этого. Таким образом, мы вряд ли наблюдаем тенденции отрицания модернити, скорее наоборот: разбуженные наступлением эпохи модерна хозяйственные силы выходят за пределы сковывавших их границ, а политическая система национальных государств получает беспрецедентно широкое поле для максимальной ее реализации.

Таким образом, история человечества, охватывающая последние пять столетий, представляет собой историю модернити, корни которой уходят в позднее Средневековье, а развитой формой выступает «вестернизированная» мировая экономика, основанная на принципах гражданского общества. С этой точки зрения два важнейших процесса последних десятилетий формирование в развитых странах постиндустриальной хозяйственной системы и глобализация как бы венчают собой становление подлинного модерна, искореняют те его перегибы, которые были заложены еще Вестфальской системой.

Какая же фундаментальная тенденция стоит за процессами, столь радикально изменившими облик цивилизации во второй половине завершившегося столетия? На наш взгляд, это движение к обретению человеком все большей свободы экономической, социальной, политической и духовной, причем важнейшей является именно последняя. С таких позиций целью глобализации можно считать расширение возможностей человека влиять не на отдельные стороны социального прогресса, а на прогресс цивилизации в целом. Это, в свою очередь, означает, что императив глобализации состоит в обеспечении управляемости общественного развития.

Вопрос об управлении развитием возник тогда, когда в ходе модернизации (примерно два с лишним столетия тому назад) социальные мыслители стали осознавать, что за изменениями общественных институтов и образа жизни людей прорисовывается череда логически связанных состояний. Это новое видение позволяло угадывать ход эволюции как природной, так и социальной, однако до поры до времени сводилось (в традиционных терминах наративной истории) к смене фаз линейного прогресса⁴ . Подобное восприятие развития в духе историцизма, увы, сохранилось до сих пор, несмотря на появление на рубеже XVIII и XIX вв. историзма, а затем и эволюционных учений.

Под влиянием духовной инерции историцизма сменили друг друга десятки утопических идей управления социальной динамикой, и лишь во второй половине XX в. удалось достаточно отчетливо поставить задачу обеспечения сустентабельности или, как обычно пишут отечественные авторы, устойчивости развития. Доктрина сустентабельного (дословно: поддерживаемого - sustentabilis, от латинских sub - под и teneo - держу, т. е. надежно обеспечиваемого и потому достаточного) развития предложена в докладе «Наше общее будущее», подготовленном Всемирной комиссией ООН по окружающей среде и развитию в 1987 г.⁵ В этой концепции обосновываются преимущества скорее качественного развития (development) экономических и социальных систем, нежели их количественной экспансии (growth)⁶.

Продолжающееся и по сей день доминирование традиционных взглядов обусловливает и широкую распространенность представлений, согласно которым глобальная управляемость предполагает возникновение если и не мирового правительства, то уж по крайней мере некоего центра, осуществляющего своего рода государственные функции в планетарном масштабе. Подобная точка зрения основывается на принципе управления миром со стороны некоего руководящего субъекта пусть даже коллегиального и демократического. Однако управляемость мира (global governance) не равносильна управлению миром(world government). По существу, управляемость мира находит выражение в контролируемом или управляемом развитии, а отнюдь не в регламентации способов функционирования тех или иных институтов⁷ или поведения отдельных индивидов и групп людей.

Выдвижение управляемости в качестве основного критерия глобализации вовсе не означает редукции последней к исключительно политической проблематике. Этот критерий важен и для других, неполитических сфер, где можно, вероятно, говорить о развитости таких общих критериев модернизации, как рационализация, рефлексивность и т. п. Однако управляемость присутствует и там в той мере, в какой при достижении поставленных политических целей учитывается экономическая, культурная и т. п. специфика⁸.

В то же время для каждой из остальных проекций действительности экономики, социетальности и культуры - могут быть выделены свои императивы и основания развития⁹. Так, для социетальности это обретение новых форм общности, включая многосоставные сетевые образования, а главное - появление нового типа субъектности¹⁰ . Для культуры это становление мультикультурализма и формирование общей интегральной рамки так называемой культуры мира в качестве важнейших средств культурного развития. Для экономики это использование новых ресурсов развития знаний или, шире, неординарных способностей и умений¹¹. Остановимся на последнем аспекте чуть подробнее.

Бурный хозяйственный прогресс XIX и ХХ вв. привел к удовлетворению базовых материальных потребностей населения развитых стран. Становление информационной экономики имело своим следствием, с одной стороны, резкое возрастание потребности в квалифицированном труде и, с другой, небывалое расширение возможностей творческой самореализации личности. В результате последние десятилетия ХХ столетия ознаменовались резким изменением мотивов деятельности. Материалистические мотивы, связанные с повышением собственного благосостояния, которыми человек руководствовался на протяжении долгих веков, оказались менее актуальными, чем нематериалистические, определяемые стремлением к совершенствованию своих способностей, расширению кругозора, к максимальной самореализации личности как в производстве, так и в потреблении, в пределах как рабочего, так и свободного времени¹². Это ведет к серьезной модификации социальной системы, в результате которой прежде относительно структурированное общественное целое может распасться на множество субсообществ, в каждом из которых сформируются свои специфические закономерности развития и принципы соподчинения.

Данная тенденция, вполне соответствующая потребностям информационной экономики, свидетельствует об определенном кризисе сложившейся политической системы в первую очередь потому, что человек чувствует себя все более от нее независимым. Воспринимая достижения правового строя постиндустриальных стран как данность, их граждане утрачивают политическую активность, в результате чего подрываются сами основы политической структуры модернити, предполагающие управление от имени народа. В то же время, утрачивая материалистические элементы мотивации, люди становятся все менее управляемыми теми традиционными методами, которыми располагает современное государство и которые в большинстве своем сводятся к чисто экономическим поощрениям или ограничениям. Отказавшись от прямого насилия, демократические режимы зачастую уже сейчас не могут противостоять негативным последствиям самореализации своих граждан, не ограниченных соображениями материального порядка. Пока общество было объединено понятными для всех экономическими интересами, демократическая система оказывалась вполне эффективной, а результаты действий государства ясными и предсказуемыми. В новой ситуации вполне вероятно, что прежние рычаги управления окажутся недейственными.

Помимо проблем, порождаемых стремлением отдельных личностей к максимальной самореализации, существуют не менее сложные социальные проблемы, связанные с развитием и расширением хозяйства информационного типа. Начиная с середины 70-х гг. экспансия информационной экономики вызвала взрывное повышение спроса на тех работников, которые, обладая развитым интеллектом и хорошим образованием, были способны трансформировать получаемую информацию в новые знания и использовать их в производственном процессе. Более того, с развитием высокотехнологичных секторов экономики возникли новые возможности для автономной деятельности, для человека открылась перспектива производства готового информационного продукта и его реализации на рынке. Впервые с начала Нового времени это обусловило реальную угрозу типично капиталистической организации производства. В современной социологии укрепляется позиция, согласно которой работники интеллектуальной сферы (knowledge workers) образуют доминирующий класс нового общества. Становится очевидным, что имущественная поляризация в постиндустриальном мире происходит именно по этому признаку, причем представители «класса интеллектуалов» присваивают все большую долю национального богатства, руководствуясь в значительной мере надутилитарными мотивами, тогда как представители подавленного класса не могут обеспечить себе достойного существования, не стремясь при этом ни к чему, кроме как к повышению уровня жизни. Социальное противоречие, возникающее в этой связи, может стать гораздо более острым и непредсказуемым, нежели традиционный классовый конфликт индустриальной эпохи.

Все эти трансформации привели и к радикальным переменам в облике современной корпорации, игравшей роль важнейшей хозяйственной ячейки индустриального общества. Традиционную компанию, выступавшую инструментом классового господства и организованную в соответствии со строгой иерархией, сменила сначала так называемая адаптивная¹³, приспосабливающаяся к стремительно меняющимся потребностям и основанная на гибких принципах организации, а затем и креативная корпорация¹⁴, предполагающая не столько подчинение персонала руководству, сколько их сотрудничество, и олицетворяющая творческий, созидательный потенциал ее основателя и лидера. Креативные корпорации сделали структуру общественного производства гораздо более подвижной, и с их появлением стало возможным утверждать, что стремление человека к максимальной самореализации, являющееся основным источником прогресса наступающей эпохи, проявляется в каждой сфере социальной жизни.

Таким образом, обретение человеком все новых степеней свободы означает снижение роли традиционных социальных закономерностей и принятых ранее форм политической жизни. Поэтому наиболее опасным вызовом, с которым, как мы полагаем, человечество столкнется в наступившем столетии, окажется проблема пределов этой свободы. Их неограниченное расширение способно привести к беспрецедентному имущественному неравенству и меритократической поляризации общества, гораздо более жесткой, чем классовая, поскольку качества, позволяющие человеку войти в «класс интеллектуалов», не могут быть даны как привилегия, а формируются на протяжении десятков лет его сознательной жизни.

Попытки ограничения свободы, напротив, не только вызовут жесткий отпор со стороны креативных сил, но и могут резко затормозить или даже остановить общественный прогресс.

Сложные проблемы возникают и в мировом масштабе, поскольку экспансия западных ценностей на этом уровне, как уже отмечалось, также представляет собой все более полное воплощение принципов модернити. На протяжении XVI ХХ вв. европейская цивилизация последовательно насаждала свою социальную и политическую систему в разных регионах мира, и только в последние десятилетия данный процесс стал приобретать некоторую завершенность. Что бы ни говорили сторонники концепции многополюсного мира, развитие цивилизации в ХХ столетии представляет собой успешную реализацию грандиозного вестернизаторского проекта. Это возлагает на развитые страны в первую очередь европейские государства и США гигантскую ответственность, но в то же время предполагает, что по завершении проекта принадлежавшая им роль мирового центра должна утрачиваться в свете формирования так называемого сетевого общества, все элементы которого подчиняются законам новой эпохи в относительно одинаковой степени.

Последние несколько десятилетий показали всю иллюзорность подобного развития событий. Сосредоточив гигантский производственный, технологический и интеллектуальный потенциал, фактически доведя вестернизаторский проект до логического завершения, сокрушив противостоявший его осуществлению коммунистический блок, западный мир неожиданно обнаружил совершенно противоположную тенденцию к быстрому хозяйственному и социальному обособлению от остального мира. Таким образом, глобализация, противоречивость концепции которой мы отмечали выше, остается незавершенной, и, более того, ее прогресс в будущем может быть поставлен под сомнение.

Тем не менее в рамках этой концепции более или менее плодотворно анализируется ряд актуальных проблем современности. В частности, некоторые из них обусловлены динамичностью и в то же время ограниченностью нынешних форм глобализации. Ирония истории заключается в том, что формирующийся глобальный миропорядок в значительной мере порожден модернизацией, имеющей свои истоки в западном, «атлантическом» мире, который, с одной стороны, создает систему, заведомо отвергающую наличие раз и навсегда закрепленных в ней «полюсов», но, с другой стороны, не склонен отказываться от своего явного и бесспорного лидерства, от роли единого и бессменного «полюса» в этой новой системе. Переход глобализации в фазу относительно сбалансированного развития, не предполагающего каких-либо катастрофических катаклизмов, очевидно, связан с преодолением разрыва между «первым» и «третьим» мирами, между «экспортерами» и «импортерами» модерна. В то же время, исходя из тенденций развития, вполне зримо проявившихся на протяжении последних тридцати лет, нельзя не признать, что такая фаза представляется малореальной.

Процессы, развернувшиеся в 90-е гг., несут в себе зародыш конфликтов XXI в. Сегодня технологическое и хозяйственное лидерство западного мира очевидно. Очевидна и эффектная победа в «холодной войне», сопровождавшаяся распадом Советского Союза. Успехи западного мира вызвали серьезные потрясения на его периферии: экономическую стагнацию в Японии, кризис в Юго-Восточной Азии, явную беспомощность многих стран Африки и Азии в вопросах поддержания хозяйственной и политической стабильности в рамках национальных границ. События последних десятилетий порождают в США, а отчасти и в Европе искушение «навести порядок» в мировых делах, однако руководители многих демократий, обеспечивших своим странам постиндустриальный прогресс, имеют сегодня весьма смутные представления о многообразии путей и форм мирового развития, о цивилизационном наследии, которое не должно быть потеряно в ходе «обустройства» нового мира.

В последние десятилетия и формирующееся глобальное мегаобщество, и образующие его политический каркас системы суверенитета и международного права нуждаются в большем плюрализме, в децентрализации политического руководства, в демократизации как национальных государств, так и международных отношений. Эти задачи становятся все более актуальными в условиях, когда западные постиндустриальные общества в своем развитии в значительной мере отторгают демократические принципы и разделяются на «интеллектуальный класс» и относительно инертное, а иногда и враждебное прогрессу большинство, в результате чего оптимальной может показаться не столько демократическая, сколько «меритократическая» система управления. И именно ее, осознанно или неосознанно, западные страны пытаются вынести на международный уровень, где углубляющееся разделение мира на «первый» и «третий» вполне соответствует классовой стратификации в самих постиндустриальных обществах.

Другая сторона этой проблемы состоит в том, что, не считаясь с нарастанием в современном мире осознанной потребности в развитии не только межгосударственных, но и межцивилизационных и межкультурных диалогов, в выработке особой способности понимать друг друга, постиндустриальный Запад по-прежнему предлагает использовать ограниченный набор политических решений, закрепленных в его исторической памяти. Иллюзия, будто атлантический мир обладает всеми необходимыми ответами (кто бы ее ни питал самодовольные политики и идеологи самих западных стран или же восторженные «западники» в иных цивилизационных зонах), чревата вестернизацией, т. е. сужением глобализации.

Новое столетие открывает для человечества множество вариантов решения стоящих перед ним проблем. Противостояние вестернизации в этом контексте может и должно заключаться не в том, чтобы отрицать ее как таковую, а в том, чтобы предлагать миру мегаобществу и составляющим его народам и иные, более привлекательные и эффективные решения. Именно поэтому России, нашей евразийской цивилизации, необходимо активизировать свое цивилизационное творчество, основывающееся на исторической памяти ее народов, на их уникальном культурном опыте, однако делать это следует, не отвергая достигнутое Западом.

Сегодня, как, впрочем, и во все времена, перед общественными науками стоят проблемы, далеко выходящие за рамки текущего момента. Нам предстоит осознать, что в условиях глобализации одновременное использование нескольких точек зрения становится настоятельной необходимостью, и создать адекватную методологию анализа этих качественно новых социальных процессов и явлений.

В конце 90-х гг. в российской политологии и философии явно обострился интерес к данной проблематике, однако серьезное ее освоение находится в зачаточной стадии. Сознавая это, весной 2000 г. мы попытались инициировать широкую дискуссию политологов и экономистов, нацеленную на осмысление главных вызовов наступающего столетия. Мы вполне отдаем себе отчет в том, что подобная дискуссия, одна из первых в России, не способна дать четких ответов на поставленные вопросы, а может лишь выявить различные мнения по их существу.









Главная цель нашей книги, в основу которой положены материалы указанной дискуссии, состоит в том, чтобы привлечь внимание коллег к проблематике «больших структур» и «долгих длительностей»¹⁵, которая сегодня оттеснена на периферию отечественного обществоведения и политологии¹⁶. Кроме того, мы хотели показать, что «модная» тема глобализации может обсуждаться не поверхностно, не в идеологическом ключе, а в связи с выявлением коренных проблем существования и развития человеческого рода.



* * *





Представляемая вниманию читателей книга имеет три раздела, каждый из которых посвящен одному из измерений современных глобализационных процессов экономическому, социологическому и политическому. Разумеется, сегодня невозможно рассматривать каждое из этих измерений независимо от других сторон глобализации, и поэтому авторы статей, помещенных в каждом из разделов, затрагивают и более широкую проблематику. Это позволяет читателю составить более полное представление о рассматриваемых тенденциях.

Как организаторы дискуссии и составители книги, мы стремились отразить в данном издании атмосферу проведенного обсуждения. Именно поэтому в каждом разделе мы поместили по два переработанных для публикации доклада, авторы которых, на наш взгляд, наиболее четко формулируют основные проблемы, рассматриваемые в соответствующем разделе, и выступления, посвященные более детальному, иногда и критическому их анализу.

Первый раздел - Экономические измерения глобализации - открывается статьями В. Л. Иноземцева и В. А. Красильщикова. Оба автора, придерживающиеся различных взглядов на отдельные аспекты становления новой экономической системы, рассматривают формирование постиндустриального хозяйства в странах Запада в качестве основной движущей силы, определяющей контуры мировой экономики XXI в. По их мнению, реальное соперничество между хозяйственными «центрами силы», столь заметное на протяжении всей нынешней эпохи со времени формирования основ Вестфальской системы до середины 70-х гг. ХХ в. уходит в прошлое по мере того, как в Западной Европе и США развивается новый, постиндустриальный хозяйственный уклад, противостоящий всему миру, представляющему собой разнообразные формы индустриального хозяйства. В новых условиях никакие усилия оставшихся на мировой периферии стран, на наш взгляд, не способны обеспечить реальный прорыв в постиндустриальную эру вопреки желанию представителей атлантической цивилизации. Таким образом, замыкающийся в самом себе западный мир в XXI в. неизбежно окажется абсолютно доминирующим в глобальной экономике, станет тем единственным полюсом хозяйственной власти, с которым в обозримом будущем никто не сможет разговаривать «на равных».

Авторы двух следующих статей, В. Г. Федотова и Р. М. Нуреев, рассматривают некоторые аспекты истории формирования современной постиндустриальной экономики и ее закономерности, а также обращают внимание на то, какими альтернативами располагают государства, не входящие в состав «постиндустриальной цивилизации». В центре их внимания находятся вопросы взаимодействия «центра» и «периферии» глобальной хозяйственной системы, синхронизации их развития, а также проблемы преодоления складывающейся тенденции к углублению пропасти, отделяющей «первый» мир от «третьего» и «четвертого», «золотой миллиард» от остального человечества.

Развивая эти подходы, М. Г. Делягин и В. А. Бирюков обращаются к наиболее актуальной для отечественных исследователей теме, касающейся определения места России в формирующейся мировой экономической конфигурации. Они подробно останавливаются на оценке различных взглядов, распространенных в российской экономической и политической теории, подчеркивая их нереалистичность, обусловленную в значительной мере психологическими факторами. (Тезис о том, что «Россия более не имеет перспектив развития, приемлемых с точки зрения ее собственного общественного сознания», выдвинутый М. Г. Делягиным в одной из его работ, как нельзя лучше отражает суть этой позиции¹⁷.) Вместе с тем и М. Г. Делягин, и В. А. Бирюков отмечают наличие у России целого ряда конкурентных преимуществ, позволяющих ей, пусть и не претендуя на формирование вокруг себя нового хозяйственного «полюса», занимать достойное место в планетарной экономической системе. К указанным работам примыкает и статья Л. Н. Клепацкого, рассуждающего о позиционировании Российской Федерации в мировой экономике, о необходимости формирования и последовательной реализации сбалансированной политической линии, позволяющей нашей стране не утрачивать ранее завоеванных позиций. В названных статьях, по сути, затрагиваются темы, непосредственно относящиеся к следующему разделу книги.

Второй раздел - Структура современного мира - открывается статьями М. М. Лебедевой и А. И. Неклессы, предлагающих два альтернативных и в то же время взаимодополняющих взгляда на логику современного мироустройства. Для М. М. Лебедевой она обусловлена самокритикой и переосмыслением базовых оснований модерности суверенитета, Вестфальской системы и т. п., а также появлением на международной арене новых действующих субъектов - корпораций, неправительственных организаций и др. А. И. Неклессе разговор о логике нового миропорядка представляется весьма проблематичным. В происходящих сегодня событиях он если и склонен видеть какую-то логику, то скорее логику беспорядка, которым отмечен конец прошедшего столетия. Между тем и он констатирует рассматриваемые М. М. Лебедевой тенденции, хотя и трактует их иначе, пользуясь не языком международных отношений, а укрупненными категориями планетарного масштаба.

Проблема выработки нового языка (и даже языков), адекватного изменяющимся конфигурациям миропорядка, находится в центре внимания Д. Н. Замятина, который в постмодернистской зыбкости образов улавливает разнородные формы общественной жизни. В отличие от него, В. И. Пантин обращает внимание на все большую отчетливость общих тенденций, на признаки синхронизации и даже отчасти гомогенизации многих казавшихся несовместимыми явлений при сохранении, а порой и обострении целого ряда социальных противоречий. Развивая и в то же время оспаривая подобный подход, В. В. Лапкин подчеркивает, что двойственность процесса глобализации сопряжена как с универсализацией принципов международных взаимодействий (в самых различных сферах политической, финансовой, технологической, культурной и т. д.), так и с усложнением внутренней структуры и системы связывающих взаимодействий единого универсального миропорядка, что, собственно, и является главным фактором его упрочения и возрастающей стабильности.

Вычленить рациональное зерно и тем самым сблизить разноплановые трактовки глобализации пытается А. Г. Володин, оперируя категорией «глобальный парадокс»¹⁸ , предложенной Дж. Несбиттом. Суть этого парадокса, по мнению автора, состоит в том, что мировое развитие сегодня определяется одновременным действием разнонаправленных тенденций, в том числе глобализации и локализации. Среди этих разнонаправленных тенденций выделяется одна образование мощных инновационных центров, оказывающих влияние на процессы всемирного масштаба. Для этого явления В. М. Сергеев нашел яркий образ «ворота в глобальный мир», который помогает лучше понять как «глобальный парадокс», так и коллизии, о которых пишут М. М. Лебедева и А. И. Неклесса. Явления, подобные «воротам в глобальный мир», М. В. Ильин отнюдь не считает небывалыми. Он оценивает активизацию городов и корпораций как возвращение к исходному для модернизации многообразию политической организации, которая отчасти деформировалась в процессе «утяжеления» государства в последние два-три столетия. Это возвращение, с точки зрения М. В. Ильина, позволяет государству стать адекватным участником складывающейся глобальной структуры мира.

Третий раздел - Динамика цивилизационных взаимодействий - открывается статьями В. И. Пантина и В. В. Лапкина. В первой из них предлагается трактовка складывающегося миропорядка и его противоречий в терминах сверхцивилизации. Во второй прослеживаются отдельные тенденции, которые на протяжении последних веков в той или иной мере определяли мировую динамику. Особо рассматривается такой аспект, как взаимодействие «центров» и «противоцентров» в мировой экономике и политике.

Разделяя многие взгляды этих авторов, А. Г. Володин отмечает, что противопоставление одних цивилизаций другим отражает противоборства уходящего века. Дополнительные аргументы в обсуждении адекватности языка, оперирующего предельно широкими категориями типа «цивилизация», «центр», «открытость» и т. п., приводит И. Н. Ионов. В данном контексте Б. В. Межуев обращает внимание на серьезное противоречие, содержащееся в статьях В. В. Лапкина и В. И. Пантина, противоречие между «западным» происхождением цивилизации «центра» и ее потенциально «универсальным», «глобальным» (и в этом смысле не узкозападным и тем более не узкоамериканским) статусом. Эту идею развивает и М. В. Ильин, стремящийся подчеркнуть, что линии настоящего раздела проходят не столько между цивилизациями и странами, сколько внутри их. При этом он обращает особое внимание на внутренние конфликты модернизации, связанные с трансформацией несовременных форм политической организации в современные.

В заключение отметим, что мы не стремились дать в нашем сборнике сколько-нибудь законченную трактовку мегатрендов мирового развития. Наша цель, как уже говорилось, состояла в том, чтобы побудить возможно более широкий круг наших коллег к серьезному и обстоятельному обсуждению кардинальных проблем современности. Мы надеемся, что изложенные на этих страницах идеи послужат активизации дискуссии, уже идущей на страницах журналов «Полис» и «Космополис», на сайтах www.postindustrial.ru и www.politstudies.ru .

М. В. Ильин,



доктор политических наук,

генеральный директор

журнала «Политические исследования»





В. Л. Иноземцев,

доктор экономических наук,

директор Центра исследований

постиндустриального общества

---

Часть первая





Экономические измерения глобализации







В.Л. Иноземцев



В.А. Красильщиков



В.Г. Федотова



М.Г. Делягин



В.А. Бирюков



Р.М. Нуреев



Л.Н. Клепацкий





Неизбежность монополюсной цивилизации





В.Л. Иноземцев <sup>*

*</sup> - Владислав Леонидович Иноземцев доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества, заместитель главного редактора журнала «Свободная мысль».







Наше время сочетает в себе как невиданные достижения технологического прогресса, способные, казалось бы, вести к процветанию большинства стран и народов, так и нарастание социальной напряженности, способной уже в обозримом будущем взорвать цивилизацию. Феномен расколотой цивилизации, характеризующий вступление человечества в XXI в., заслуживает глубокого и всестороннего анализа, ряд подходов к которому обозначен в этой статье.



Технологический прогресс как фундаментальная основа социальной поляризации



Большинство философских школ, возникших в Европе в Новое время, так или иначе связывает прогресс человечества с поступательным развитием знаний об окружающем мире. Отождествляя прогресс с совершенствованием производительных сил, обществоведы уверенно постулируют тезис о том, что максимальное использование технологических достижений способно стать залогом роста материального богатства и, как следствие, формирования общества, в котором интересы развития личности будут доминировать над утилитарными стремлениями, а свобода и равенство получат прочную основу.

Однако история технологического прогресса последних десятилетий свидетельствует скорее об обратном. Социум, который обычно называют постиндустриальным, формируется, как показали авторы соответствующей концепции, там и тогда, где и когда прогресс общества перестает быть связанным с эпизодическими достижениями экспериментальной науки и базируется на развитии теоретического знания¹. В условиях, когда информация и знания становятся непосредственной производительной силой, возникает монопольный ресурс, характеризующийся абсолютно новыми качествами, с которыми никогда ранее не сталкивалось общественное производство.

С одной стороны, само усвоение человеком знаний и информации тождественно в известной мере производству нового знания; в то же время передача его другим людям не уменьшает располагаемого количества этого ресурса; таким образом, он оказывается практически неисчерпаемым. Его производство и использование изменяют характер целей и задач, стоящих перед человеком, формируют новую мотивационную парадигму и, следовательно, становятся основой становления в обществе новых социальных групп, имеющих основные признаки классов. С другой стороны, доступ к этому специфическому ресурсу остается ограниченным, так как знания отличаются от большинства индустриальных благ своей редкостью и невоспроизводимостью, а затраты, требующиеся для их создания, не пропорциональны получаемым результатам. Поэтому ценность знания определяется законами цен монопольных благ, и его создатели отдельные личности или целые сообщества оказываются в исключительном положении по отношению к прочим. В этом контексте особого внимания заслуживает тот факт, что отдельные индивиды, социальные группы и целые нации, пользующиеся сегодня всеми преимуществами технологического прогресса, распоряжаются богатством, которое они не присвоили в ходе эксплуатации угнетенных классов, а скорее создали сами своей творческой деятельностью, не отняли силой, а обрели в результате рыночного обмена.

Социальные тенденции последних десятилетий свидетельствуют, что общество, исповедующее свободу научного поиска и эффективно использующее результаты технологического прогресса, общество, ставящее перед собой постматериалистические цели и культивирующее надутилитарные мотивы деятельности, ведет к нарастанию имущественного неравенства в масштабах, каких не знала история. Данный парадокс объясняется логикой развития социальных систем, а природа такого неравенства и причины его углубления кроются в различиях людей по уровню их способностей и таланта и, следовательно, по возможностям достижения успехов в сфере производства, основанного на усвоении и использовании новых знаний. Такое неравенство может быть признано справедливым даже с позиций этики.

Таким образом, торжество принципов свободы не может обеспечить равенства. Именно это, на наш взгляд, является одним из наиболее неожиданных социальных результатов неудержимого прогресса науки и технологий.

Исторически прообразом «расколотой цивилизации» стала социальная поляризация, нарастающая с 60-х гг. внутри самих постиндустриальных обществ. По мере подъема технологического уровня производства и повышения квалификации работников укреплялась тенденция роста благосостояния той их части, которая обнаруживала способности, заметно превышающие средние для всего массива занятых. Если в 1890 г. лишь 7% американской молодежи в возрасте от 14 до 17 лет учились в средней школе, а в послевоенные годы более 90%, то это означало лишь то, что в преддверии постиндустриальной революции вчерашние школьники не могли более рассчитывать на существенный рост своего благосостояния. Если в 1940 г. в колледжи поступало менее 15% выпускников школ в возрасте от 18 до 21 года, а к 1993 г. этот показатель вырос до 62%, то можно предположить, что с середины 90-х гг. лица с высшим образованием также перестали ощущать себя той группой населения, чьи доходы росли быстрее других. Это предположение имеет четкие статистические подтверждения. С 1968 по 1977 г. реальные доходы лиц с незаконченным средним образованием и выпускников колледжей росли в США одинаковыми темпами (на 20 и 21% соответственно). Но уже за период 1978-1987 гг. доход работников со средним образованием упал на 4%, а выпускников колледжей - повысился на 48%². С 1987 г. началось сокращение средней заработной платы и обладателей дипломов о высшим образовании (за 1987 1993 гг. оно составило более 2%³); при этом бакалавры увеличили свои доходы на 30%, а доктора наук почти вдвое⁴.

Более того, в последние годы интеллектуальная элита стремительно становится новым доминирующим классом постиндустриального общества. Лишь каждый пятнадцатый из тех, кто составляет 1% наиболее богатых американцев, получает свои доходы в качестве прибыли на вложенный капитал, тогда как более половины представителей данной группы работают на административных постах в крупных компаниях, почти треть представлена практикующими юристами и врачами, а остальная часть состоит из людей творческих профессий, включая профессоров и преподавателей. Четыре из каждых пяти проживающих сегодня в США миллионеров не приумножили унаследованные ими активы, а заработали свое состояние практически с нуля. Характерно, что представители «класса интеллектуалов» всемерно укрепляют приверженность ценностям образования и в своих детях⁵.

Последствия новой социальной поляризации, причем в гораздо более явном виде, прослеживаются и в мировом масштабе. Технологические новшества, составляющие основу национального богатства постиндустриальных держав, сегодня не могут быть эффективно ни произведены, ни скопированы, а в некоторых случаях даже использованы в рамках индустриальных, а тем более аграрных обществ. Между тем потребность в них повсеместно остается крайне высокой, ибо только на такой основе возможно сегодня какое бы то ни было поступательное развитие. В этом коренится важнейшая из причин наметившегося в последние годы расширения пропасти между развитыми странами Запада и всеми другими государствами мира.

Уже к началу 90-х гг. семь ведущих постиндустриальных держав обладали 80,4% мировой компьютерной техники, контролировали 87% зарегистрированных в мире патентов и обеспечивали 90,5% высокотехнологичного производства⁶. Объемы экспорта американской интеллектуальной собственности выросли с 1986 по 1995 г. в 3,5 раза, а положительное сальдо торгового баланса в этой области превысило 20 млрд. долл.; к 1995 г. на долю США приходилось три четверти мирового рынка информационных услуг и услуг по обработке данных, емкость которого составляет сегодня 95 млрд. долл.⁷ Приток в развитые страны колоссальных финансовых ресурсов, не сопровождающийся уменьшением объема интеллектуальной собственности, остающейся в распоряжении их граждан, позволяет последовательно наращивать темпы научно-технической революции. На протяжении 90-х гг. страны члены ОЭСР тратили на научные исследования и разработки в среднем около 400 млрд. долл. в ценах 1995 г. Сегодня на долю одних только США приходится 44% общемировых затрат на эти цели, в то время как государства Латинской Америки и Африки, вместе взятые, обеспечивают менее 1%⁸; численность научно-технических работников на 1 млн. населения составляет в США 126,2 тыс., тогда как среднемировой показатель не превышает 23,4 тыс.⁹ Только на повышение образовательного уровня своих сотрудников частные американские компании расходуют около 30 млрд. долл. ежегодно¹⁰, что эквивалентно суммарным ассигнованиям на все направления научных исследований в России, Китае, Южной Корее и на Тайване.







Все это объясняет, почему к началу XXI в. диспропорции в распределении научно-технического потенциала, производственных мощностей и общественного богатства между разными регионами мира достигли беспрецедентного масштаба. Если исходить из общепринятой оценки мирового валового продукта в 23 трлн. долл. по состоянию на 1993 г., то 18 трлн. из них было произведено в развитых государствах, и только 5 трлн. долл. в развивающихся странах, где живет более 80% населения Земли. Разница в номинальных годовых доходах граждан постиндустриального мира и остального населения планеты выросла с 5,7 тыс. долл. в 1960 г. до 15,4 тыс. долл. в 1993-м, и, таким образом, 1/5 часть человечества на одном полюсе развития присваивала в 61 раз больше богатств, нежели 1/5 на другом (для сравнения: в 1960 г. этот показатель не превышал 30 раз). За последние 20 лет доля создаваемых в мире богатств, оказывающаяся в распоряжении 20% населения планеты (составляющего т. н. «золотой миллиард»), возросла с 70 до 82,7%, тогда как доля беднейших 20% снизилась с 2,3 до 1,4%.

Характерно, что в той же степени, в какой люди в постиндустриальных странах, обладающие сопоставимым интеллектуальным потенциалом, стремятся к консолидации и обособлению как целостная общность, сами эти страны все более явно обосабливаются от других государств и народов. С середины 60-х гг., когда в их экономиках начали зримо проявляться постиндустриальные тенденции, торговые и инвестиционные потоки стали замыкаться в границах «первого» мира. Так, в 1953 г. индустриально развитые государства направляли в страны того же уровня развития 38% общего объема своего экспорта, в 1963-м эта цифра составляла 49%, в 1973-м 54, а в 1990-м уже 76%¹¹. Наконец, во второй половине 90-х гг. сложилась ситуация, когда только 5% торговых потоков, начинающихся или заканчивающихся на территории одного из 29 государств членов ОЭСР, выходят за пределы этой совокупности стран¹², а развитые постиндустриальные державы импортируют из развивающихся индустриальных стран товаров и услуг на сумму, не превышающую 1,2% их суммарного ВНП¹³. Аналогичные процессы характерны и для инвестиционных потоков.

Такова в самых общих чертах картина расколотого мира. Но чтобы оценить перспективы развития современной цивилизации, необходимо рассмотреть этапы формирования сложившейся к настоящему времени системы, выяснить, насколько самодостаточным является постиндустриальное сообщество, в какой степени динамизм его развития обусловлен внутренними причинами, понять, насколько перспективны попытки социальной модернизации, с помощью которой развивающиеся индустриальные страны стремятся сократить масштабы своего отставания от лидеров. Все эти вопросы актуальны для нас не только в чисто теоретическом аспекте, но прежде всего в силу того, что ответы на них позволяют конкретизировать характер задач, решаемых в ходе российских реформ, и определить меру адекватности методов, применяемых для достижения поставленных целей.



Этапы становления общества, основанного на знаниях



Обычно западные социологи говорят о формировании основ постиндустриального общества как о процессе, начавшемся в конце 50-х гг. и продолжающемся по сей день. Между тем становление новой социальной реальности отличается противоречивостью и неравномерностью, что позволяет выделить в нем несколько этапов.

Первый этап характеризовался жестким противостоянием зарождающейся постиндустриальной цивилизации и стран поставщиков продукции первичного сектора производства. На данном этапе в развитых странах происходил быстрый экономический рост в условиях стабильной хозяйственной конъюнктуры. Как следствие, ежегодные темпы роста мирового валового продукта в период 1950 - 1973 гг. составляли в среднем 2,9%, что в три раза превосходило данный показатель для периода с 1913 по 1950 г. Подобное развитие происходило на фоне быстрой структурной перестройки экономики. Производство услуг и информации оказалось важнейшим фактором роста экономики западных стран; в этих условиях исследователи становления постиндустриального общества стали говорить о нем как об обществе, основанном на услугах.

Экономическое развитие западного мира в эти годы, с одной стороны, обусловливало заметный рост потребления основных сырьевых товаров, а с другой закладывало основы для его резкого сокращения на основе оптимизации использования ресурсов. Однако в целом закономерности индустриального развития все же оставались на данном этапе доминирующими.

Рост спроса на сырьевые товары вызвал сначала плавное повышение цен на них, а затем резкий их скачок в связи с действием картельных соглашений между странами поставщиками сырья и катастрофическими событиями 1973 1974 и 1979 гг. Только первый нефтяной шок 1973 г. привел к увеличению суммарной стоимости нефти, поступающей на американский рынок, с 5 млрд. долл. в 1972 г. до 48 млрд. в 1975-м. Аналогичная ситуация сложилась и в отношении большинства других сырьевых товаров. В результате западный мир вступил в один из самых тяжелых экономических кризисов.

В то же время 70-е гг. стали для США и Западной Европы периодом самой радикальной в ХХ в. структурной перестройки. Именно в это десятилетие было положено начало современной научнотехнической революции, а страны, подвергшиеся давлению ресурсодобывающих государств (в число которых входил тогда и СССР), оказались ее лидерами. В 1973 1978 гг. потребление нефти в расчете на единицу стоимости промышленной продукции снижалось в США на 2,7% в годовом исчислении, в Канаде на 3,5, в Италии - на 3,8, в Германии и Великобритании - на 4,8, в Японии - на 5,7%, а спрос на нефть в 1979 г. обнаружил фактически такую же эластичность, что и спрос на большинство потребительских товаров¹⁴. С 1973 по 1985 г. валовой национальный продукт стран - членов ОЭСР увеличился на 32%, а потребление энергии - всего на 5%¹⁵. Наметились первые успехи в ускоренном развитии нематериалоемких отраслей и свертывании наиболее низкоэффективных производств. За период 1970-1983 гг. доля транспорта в американском ВНП снизилась на 21%, сельского хозяйства на 19, строительства почти на треть, тогда как доля отраслей сферы услуг выросла почти на 5%, торговли - на 7,4, а телекоммуникаций более чем на 60%¹⁶.

Второй этап был более сложным для постиндустриального мира. Технологический прогресс должен был получить адекватную основу для своего самовоспроизводства в тот период, когда доминированию постиндустриального мира стали угрожать страны с преобладанием не первичного, а вторичного сектора производства.

Технологический прогресс требовал жертв в социальной сфере, поскольку залогом его ускорения становились рост инвестиций и сокращение текущего потребления; средством выхода из кризиса на Западе стала неоконсервативная политика, предусматривавшая ликвидацию малоэффективных производств и обеспечение выживания сильнейших. Классическим примером реализации такой политики служит рейгановская реформа, которая максимально активизировала внутренние источники накопления и обеспечила беспрецедентный приток внешних инвестиций. Результаты не заставили себя ждать. Уже в 1981 г. сбережения частных лиц достигли максимума за весь послевоенный период и составили 9,4% располагаемых доходов. Суммарные инвестиции в 1983-1989 гг. удерживались на уровне 18% ВНП¹⁷, а инвестиции в основные фонды росли в среднем на 12,3% в год, тогда как в период президентства Дж. Картера этот показатель составлял всего 1,3%. В целом по народному хозяйству производительность увеличивалась в 1981 1984 гг. темпом в 1,2%, а в промышленности - 3,6%, тогда как при картеровской администрации соответствующие показатели составляли 0,2 и 1%.

Именно на этом этапе были заложены основы системы венчурного капитала, в результате чего сегодня в рискованные технологичные проекты только в Калифорнии инвестируется больше средств, чем во всей Западной Европе, причем 37% проектов достигают стадии массового производства, тогда как в Европейском союзе этот показатель не превышает 12%¹⁸.

Однако в 80-е гг. возможности наукоемких технологий раскрывались, как правило, не непосредственно, а через использование их в производстве индустриальных благ. Поэтому доступность патентов и лицензий обеспечивала гигантские преимущества тем странам, которые ориентировались на массовое производство и экспорт промышленной продукции, воплощавшей в себе наиболее совершенные технологические достижения. В результате 80-е гг. стали периодом экспансии стран азиатского региона. Основным соперником США и Европы оказалась в эти годы Япония. За период с 1973 по 1986 г. доля США в мировом производстве товаров и услуг снизилась с 23,1 до 21,4%, доля ЕС - с 25,7 до 22,9, а доля Японии возросла с 7,2 до 7,7%¹⁹. В конце 80-х Япония, совершившая экономическое чудо, продемонстрировала всему миру, сколь многого может достичь избравшая индустриальную парадигму страна, взаимодействуя с постиндустриальным миром. Неудивительно, что по тому же пути вскоре пошли «новые индустриальные страны» Юго-Восточной Азии.

На протяжении 80-х гг. США и странам ЕС не удавалось радикально изменить сложившуюся ситуацию, хотя к концу десятилетия японская экспансия была приостановлена. В начале 90-х американские компании, ранее проигрывавшие японским в производстве микрочипов и других высокотехнологичных продуктов, достигли лидерства на рынке программного обеспечения (их доля превысила японскую более чем в четыре раза), в результате чего обеспечили паритет и в производстве компьютерных систем. К этому времени США, где около 3/4 добавленной стоимости, создаваемой в промышленности, производилось при помощи информационных технологий, стали демонстрировать принципиально иной тип хозяйственного роста, нежели их основные соперники, что обусловило беспрецедентные успехи Запада на протяжении последнего десятилетия.





Третий этап эволюции постиндустриального мира охватывает период с 1989 г. по настоящее время. На этом этапе стали очевидны не только достижения сообщества постиндустриальных стран, но и историческое поражение его соперников. Начавшись с японского фондового краха, он ознаменовался распадом СССР и включением в орбиту западных ценностей бывших советских сателлитов, резким ухудшением положения развивающихся стран и, наконец, системным кризисом в Азии, положившим конец мечтам «тигров» о лидерстве в мировой экономике.

Период бурного хозяйственного роста 90-х гг., ставший наиболее продолжительным в экспансии американской экономики в ХХ в., является, на наш взгляд, лишь первым отрезком истории, на протяжении которого западные страны развиваются как оформившиеся постиндустриальные социально-экономические системы. В 1991 г. расходы на приобретение информации и информационных технологий составили в США 112 млрд. долл., превысив затраты на приобретение производственных технологий и основных фондов (107 млрд. долл.); с тех пор разрыв между ними растет в среднем на 25 млрд. долл. в год²⁰. В 1995 г. в здравоохранении США, в научных исследованиях, сфере образования и производстве различной научной продукции, а также в области программного обеспечения производилось почти 43% ВНП. Около 28% внешнеэкономических поступлений США представлены платежами за собственно технологии или прибыль, созданную их применением; доходы от экспорта технологий и патентов превышают в Соединенных Штатах затраты на приобретение подобных же активов за рубежом более чем в 4 раза²¹. По мере роста значения нематериальных активов капитализация американских компаний растет невиданными темпами: индекс ДоуДжонса повысился более чем в 4 раза за последние шесть лет, а прирост курсовой стоимости акций только на протяжении 1998 - 1999 гг. сделал американцев богаче на 10 трлн. долл.

Ускорению структурной перестройки американской экономики способствуют, с одной стороны, предельная дешевизна кредитных ресурсов и бум на фондовом рынке. С другой стороны, в условиях постиндустриального хозяйства возникает фактическое тождество потребления информационных ресурсов и инвестиций, в результате чего снижение нормы накопления не отражается на темпах хозяйственного роста.

Таким образом, современная экономическая ситуация в постиндустриальном мире характеризуется рядом принципиально новых обстоятельств. Во-первых, фактически устранены сырьевые и ресурсные ограничители хозяйственного развития, а рост потребления обусловлен в первую очередь использованием информационных благ, но не расширением спроса на традиционные массовые промышленные товары. Во-вторых, значительная часть населения постиндустриальных стран применяет свои способности в производстве высокотехнологичных товаров и услуг, в результате чего экономика последовательно освобождается от зависимости от прочих государств, остающихся производителями промышленной продукции. В-третьих, хозяйственный рост приобретает новое качество, обусловленное тем, что наиболее эффективной формой накопления становится развитие каждым человеком собственных способностей, а наиболее выгодными инвестициями инвестиции в человека, его знания и способности. Отсюда вытекают два важнейших следствия, соответствующие двум сторонам процесса формирования монополюсного мира. Прежде всего становится очевидным, что наиболее эффективным оказывается взаимодействие стран, составляющих постиндустриальную цивилизацию, друг с другом, а не с государствами, находящимися на более низкой ступени хозяйственного развития; таким образом, постиндустриальный мир начинает замыкаться в собственных границах. Второе следствие состоит в том, что большинство государств оказывается во все большей зависимости от постиндустриального мира как поставщика новых технологий и информации. Сориентированные в 80 - 90-х гг. на рост своего промышленного и экспортного потенциала, эти государства остаются производителями массовой индустриальной продукции или сырья, не создавая новых технологий и информации, что обусловливает устойчивое нарастание неравенства в международном масштабе.

Все это позволяет предположить, что современный мир формируется как расколотая цивилизация с единым центром силы, представленным постиндустриальным сообществом.



Первая предпосылка монополюсного мира: самодостаточность постиндустриальной цивилизации





Итак, к середине 90-х гг. постиндустриальный Запад получил хорошую основу для самоподдерживающегося поступательного развития экономику, базирующуюся на производстве, использовании и потреблении знаний (knowledge economy). Следствием этого явились две тенденции, определившие на рубеже тысячелетий основы взаимодействия развитых государств со всеми остальными странами и народами.

Оценивая первую из них, нужно остановиться на роли знаний как важнейшего производственного фактора. На протяжении последних десятилетий экспансия «экономики знаний», во-первых, радикально сократила потребности народного хозяйства развитых стран в вещных элементах производства, и особенно в сырье и материалах; во-вторых, кардинально изменила отношение человека к среде обитания и сделала возможным поддержание устойчивого экологического равновесия; и, в-третьих, серьезно содействовала локализации социального конфликта между классовыми группами индустриального общества.

Выше мы уже говорили о энерго- и материалоемкости современного производства. Здесь же необходимо добавить, что масса промышленных изделий, представленных в американском экспорте в расчете на один доллар их цены, снизилась более чем в два раза с 1991 по 1997 г., тогда как за 1967 - 1988 гг. этот показатель сократился только на 43%²². В ближайшие 30 лет потребности стран участниц ОЭСР в природных ресурсах из расчета на 100 долл. произведенного национального дохода должны снизиться в 10 раз - до 31 кг по сравнению с 300 кг в 1996 г.²³.

Что касается экологической ситуации на Западе, то она устойчиво улучшается на протяжении вот уже 20 лет. В последние годы в странах Европейского союза на природоохранные программы расходуется от 4,2 до 8,4% ВВП, и этот показатель имеет тенденцию к устойчивому росту²⁴. Современные технологии позволяют устранять из отходов производства и выбрасываемых газов до двух третей NO2 и трех четвертей SО2, что дает возможность снизить долю стран Северной Америки в общемировом объеме вредных выбросов в атмосферу с сегодняшних 26,7% до 21,9% к 2010 г.²⁵. В 1996 г. США стали единственной страной, полностью прекратившей производство озоноразрушающих веществ, а доля стран - членов ОЭСР в мировом объеме выбросов углекислого газа в атмосферу на протяжении последних тридцати лет остается фактически стабильной. В Германии подвергаются вторичной переработке 42% использованной бумаги и 50% стеклянной тары²⁶ и т. д.

Начиная с середины 80-х гг. становятся более гармоничными и отношения между капиталом и трудом. Прогнозы второй половины 70-х, согласно которым безработица в США могла достичь 15 20% трудоcпособного населения, не подтвердились. Количество забастовок и стачек в США в 1982 г. достигло минимальной отметки на протяжении ХХ в., а с тех пор их ежегодное число снизилось еще в 8 (!) раз²⁷. Более высокая, по сравнению с США, безработица в странах ЕС компенсируется стабильно более высокой заработной платой, а также меньшей продолжительностью рабочей недели и значительными социальными выплатами и пособиями по безработице, что позволяет поддерживать индекс социальной защищенности, рассчитываемый на основе сопоставления размеров выплат и пособий, на уровне, примерно в два раза превышающем американский. Таким образом, тенденция к снижению социальной напряженности, характерной для индустриального общества, сформировалась и окрепла в последние десятилетия во всех основных центрах постиндустриального мира.

Не менее существенной оказалась и вторая тенденция. Если экспансия «экономики знаний» сама по себе резко снизила зависимость постиндустриального сообщества от всех остальных государств и укрепила его внутреннюю устойчивость, то осознание роли знаний в современной хозяйственной системе вызвало переориентацию основных торговых, инвестиционных и миграционных потоков.

К концу ХХ в. постиндустриальный Запад стал средоточием научного потенциала человечества, важнейшим источником индустриального и даже аграрного богатства. Сегодня 500 крупнейших ТНК обеспечивают более четверти общемирового производства товаров и услуг, их доля в экспорте промышленной продукции достигает 1/3, а в торговле технологиями и управленческими услугами 4/5; при этом 407 из них принадлежат странам «большой семерки»; 24 тыс. транснациональных компаний имеют штаб-квартиры в 14 наиболее богатых странах мира.

Все эти данные свидетельствуют не только о том, что постиндустриальные страны доминируют в мировой экономике, но и о том, что осуществляемые между ними трансакции составляют ядро мировых торговли и инвестиций. Среди экономистов распространено мнение, согласно которому международная торговля и иностранные инвестиции являются важнейшими средствами глобализации современной хозяйственной системы. Однако гораздо реже говорится о «замыкании» этих товарных потоков в пределах постиндустриального сообщества, о том, что такое «замыкание», по сути дела, началось вместе с развитием самих постиндустриальных тенденций, о чем красноречиво свидетельствует ситуация в Европе. Несмотря на формальные показатели, характеризующие экономики стран ЕС как максимально открытые, большая часть товарных потоков ограничивалась рамками Европейского союза. Например, в начале 90-х гг. доля товаров, поставляемых странами членами ЕС в другие государства Союза, составляла 66%²⁸, а если учитывать наравне с ними также формально не входящие в ЕС Норвегию, Швецию и Швейцарию, то 74%. При этом устойчиво снижается участие развивающихся стран в европейских экспортно-импортных операциях.

Наряду с торговлей важнейшим показателем интернационализации хозяйственной деятельности выступает расширение международных инвестиционных потоков. На протяжении 80-х гг. объем прямых иностранных капиталовложений рос примерно на 20% в год, что в четыре раза превышало темпы развития международной торговли. В результате в начале 90-х гг. в мире на предприятиях, принадлежащих владельцам-нерезидентам, производилось товаров и услуг на 4,4 трлн. долл., т. е. больше всего объема мировой торговли, оценивавшегося в 3,8 трлн. долл. Только принадлежащие американским инвесторам зарубежные компании в начале 90-х гг. осуществляли продаж более чем на 1 трлн. долл. в год, что в 4 раза превышало объем американского экспорта и в 7 8 раз размер пресловутого дефицита торгового баланса США29. При этом большинство инвестиционных потоков также циркулировало внутри постиндустриального мира.

Доля же развивающихся стран в общем объеме мировых капиталовложений последовательно уменьшалась, сократившись с 25% в 70-е гг. до 17% в 80-е 30. В последние 20 лет произошла еще большая поляризация: ввиду быстрого развития дешевых производств в Юго-Восточной Азии значительные инвестиционные потоки были переключены на этот регион. В результате суммарные инвестиции США, европейских стран и Японии, циркулирующие между ними, а также их инвестиции в Сингапур, Китай, Малайзию, Индонезию, Таиланд, Гонконг и Тайвань составляли 94 (!) % от общего объема прямых иностранных инвестиций в мире31. Хозяйственные же субъекты, находящиеся за пределами стран членов ОЭСР, осуществляют сегодня не более 5% общемирового объема прямых зарубежных инвестиций.

И, наконец, завершая рассмотрение процессов, определяющих обособленность сообщества постиндустриальных стран, следует коснуться проблемы миграционных потоков.

Движения широких масс людей в пределах постиндустриального мира (за исключением туристов и поездок бизнесменов) не наблюдается. Особенно это заметно в Европе. В целом же постиндустриальные государства вынуждены защищаться от наплыва иммигрантов из бедных стран, движимых чисто экономическими соображениями. В последние годы американские власти начали прилагать усилия для сокращения потока иммигрантов. В ЕС к середине 90-х гг. численность иностранных рабочих, прибывших в Сообщество из-за его пределов, составляла более 10 млн. человек, или около 11% рабочей силы, что соответствовало доле безработных в населении ведущих стран Европы. Как правило, иммигранты в европейских странах пополняют низшие классы общества и создают серьезную конкуренцию местным работникам. Ближайшие десятилетия, на наш взгляд, могут стать для США и ЕС периодом жестких ограничений в использовании иностранной рабочей силы.



Бесперспективность «догоняющего» развития как вторая предпосылка монополюсного мира



С каждым годом на нашей планете увеличивается число людей, которые помимо своей воли оказываются все дальше от магистрального пути постиндустриальной эволюции общества. Этот факт вызывает определенную обеспокоенность, особенно в свете того, что в последние годы становится очевидной несостоятельность попыток индустриальных стран добиться ощутимых успехов на пути «догоняющего» развития.

Прежде чем приступить к рассмотрению причины неудач на этом пути, обратившись к конкретным примерам, следует сделать несколько предварительных замечаний. Истории известны вполне успешные прецеденты «догоняющего» развития, однако все они относятся к индустриальному этапу развития цивилизации. Именно в тех случаях, когда цели можно было достичь, обеспечив количественный рост производства, сосредоточение усилий нации на решении этой задачи давало ожидаемый результат. В ХХ в. особенно поучительны три попытки индустриального прорыва.

Первой стала массированная индустриализация, осуществленная в Советском Союзе в период с начала 30-х до середины 60-х гг.. Уже за первые десять лет реализации этой политики промышленный потенциал страны был более чем удвоен; затем, в годы Второй мировой войны, была создана новая промышленная база в районах, не затронутых германской оккупацией; наконец в 50-е и 60-е гг. были продемонстрированы беспрецедентные научно-технические достижения. В значительной мере все это стало возможным благодаря радикальному сокращению потребления и использованию принудительного труда. Однако к началу 70-х потенциал мобилизационного развития оказался исчерпанным, и наступил закономерный упадок.

Второй пример дает история нацистской Германии. В этом случае мы видим причудливое сочетание интересов большого бизнеса и государства, также при явном недопотреблении большинства граждан и постановке экономики на службу милитаризации. Германский вариант мобилизационного хозяйства обеспечил феноменальные результаты: вплоть до июня 1944 г. промышленное производство в границах рейха возрастало. Даже потеряв большую часть ученых, страна сумела осуществить впечатляющие разработки в судостроении, артиллерии, ракетных и ядерных технологиях. Поражение во Второй мировой войне означало и конец этого эксперимента.

Третья попытка была предпринята Японией в 50 70-е гг. На этот раз главными рычагами мобилизационных действий стали государственные инвестиции, режим протекционизма для национальных производителей, скрытое дотирование экспорта, беспрецедентно высокая норма накопления и колоссальный импорт технологий и научных разработок. В результате страна превратилась во вторую по мощи мировую хозяйственную систему и подняла уровень жизни своего населения до самых высоких в мире показателей. Однако в 80-е и особенно в 90-е гг. стало заметно замедление темпов развития японской экономики, и сегодня миф о японском чуде фактически развеялся.

Опыт СССР, Германии и Японии в указанные периоды подтверждает, что, с одной стороны, индустриальная экономика может быть достаточно эффективно построена на основе роста нормы накопления и жесткого государственного регулирования, а с другой использование таких мобилизационных методов не дает ожидаемого эффекта, когда страна должна решать задачи постиндустриальной трансформации. Принципиально важным является понимание того, что постиндустриальное общество не может быть построено единственным путем его становления является эволюционное развитие на основе максимальной реализации личностного потенциала людей, достигших высокого уровня материального благосостояния. Там, где нет достаточной экономической свободы, как это было в Советском Союзе, следование любым надутилитарным ориентирам (действительно искренне воспринятым и разделявшимся большинством населения) не может привести к формированию постиндустриального общества. Там, где постэкономические ценности приносятся в жертву индустриальному развитию, такое общество также не может появиться на свет. Десятилетия заимствования новых технологий, как показывает японский опыт, не порождают собственных технологических прорывов. Таким образом, опыт относительно успешного «догоняющего» развития исчерпывается тем историческим периодом, на протяжении которого господствуют закономерности индустриального типа производства. Сегодня, на наш взгляд, есть множество оснований, чтобы утверждать: эволюционное формирование постиндустриальной системы в ближайшие десятилетия возможно только в США и странах Европейского союза.

Бесперспективность «догоняющего» развития убедительнее всего может быть показана на примере наиболее удачной модернизации последних десятилетий прорыва государств Юго-Восточной Азии в число развитых индустриальных стран. Рассмотрим вкратце ход и результаты проведенных там преобразований.

Каждая из этих стран приступала к модернизации в разные годы, имея сходные стартовые позиции. В 50-е на этот путь встала Корея, в 60-е - Тайвань, в 70-е - Китай и в 80-е Вьетнам. Каждое из этих государств имело на старте ускоренной индустриализации валовой национальный продукт на душу населения, не превышавшей 300 долл. в год. Соответственно производство в этих странах оказывалось относительно дешевым, но как потенциальные рынки сбыта они не вызывали интереса. В результате массированных иностранных инвестиций и высокой нормы накопления (также обусловленной низким уровнем жизни) экономический рост в странах региона в 70 80-е гг. оставался самым высоким в мире, составляя от 7 до 8% для Таиланда и Индонезии, 8,1% для Малайзии, 9,4 - 9,5% для Гонконга, Южной Кореи и Сингапура и 10,2% для Тайваня(провинция Китая)³². Согласно статистическим экстраполяциям, восточноазиатский регион, вклад которого в мировой ВНП составлял в 1960 г. не более 4%, увеличил его до 25% в 1991 г. и способен был довести его до 30% к 2000 г.³³. По другим, совершенно фантастическим, прогнозам в 2050 г. новые индустриальные государства Юго-Восточной Азии должны обеспечивать 57% мирового производства товаров и услуг, в то время как страны - члены OЭСР, включая Японию, смогут претендовать на долю лишь в 12%³⁴.

Однако кризис 1997 г., вызванный вполне объективными причинами, похоронил эти расчеты.

Во-первых, платой за быстрое развитие была относительная односторонность азиатских хозяйственных систем. Так, в Южной Корее к середине 80-х гг. продукция металлургии, тяжелой и химической промышленности обеспечивала 60% общего объема экспорта; в Малайзии доля продукции электронной промышленности в экспорте превысила 44%. При этом не могло быть и речи о том, что значительная часть производимой продукции могла быть реализована на внутреннем рынке. Объем экспорта при таком положении показывает не только эффективность национальных производителей, но и недостаточность возможностей национальных потребителей.

Во-вторых, экономический рост обеспечивался в основном экстенсивными факторами, что характерно для всех стран, избравших парадигму «догоняющего» развития. Высокая норма сбережений означает лишь то, что успехи производства базировались на недопотреблении населения. При этом развитие промышленности основывалось на вовлечении в производство все больших людских масс: в Сингапуре с 1966 по 1990 г. доля занятых в промышленности в общей численности активного населения выросла с 27 до 51%; в Южной Корее с начала 60-х по начало 90-х гг. этот показатель повысился с 22 до 48%; на Тайване - с 17% в 1952 г. до 40 в 1993-м³⁵. Кроме того, в Южной Корее и на Тайване в первой половине 90-х средняя продолжительность рабочего времени в индустриальном секторе достигала почти 2,5 тыс. часов в год (в большинстве европейских стран она законодательно ограничена 1,5 тыс. часов), а заработная плата промышленного рабочего в Малайзии составляла не более 15 долл. в день, в Индии и Китае около 3 долл. в день³⁶ (в Германии работник подобной квалификации получал в это же время до 25 долл. в час).

В-третьих, рост инвестиций обеспечивался государственными программами, не свободными от субъективизма и ошибок. Так, корейское правительство осознанно проводило политику дотирования крупнейших своих предприятий, несмотря на низкую эффективность их деятельности. К примеру, в начале 80-х гг. более 70% всех кредитных ресурсов направлялось в несколько крупнейших промышленно-финансовых корпораций, отличавшихся минимальной рентабельностью (так, в 1998 г. при объеме продаж в 32 млрд. долл. прибыль корпорации «Самсунг» составила 439 млн. долл.). На Тайване в конце 70-х и в течение 80-х гг. кредиты на развитие экспортных производств выдавались под проценты, которые были вдвое ниже межбанковской ставки и почти в четыре раза ниже средней цены кредитов, сложившейся на рынке, и т. д.

В-четвертых, следует отметить, что эти меры не дали бы известного всем результата, если бы не масштабные иностранные инвестиции, выросшие за период с 1985 по 1992 г. в 3 раза в Сингапуре, в 4,5 - в Южной Корее, в 9 раз - в Малайзии, от 12 до 15 раз - в Таиланде, а в Индонезии - в 16 раз³⁷. Направляемые на местные фондовые рынки финансовые потоки, объем которых в 1990 г. не превосходил 2 млрд. долл., увеличились за 1990 1994 г. до 42 млрд. долл.³⁸, в результате чего капитализация, например, малайзийского рынка составила в 1996 г. 300% ВНП, что превосходило даже японский показатель времен бума конца 80-х и было почти в 2,5 раза выше, чем в Великобритании и США³⁹.

В этой связи следует отметить два обстоятельства. Первое: на протяжении всего периода ускоренного роста экономик азиатских стран темпы роста их ВНП оставались в 1,5 3 раза ниже темпов роста иностранных инвестиций. Второе: основными инвесторами оказывались страны, придерживающиеся аналогичной парадигмы развития. Так, к середине 90-х гг. США лидировали в области иностранных инвестиций только в Сингапуре, тогда как во всех остальных странах региона пальма первенства перешла к Японии. Если в период 1994 1996 гг. тайваньские и сингапурские инвестиции в страны региона росли темпами, достигавшими 30% в год, то американские капиталовложения фактически стагнировали. Таким образом, волна индустриализации, начавшаяся в Японии, все более ограничивалась Юго-Восточной Азией. В развитых же странах с ростом постиндустриальных тенденций спрос на промышленную продукцию неизбежно начинал сокращаться.

В-пятых, опыт модернизации, осуществленной в регионе, показывает, что рост экономических показателей далеко не тождествен улучшению социальной ситуации. Известно, что на протяжении 80-х гг. потребление на душу населения в Таиланде, Малайзии и Индонезии снизилось соответственно на 7, 23 и 34% по сравнению с аналогичным показателем, рассчитанным для стран «большой семерки»⁴⁰, где темпы роста были гораздо более умеренными.

Кризис, наступивший в 1997 г., показал всю относительность успехов названных азиатских стран. Сегодня можно уверенно утверждать, что главной его причиной были отнюдь не только ошибки в финансово-кредитной политике, но прежде всего нарушение фундаментальных воспроизводственных пропорций, поставившее эти страны в жесткую зависимость от мировой хозяйственной конъюнктуры.

Итак, в современных условиях ни одна хозяйственная система не способна, на наш взгляд, быстро развиваться без широкомасштабного заимствования технологий и знаний у развитых наций, без активного экспорта собственных продуктов на рынки постиндустриальных стран, поскольку именно они обладают достаточным платежеспособным спросом. На пороге нового столетия в мире объективно сложилась ситуация, не позволяющая ни одной из стран войти в постиндустриальное сообщество без его согласия и без его активной поддержки. Сообщество постиндустриальных стран вступило в XXI в., не имея достойных конкурентов.



Потенциал и перспективы России на рубеже ХХ и ХХI вв.



Последняя треть ХХ столетия, когда основная граница в мире пролегла между постиндустриальной цивилизацией и всеми другими странами и народами, отмечена для Советского Союза, а затем и для Российской Федерации утратой рациональной хозяйственной ориентации, что привело к глубокому кризису, поразившему все республики СССР и в меньшей мере его сателлитов в Восточной Европе.

Важнейшей причиной кризиса явилась, на наш взгляд, явная оппозиционность Советского Союза возникшим в мире постиндустриальным тенденциям. Плановая экономика не была ориентирована на повышение уровня жизни населения и не могла сформировать основу для естественного усвоения обществом постматериалистических ценностей. В условиях, определявшихся мобилизационной моделью экономики, научные исследования, хотя и были широко развиты, остались локализованными в отраслях, связанных с тяжелой промышленностью и оборонным комплексом и не зависящих от платежеспособного спроса населения. Единственное сходство советской и формировавшейся постиндустриальной хозяйственных систем заключалось в приверженности значительной части общества знаниям как одной из высших ценностей, однако последующее развитие событий показало непрочность такой приверженности.

По мере укрепления в США и Западной Европе постиндустриальных тенденций постоянно увеличивался разрыв в уровне жизни граждан этих стран и Советского Союза; важным аспектом этого процесса оказывалась необходимость все больших расходов для поддержания советско-американского военного паритета. К началу 80-х гг. укоренившиеся в советской экономике экстенсивные методы ее развития не оставляли практически никаких надежд на сокращение отставания. Стало явным торможение научно-технического прогресса, преимущественное внимание уделялось сырьевым отраслям, обеспечивавшим валютные поступления от импорта. К началу 90-х гг. Россия обеспечивала 12% мирового производства нефти, 13 - редких и цветных металлов, 16 - калийных солей, 28 - природного газа, 55% апатитов и т. д. Запасы полезных ископаемых на территории Российской Федерации оценивались экспертами

Всемирного банка в 10 трлн. долл., что в 15 раз превосходило аналогичные оценки для Китая⁴¹. Сырьевой направленности экспорта Россия обязана своим относительным благосостоянием. В 1997 1998 гг. он на 80% состоял из продукции добывающих отраслей или первично переработанных полезных ископаемых⁴². Именно на экспорт в большей части работали сырьевые отрасли (сегодня из страны вывозится 90% производимого алюминия, 80% меди, 72% минудобрений, 43% сырой нефти, 36% газа⁴³ и т. д.). Поскольку эффективность переработки природных богатств исключительно невелика, стоимость готовой продукции, исчисленная в мировых ценах, в большинстве случаев оказывается меньшей, нежели стоимость затраченных на нее энергии и сырья. Вполне понятно, что платежный баланс России по текущим операциям оказался отрицательным, как только в I квартале 1998 г. мировые цены на нефть резко пошли вниз.

Выше мы показали, что хозяйственные системы, ориентированные на развитие первичного сектора производства, не могут быть реальными конкурентами постиндустриальным экономикам и играть значимую роль в современном мире. К середине 90-х гг. Россия опустилась до 23 места в мировой классификации стран по размеру ВВП в текущих рыночных ценах. По состоянию на начало 1998 г., занимая 11,47% пространства на политической карте мира, Российская Федерация обладала лишь 1,63% мирового ВВП и обеспечивала 1,37% мирового экспорта⁴⁴. Производительность в промышленном секторе России не достигала и 20% от лидирующих по этому показателю США, а в сельском хозяйстве оставалась на уровне 1,2% от максимального показателя Нидерландов⁴⁵. Кризис, последовавший за распадом Советского Союза, привел к резкому сокращению ВВП, катастрофическому инвестиционному спаду и быстрому снижению жизненного уровня большинства граждан в условиях формирования криминально-бюрократического капитализма.

Складывающееся отчаянное положение российского общества вызывает разноречивые дискуссии о направлениях дальнейшего развития страны. Если отбросить апокалиптические точки зрения, также представленные сегодня в литературе, можно выделить два основных подхода: сторонники одного из них отрицают позитивный характер реформ и полагают возможным прорыв к «светлому будущему» по пути, отличному от эволюционного, известного истории; приверженцы другого в той или иной мере выступают сторонниками «догоняющего» развития на основе усвоения западных ценностей.

Первый подход представляется нам исключительно одиозным. Его сторонники, по большей части абстрактные теоретики, не могут в нынешней ситуации отрицать достижений постиндустриальных обществ и основывают свои концепции на желательности прорыва российского общества к некоему «сверх-», «ново-» или «неоиндустриализму». В значительной мере за таким подходом скрывается отождествление постиндустриального социума и «светлого будущего» как такового, предположение, что «коммунизм рождается как постиндустриальное и постэкономическое общество»⁴⁶. В результате появились утверждения, что Россия, «не обремененная постиндустриальной моделью, готова не только гармонично войти в новую модель цивилизационного развития, но и при определенных условиях стать лидером этого процесса»⁴⁷, «имеет все условия и ресурсы для создания прототипа модели будущей цивилизации, базирующейся на принципах устойчивости и сочетающей разумное отношение к производству, потреблению и окружающей среде»⁴⁸. Разумеется, ряд подобных тезисов этим не исчерпывается.

Действительность опровергает такие оценки буквально на каждом шагу. Любое «неоиндустриальное» развитие возможно, как признают и сами его сторонники, лишь при наличии мощного научного и интеллектуального потенциала, серьезной технологической базы и при востребованности квалифицированного труда. Все утверждения о том, что в современной России существуют эти условия, сегодня, к сожалению, абсолютно голословны. Если в США в 1995 г. неквалифицированные работники составляли не более 2,5% рабочей силы, то в России их доля не опускается ниже 25%⁴⁹; доля расходов на образование в бюджете США (превосходящем российский в 20 раз) превышает отечественный показатель в 2,5 раза, а на здравоохранение - почти в 6 раз; количество малообеспеченных граждан в нашей стране выросло за годы реформ в 30 раз, а доля лиц, получающих доходы ниже прожиточного минимума, достигает 36% населения⁵⁰. В подобных условиях страна нуждается в первую очередь в воссоздании своего индустриального потенциала и решении самых насущных социальных проблем, а не в новых усилиях по прорыву в «неоиндустриальное» будущее. Кроме того, нельзя не отметить, что научный потенциал, который считают залогом «неоиндустриальности», также находится в плачевном состоянии. К 1997 г. уровень затрат на финансирование научной сферы в России сократился более чем в 7 раз по сравнению с 1990 г.⁵¹, а доля расходов на НИОКР составила 0,32% ВВП при пороговом значении этого показателя в 2% ВВП⁵². С 1985 по 1997 г. из науки ушли 2,4 млн. человек, т. е. 2/3 всех занятых в ней прежде; численность работающих по специальности научных кадров находится на уровне первых послевоенных лет, а выезд научных работников за рубеж в отдельные годы достигал 300 тыс. в год. Потери, вызываемые утечкой за рубеж интеллектуального капитала, составляют, по различным оценкам, от 60 - 70 млрд. долл. за весь период реформ до 45 - 50 млрд. долл. в год. Однако даже при таком сокращении человеческого потенциала фондовооруженность российских ученых остается на уровне 8 - 9% фондовооруженности американских и немецких исследователей. Таким образом, в сегодняшней России нет условий для того, чтобы даже при самых благоприятных прочих условиях она могла оказаться локомотивом мирового научного прогресса.

Второй подход, приверженцы которого рассматривают ближайшие годы российских реформ как движение по пути «догоняющего» развития, заслуживает серьезного рассмотрения. Однако и в этом случае необходимо иметь в виду сделанный выше краткий анализ мирового развития за последние десятилетия и вытекающие из него выводы.

Российская Федерация в нынешнем ее состоянии существенно отличается от восточноазиатских стран 70 80-х гг. С одной стороны, Россия представляет собой комплексную хозяйственную систему, обладающую пусть и устаревшим, но все же достаточно универсальным производственным потенциалом. Уровень потребления и емкость внутреннего рынка, особенно в области высококачественных товаров и высоких технологий, также весьма значительны; уже то, что импортные товары обеспечивали в 1994 1997 гг. не более 50% розничного товарооборота, показывает степень развитости внутреннего рынка и его возможности. Квалификация рабочей силы также существенно выше, нежели в большинстве азиатских государств в годы, предшествовавшие их «большому скачку». Все это, а также дешевизна рабочей силы и основных сырьевых товаров, делает российскую экономику хорошим полем для крупномасштабного эксперимента по развертыванию процессов «догоняющего» развития.

С другой стороны, совершенно очевидно, что годы реформ радикально подорвали производственный потенциал российской экономики. Между тем при выборе стратегии «догоняющего» развития «альтернативы курсу на восстановление обрабатывающей промышленности... не существует»⁵³. Важнейшим препятствием на пути восстановления промышленного потенциала и его развития является дефицит внутренних инвестиционных ресурсов. За годы реформ доля сбережений в личном доходе снизилась с 20 - 25% до 5 - 7%; в производственном секторе с 1993 г., а в экономике в целом с 1995-го имеет место отрицательная чистая доля накопления, валовые же инвестиции в основной капитал составляли в 1998 г. в сопоставимых ценах лишь 22% от уровня 1990 г.⁵⁴. Доля производственного оборудования в возрасте до 5 лет составляет менее 10% против 65% в США⁵⁵. В такой ситуации особого внимания заслуживает то, что инвестиционная программа, проводившаяся прежде по линии государственного бюджета, фактически свернута, а бюджетные средства переориентированы на финансирование правительственного аппарата, расходуются в региональных конфликтах или направляются на оплату внешнего долга. Таким образом, мобилизация внутренних инвестиций, характерная для азиатских стран, маловероятна.

Ситуация в области долговых обязательств государства представляется вторым серьезным препятствием для успешного индустриального прорыва. Накануне кризиса 1998 г. российское правительство тратило только на обслуживание внутреннего долга ежемесячно в 1,4 раза больше средств, чем фактически собиралось в виде доходов государственного бюджета; объем ликвидных резервов составлял лишь 7,6% объема внешнего долга⁵⁶, а сальдо текущего платежного баланса оставалось отрицательным на протяжении всего периода 1997 - 1998 гг. Поэтому нельзя не согласиться с Е. Ясиным в том, что, если не добиться реструктурирования платежей по долговым обязательствам, Россия будет лишена каких-либо перспектив роста по меньшей мере до 2015 г.⁵⁷

При оценке перспектив экономического роста нельзя не остановиться и на утечке капиталов из России, сохраняющей гигантские масштабы. По наиболее реалистичным оценкам, за годы реформ из страны ушло от 120 до 165 млрд. долл.⁵⁸, причем большая часть вывезена нелегально и потому, в отличие от экспорта капитала в цивилизованном мире, не работает в той или иной мере на национальную экономику. Последняя проблема вряд ли может быть решена до тех пор, пока теневая экономика контролирует, по разным данным, от 23 до 46% ВВП⁵⁹, а социально-политическая ситуация внутри страны остается слабопрогнозируемой.

И, наконец, последнее, на чем необходимо остановиться, это приток иностранных инвестиций, ставший, как мы показали выше, определяющим фактором подъема восточноазиатских экономик. В этой сфере дела также обстоят весьма неблагополучно. Несмотря на то что в 1996 - 1997 гг. на финансовых рынках царила эйфория, фондовый индекс вырос более чем в шесть раз, и, по некоторым прогнозам в 1996 - 2000 гг. приток инвестиций в Россию ожидался больший, чем в Венгрию, Словению, Словакию, Болгарию, страны Балтии и государства СНГ, вместе взятые, реальность оказалась иной: суммарный приток прямых иностранных инвестиций в Россию за 1989 1998 гг. не превысил 10 млрд. долл., или 2% годового ВВП⁶⁰. Суммарные иностранные инвестиции в расчете на душу населения составляют в России не более 80 долл., что в 15 раз меньше, чем на душу населения в Венгрии. А для того чтобы по уровню капитализации сравняться с большинством развивающихся рынков, в ближайшие годы Россия должна привлечь инвестиций на астрономическую сумму в 1 трлн. долл.⁶¹ Между тем суммарная капитализация российского фондового рынка после кризиса 1998 г. составила в минимальном значении всего 4 млрд. долл., и лишь 0,1% промышленных предприятий предлагают сегодня свои акции к открытым торгам на фондовом рынке⁶². Естественно, что подобные данные свидетельствуют о полной неготовности России к значительным иностранным инвестициям.

Таким образом, все параметры России как перспективной хозяйственной системы так или иначе связаны с ее прошлыми индустриальными успехами, а негативные качества, концентрирующиеся в той или иной степени вокруг дефицита необходимых инвестиций, с отсутствием постиндустриального опыта. Вывод однозначен: Россия может и должна стремиться к тому, чтобы стать развитой индустриальной страной, поскольку возможности быстрого вхождения в круг постиндустриальных держав у нее полностью отсутствуют. Нельзя не признать, что при последовательной, твердой реализации политики, подобной той, что проводилась в Юго-Восточной Азии, Российская Федерация может в перспективе достичь больших успехов ввиду развитости внутреннего рынка и более оптимального соотношения цены рабочей силы и ее квалификации. Однако это не исключает двух фундаментальных обстоятельств, обусловленных характером разделенности современного мира: во-первых, Россия не способна выйти из сложившейся ситуации, опираясь лишь на собственные силы, и должна всеми возможными способами инициировать приток иностранных инвестиций и технологий даже в ущерб великодержавным амбициям. Во-вторых, Россия окончательно упустила шанс занять место в списке стран лидеров постиндустриального мира и никогда не сможет претендовать на подобное место.

Оба эти обстоятельства не должны рассматриваться как приговор и давать повод для отчаяния. Огромное большинство стран современного мира идет по пути индустриального прогресса и достигает значительных успехов, обеспечивая своим народам достойный уровень жизни и уверенность в завтрашнем дне. Важнейшая наша задача заключается в том, чтобы закрепить Россию в этой группе стран и избежать автаркической изоляции, которая неизбежно сделала бы ее сырьевым придатком Запада и перечеркнула бы любые надежды на прогрессивное, поступательное развитие.

Сегодня, на наш взгляд, закладываются основы нового типа исторической цивилизации монополюсного мира. В тех или иных формах этот процесс неуклонно развивается уже в течение полувека. Однако такая констатация несколько огрубляет реальную картину. В формирующейся новой цивилизации, разумеется, будет существовать, и уже существует, противоположный полюс полюс нищеты и упадка. И главная ошибка, которая может быть совершена нашей страной в новом столетии, заключается в возможности примкнуть к этому полюсу и оказаться на его вершине. Хотелось бы всеми изложенными здесь аргументами и фактами убедить читателя: такой шаг, если он будет сделан, может оказаться последним в истории некогда великой и могучей России.











Конец индустриальных модернизаций?

В.А. Красильщиков <sup>*

*</sup> - Виктор Александрович Красильщиков - кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник Центра проблем развития и модернизации «третьего» мира ИМЭМО РАН.









Введение. Звенья одной цепи



Пожалуй, отнюдь не случайно очагами наиболее острых финансовых кризисов, разразившихся в середине и второй половине 90-х гг., стали те страны и регионы, которые в минувшем столетии осуществили догоняющую индустриальную модернизацию, сумели приблизиться, пусть и не во всех отношениях и не по всем показателям, к уровню экономически и технологически развитых стран Западной Европы и Северной Америки. Более того, можно сказать, что и финансовые бури, поразившие в 1997 1999 гг. Восточную Азию, Россию и Бразилию, и распад Советского Союза в 1989 1991 гг. являются звеньями одной цепи, ибо в основе этих событий, столь не похожих, казалось бы, друг на друга, лежит неспособность и бывшего СССР, и новых индустриальных стран (НИСов) Азии дать адекватный ответ на вызов постиндустриализма становления в странах Северной Америки и Западной Европы общества, основанного на знании и информации. Кстати сказать, затянувшаяся японская стагнация 90-х гг. явление того же порядка. Причем и в случае СССР, и в случае Японии или азиатских «тигров» инерция прошлых достижений, а также социально-политические структуры, принципы организации и управления, обеспечившие успех догоняющей модернизации, стали препятствиями для перехода к новому типу развития за счет использования информации и знания. Наконец, не стоит также забывать и о том, что ускоренные индустриальные модернизации, будь то в бывшем СССР, странах Латинской Америки или Азии, не смогли до конца переплавить элементы традиционного, добуржуазного сознания, приверженность общества или его части общинности и патернализму, которые при ослаблении или даже разрушении местной индустрии, обесценении индустриального труда под давлением конкуренции на глобальных рынках - порой оказываются благодатной почвой для архаизации многих сторон общественной жизни, т.е. фактически для выпадения из современности.

Такое выпадение происходит сегодня на всем пространстве СНГ. Ведь как бы ни относиться к почившей в бозе советской системе, так называемому советскому социализму, нельзя не признать, что эта система представляла собой форму безусловно, весьма несовершенную модернизации, индустриального развития Большой России. Советский социализм явился попыткой повторить путь исторического развития Запада, только в специфически российском исполнении. Соответственно и конфронтация двух военно-политических блоков в годы «холодной войны», и национально-освободительные, антиимпериалистические движения против политического и экономического присутствия стран Запада в бывшем «третьем» мире, движения за модернизацию являлись формами столкновения и поиска различных моделей этого развития собственно западной, предполагавшей «развитие изнутри», и форсированной, делавшей упор на преобразующую силу государства. Недаром склонный к социально-философским рассуждениям бывший заместитель министра финансов Японии Эйсуке Сакакибара писал в одной из своих статей: «Холодная война» была ничем иным, как гражданской войной внутри Запада или, точнее, внутри западной идеологии прогрессивизма»¹. Следуя логике рассуждений Сакакибары, можно поставить вопрос: не является ли, в частности, и финансовый кризис в Азии предвестником конца западного пути развития для этого региона, не требуется ли, сделав выводы из кризисных потрясений 1997 - 1998 гг., заняться поисками иного, незападного варианта современности, хотя само словосочетание «незападный вариант современности» может показаться весьма странным?

Актуальность этого вопроса связана с самим характером складывающихся новых отношений постиндустриальных стран Запада с индустриальными регионами, лежащими за пределами Западной Европы и Северной Америки.

Еще недавно позднеиндустриальный, фордистско-кейнсианский капитализм с массовым производством и массовым потреблением, социальным государством и сильными профсоюзами объективно нуждался в расширении рынков. Он был заинтересован в том, чтобы вовлечь в массовое потребление как можно более широкие слои населения не только в развитых, но и в бедных, периферийных странах. Отсюда вытекала и его заинтересованность в индустриальной модернизации этих стран. Другое дело, что нередко привходящие неэкономические соображения брали верх над этим экономическим императивом. Да и в тех случаях, когда такая модернизация начинала осуществляться, ее реальные результаты отнюдь не всегда совпадали с желаемыми. Предполагавшийся проект часто воплощался «сикось-накось», не так, как замышляли его авторы. И все же общая задача индустриального развития в периферийных и полупериферийных странах в целом соответствовала стремлению капитала к расширению рынков как внутри, так и за пределами центра мир-экономики.

Что же касается постиндустриального капитализма, точнее посткапитализма, то он может быть заинтересован, а может быть и не заинтересован в таком расширении. Ведь по мере сегментации и дифференциации рынков, растущего разнообразия спроса потребителей, по мере того как благодаря автоматизации и информатизации производственных процессов высоко прибыльным может быть и мелкосерийное производство, и оказание узкоспециализированных, подчас уникальных услуг, отпадает и необходимость в росте массового потребления. Постиндустриальный Запад может позволить себе не думать о расширении рынков и развитии промышленности в периферийных странах. И чем более относительно замкнутой, обособленной от периферии становится группа развитых и наиболее развитых стран, тем меньше остается надежд на то, что богатый дядюшка поможет сирым и убогим «членам мирового сообщества» обеспечить им социально приемлемый, средний по мировым меркам уровень благосостояния. Но если раньше дядюшка и мог помочь по части индустриальной модернизации, по крайней мере исходя из собственных интересов так, как он считал нужным, чтобы не обидеть и себя, то сегодня нет ничего более наивного, чем уповать на такую помощь. Если она и будет оказана (и оказывается), то отнюдь не по экономическим, а прежде всего по политическим и военно-стратегическим соображениям. Соответственно, однако, возрастает и плата за нее.

Вот в таком контексте попробуем рассмотреть некоторые итоги развития индустриальных стран Латинской Америки и Восточной Азии в 90-е гг. завершившегося столетия.



Латинская Aмерика: неолиберальный вариант индустриальной модернизации



В течение почти полувека промышленное развитие Латинской Америки так или иначе подчинялось задаче замещения импорта товарами собственного производства и расширения внутреннего рынка. Однако импортзамещающая индустриализация в тех формах, в которых она проводилась в 30 50-е гг., уже в конце 60-х исчерпала себя. Попытки изменить политику импортзамещения, в частности увеличить экспорт готовых промышленных товаров, принесли лишь ограниченные результаты, а в некоторых странах континента и вовсе оказались неудачными. Социально-экономическая ситуация в Латинской Америке ухудшилась в 70-е гг. после резкого подорожания нефти, за исключением, и то на короткое время, нефтедобывающих стран, Мексики и Венесуэлы. Для покрытия растущих торговых дефицитов и в надежде увеличить производство товаров на экспорт при продолжающемся замещении импорта латиноамериканские страны прибегают к внешним заимствованиям, которые далеко не всегда используются рационально. И уже в начале 80-х гг. Латинская Америка испытала на себе удар, во многом обусловивший ее последующий переход к неолиберализму.

Во-первых, из-за микроэлектронной революции, которая способствовала снижению издержек производства, внедрению энерго- и ресурсосберегающих технологий на Западе и в Японии, многие товары, экспортировавшиеся из стран континента, оказались неконкурентоспособными на мировом рынке. Тогда же Латинскую Америку серьезно потеснили и азиатские «тигры». Во-вторых, увеличившиеся в США, а потом и в других развитых странах процентные ставки привлекли к себе свободные, в первую очередь «горячие» капиталы, которые стали утекать из Латинской Америки. В 1982 г. Латинскую Америку поразил кризис внешней задолженности. Экспорт не мог обеспечить выплату процентов по старым и новым долгам, что усугубляло дефицит бюджета. В сочетании с диспропорциями в экономике и неэффективностью государственных расходов это порождало жестокую инфляцию. Общей тенденцией на континенте в 80-е гг., названные «потерянным десятилетием», стало явное ухудшение социально-экономической ситуации. Его не могла скрасить даже эйфория от начавшейся политической демократизации и консолидации гражданского общества, которое заставило отступить авторитаризм, в том числе в Аргентине и Чили, где он был наиболее жестоким. К концу 80-х гг. становится очевидной необходимость сменить модель социально-экономического развития латиноамериканских стран. Их правящие круги переходят, хотя и с разной степенью решительности в разных странах, к неолиберальной политике.

Переход к неолиберализму в Латинской Америке стал результатом взаимодействия по меньшей мере трех факторов.

Во-первых, он явился реакцией на кризис импортзамещающей индустриализации, государственного регулирования экономики и социального популизма. Во-вторых, неолиберальный выбор Латинской Америки во многом был связан с общей тенденцией к уходу государства из экономики, которая в то время, как казалось, преобладала в развитых странах и немало способствовала новой информационно-микроэлектронной технологической революции. В-третьих, за этим выбором стояло осуществление «плана Брейди» (министр финансов США при президенте Буше). План предусматривал смягчить бремя внешнего долга путем обмена краткосрочной задолженности на долгосрочную, финансовой стабилизации и продажи акций предприятий в странах Латинской Америки. Это предполагало приватизацию госсектора экономики. (Интересно отметить, что по части приватизации Латинская Америка оказалась мировым лидером. Только за первые пять лет неолиберальных реформ на континенте, с 1990 по 1994 г., от приватизации предприятий и объектов инфраструктуры там было получено 59 из 104 млрд. долл., вырученных от приватизации во всем развивающемся мире. Доход от нее в среднем за год был равен приблизительно 1% ВВП, что значительно превышало подобный показатель в других регионах планеты. Причем четверть всего объема приватизации пришлась на телекоммуникации².)

На первый взгляд неолиберальные реформы в странах Латинской Америки принесли немало положительного. Возросла эффективность экономики и использования всех видов ресурсов. Были ликвидированы многие льготы и дотации, ограждавшие предприятия от конкуренции. Проще и эффективнее стала налоговая система. Улучшилось положение дел в банковской сфере. Удалось подавить разрушительную инфляцию. Увеличились объемы внешней торговли. Повысилась конкурентоспособность латиноамериканских товаров на мировом рынке. Латинская Америка вновь стала привлекательной для иностранных инвестиций, прямых и портфельных. И, самое главное, в 90-е гг. на континенте увеличились темпы роста ВВП, промышленного производства и сферы услуг. С 1990 по 1998 г. совокупный ВВП стран Латинской Америки и Карибского бассейна возрастал в среднем на 3,6 % в год³. Стали расти и доходы на душу населения, в том числе и у бедных слоев. Окрепла и стабилизировалась на первый взгляд политическая демократия. Обозначились изменения и в общественном сознании стран Латинской Америки от популизма и приверженности социальному патернализму к более ярко выраженному индивидуализму и рациональности.

В то же время либерализация внешней торговли способствовала увеличению не только экспорта, но и импорта, причем последний возрастал быстрее, чем первый, особенно у таких крупных стран, как Бразилия и Аргентина. Соответственно стал расти внешнеторговый дефицит, который покрывался благодаря притоку «горячих» капиталов. Но в конце 90-х гг. замедлился и рост экспорта из стран Латинской Америки, а в 1999 г. его объем и вовсе сократился по сравнению с предыдущим годом; заметное исключение из этой тенденции составила Мексика благодаря своему участию в НАФТА. Соответственно уменьшились -- главным образом из-за трудностей в Бразилии -- объемы внутрирегиональной торговли и иностранных инвестиций.

Неолиберальная политика не позволила сократить и внешний долг большинства латиноамериканских стран. В целом по континенту к концу 1999 г. его объем был равен почти 750 млрд. долл. США в 1,6 раза больше, чем в 1991 г.; за это время он увеличился у Аргентины с 61 до 145 млрд. долл., Бразилии со 123 до 240, Мексики со 116 до 161⁴. Очевидно, такой рост внешней задолженности таит в себе немалую опасность финансовых бурь.

Несмотря на быструю информатизацию, успешное развитие телекоммуникаций и финансовых услуг, Латинская Америка не сумела изменить структуру экономики в целом и промышленности в частности в пользу высокотехнологичных отраслей и современного машиностроения. За годы неолиберальных реформ страны Латинской Америки не совершили никаких серьезных технологических прорывов, а лишь повысили качество, снизили издержки и усовершенствовали производство старых, сугубо индустриальных видов товаров не считая производства оргтехники, компьютеров и телекоммуникационного оборудования в Бразилии, Аргентине и главным образом в Мексике на сборочных предприятиях, макиладорас. Таким образом, Латинская Америка в плане структурно-технологических перемен в экономике по-прежнему отстает от мировых лидеров. Это отставание не компенсируется возросшим в 1993 - 1997 гг. прежде всего в названных выше странах производством предметов потребления длительного пользования (автомобилей и запчастей, телевизоров, холодильников и т. д.), а также заметным ростом производительности в промышленности⁵.

Экономический рост 90-х гг. был в основном капиталоемким и в целом сопровождался сокращением занятости в индустрии, прежде всего в ее обрабатывающих отраслях; при этом в последние годы крайне медленно увеличивалась реальная заработная плата. К концу 1999 г. средний уровень безработицы по всем странам Латинской Америки возрос до 8,7%⁶ - печальный рекорд за последние 15 лет.

Нужно учесть и то обстоятельство, что за благополучными на первый взгляд показателями экономического роста скрывается весьма скромное увеличение среднедушевого ВВП. Только в 1997 г. Латинская Америка по этому показателю превзошла уровень 1980 г.⁷ Общее число бедных на континенте осталось таким же, как и в 1990 г., когда начинались неолиберальные реформы почти 200 млн. человек⁸. Из них более 150 миллионов получало душевой доход ниже 2 долларов в день (с учетом паритета покупательной способности валют)⁹. Правда, отношение числа бедняков ко всему населению с 41% в 1990 г. уменьшилось до 36% в 1997 г. Но это лишь соответствует уровню 1980 г. (35%)¹⁰. Заметное сокращение числа и доли бедняков в населении одних стран (в частности, Бразилии и Чили) перекрывается ростом в других странах (Мексике, Венесуэле). В целом в Латинской Америке усиливается социальная дифференциация и даже происходит эрозия гражданского общества. Сдают свои позиции профсоюзы. Сокращается и размывается средний класс. И в то же время разрастается неформальный сектор экономики. В крупнейших городах на него приходится подавляющее большинство вновь появляющихся рабочих мест. А за ним неотступно следует и откровенно черный бизнес со своей спутницей преступностью. Либерализация финансовых рынков способствовала увеличению масштабов обращения «легких» денег, что открыло новые возможности для коррупции и жульничества. Вместе с тем растет и число преступлений против личности, включая убийства и грабежи. Перед Латинской Америкой разверзлась та же зловещая перспектива, что стоит перед Россией, перспектива полного распада социальной ткани общества. Разумеется, это несет в себе угрозу и системе политической демократии в латиноамериканских странах.

В конце 1998 - середине 1999 г. в ряде стран Латинской Америки имел место спад деловой активности. Примечательно, что он затронул и Чили, страну, которая долгое время считалась своего рода образцовой в смысле проведения неолиберальных преобразований в экономике. Правда, с конца 1999 г. там, как и в других странах Латинской Америки, наметился новый подъем. Но никто не уверен в том, что он будет быстрым и продолжительным.

Возникшие в конце 90-х гг. экономические трудности в Латинской Америке часто объясняют как теплым течением Эль-Ниньо, вызвавшим атмосферные циклоны, которые нанесли большой урон экономике региона, так и азиатским кризисом. Разумеется, эти факторы повлияли на развитие стран континента. Вследствие азиатского кризиса Латинская Америка в 1998 г. недосчиталась 1,3 процентных пункта прироста совокупного ВВП¹¹. Но можно ли сводить причины возникших трудностей только к влиянию природных явлений и финансовых потрясений в Азии?

В действительности уязвимость латиноамериканской индустриальной экономики перед лицом мирового рынка порождена технологическим отставанием континента от наиболее развитых стран Запада. Неолиберальные реформы 90-х гг. не способствовали укреплению технологического, инновационного потенциала Латинской Америки. Да и сама нынешняя экономика непосредственно не требует его развития. Основная причина такого положения дел сохраняющийся низкий уровень заработной платы, что делает заботы об инновациях со стороны предпринимателей попросту излишними, а также низкий уровень образования большинства трудящихся, во многом связанный с массовой бедностью.

По уровню образования экономически активного населения в возрасте от 25 до 59 лет даже сравнительно благополучные страны Латинской Америки существенно уступают постиндустриальным странам Западной Европы и Северной Америки. В Аргентине (район Большого Буэнос-Айреса) этот показатель в 1997 г. был равен 10 годам, в Бразилии (1996) - 6,6 года в городах и 3,0 года - в деревне, в Чили (1996) - соответственно 10,4 и 6,3 года, в Уругвае (1997) - 8,9 в городах, в Венесуэле в том же году - 8,4 года по стране в целом¹². В то же время, как известно, в развитых странах Запада взрослые трудоспособные граждане за пределами обычного студенческого возраста имеют за плечами 12 - 14 лет учебы в различных учебных заведениях. Кроме того, нужно учесть, что в ряде стран Латинской Америки, прежде всего в крупнейшей из них, Бразилии (несмотря на ядерную энергетику, аэрокосмическую промышленность и информационные сети), сохраняется огромная масса неграмотного населения. В 1996 г. 14,7% всех жителей этой огромной страны старше 15 лет были неграмотными; в северо-восточных штатах неграмотные составляли 28,7% взрослого населения¹³. Латинская Америка до сих пор не смогла разорвать порочный круг «бедность неграмотность бедность», когда бедность не позволяет людям получить нужное образование, а это, в свою очередь, обрекает их на бедность. Между тем, если бы в Латинской Америке средний уровень образования населения увеличился на один год, ежегодные темпы роста ВВП могли бы возрасти, начиная с 2002 года, до 6% в год и до 6,5% - с 2006 года¹⁴. Недаром принципиальная роль образования в судьбе континента была отмечена в Итоговой декларации Рио-де-Жанейро, принятой по итогам встречи на высшем уровне 48 глав государств и правительств стран ЕС, Латинской Америки и Карибского бассейна 28 29 июня 1999 г. Как гласил 55-й пункт декларации, «сегодня нет лучшего объекта инвестирования, чем развитие человеческих ресурсов, которое является как обязательным условием социальной справедливости, так и требованием экономического развития в долгосрочном плане»¹⁵. Вероятно, не случайно и то, что именно в Чили, где, как казалось до самого последнего времени, правильность неолиберального курса подтверждалась на практике, были достигнуты заметные успехи в области образования. В первую очередь благодаря им удалось добиться снижения бедности в стране. Правда, в Чили до сих пор не хватает специалистов и квалифицированных работников, что сдерживает технологическое обновление промышленности и экономики в целом.

Противоречивость, неоднозначность результатов неолиберальных реформ в Латинской Америке, как и тот факт, что они не позволили в полной мере использовать имеющийся потенциал для развития континента, в первую очередь связаны с тем, что сами по себе эти реформы не выходили за пределы индустриализма. Между тем сегодня в латиноамериканских странах все настойчивее звучат требования изменить курс, взятый на рубеже 80 90-х гг., активизируется поиск левоцентристской альтернативы неолиберализму. Сможет ли, однако, искомая альтернатива решить острые проблемы Латинской Америки, станет ясно уже в ближайшее время.



Индустриальный взлет и кризис в Восточной Азии



До азиатского финансового кризиса 1997 1998 гг. стремительная индустриализация НИСов Восточной и Юго-Восточной Азии представлялась, как и послевоенное развитие Японии, примером успешной догоняющей модернизации. Именно это обстоятельство позволяет рассматривать НИСы Азии как единую группу стран, несмотря на серьезные различия между ними в культуре и традициях, размерах территории и достигнутом уровне развития, в социальноэкономической структуре и этническом составе населения, конкретных методах стимулирования форсированного роста.

Ведущую роль в процессе индустриализации этих стран играло государство, возглавлявшееся социально ответственными, патриотически настроенными элитами, которые прекрасно осознавали необходимость ускоренной модернизации для сохранения своей независимости в обстановке «холодной войны», соперничества между СССР, Китаем и США в Азии и острых внутренних проблем. Огромное влияние на политический выбор правящих кругов в пользу форсированного развития, безусловно, оказал пример Японии. Данный выбор подкреплялся существованием авторитарных политических режимов («авторитаризм развития»), которые создавали политические и институциональные условия для экономической модернизации.

Другое обстоятельство, позволяющее объединить все азиатские НИСы в одну группу, экспортная ориентация их экономики при изначальной узости внутреннего рынка. Поступления от экспорта позволяли осуществлять крупные инвестиции, чтобы осваивать производство технически все более сложных товаров и поддерживать дальнейшую экспортную экспансию.

Быстрый экономический рост в Восточной и Юго-Восточной Азии сопровождался уменьшением бедности основной массы населения и снижением социального неравенства. В этом проявились как влияние традиций социального патернализма и общинности («фирма одна семья»), так и готовность политической и деловой элиты жертвовать текущими выгодами ради достижения стратегических успехов в будущем.

В то же время, отмечая достижения индустриальной модернизации в Азии, необходимо иметь в виду, что они стали возможными отчасти благодаря своеобразной ситуации, сложившейся в 70 - 80-е гг. в странах Западной Европы и Северной Америки, а в некоторой степени и в Японии, когда их фордистско-кейнсианская экономика достигла своих пределов и обозначился кризис массового производства массового потребления. Как раз тогда НИСы Азии освоили выпуск недорогих качественных товаров, которые легко находили своего покупателя на западных рынках. Экспортная экспансия «тигров» позволила им одновременно увеличивать и внутреннее потребление, и объем производственных инвестиций. Следуя опыту Японии, государство в НИСах с помощью как экономических, так и административных рычагов активно поощряло сбережения и накопление капиталов. При этом оно вплоть до начала 90-х гг. жестко контролировало финансовые рынки.

Результатом экономической политики, стимулировавшей капиталовложения в производство и развитие инфраструктуры, стал стремительный рост доли накопления в ВВП - с 10 - 12% в 60 70-е гг. до 35 - 40% в конце 80 - середине 90-х гг.¹⁶ Интересно, что прямые иностранные инвестиции, вопреки распространенному мнению, сыграли относительно скромную роль в том инвестиционном буме, который наблюдался в Восточной и Юго-Восточной Азии в 70 - 90-е гг. Даже в Сингапуре, которому принадлежал своеобразный рекорд по доле прямых иностранных капиталовложений во внутренних инвестициях, в 1986 1991 гг. они составили 29,4% всех прямых капиталов, вложенных в экономику страны. В других НИСах этот показатель был значительно ниже¹⁷.

Очевидно, что высокий уровень сбережений и накопления сдерживал рост потребления относительно динамики ВВП. Разумеется, общественное и частное потребление за годы индустриализации заметно увеличилось в странах региона, но увеличилось в меньшей степени, чем вырос сам ВВП. Вместе с тем в первой половине 90-х гг. по сравнению со второй половиной 80-х в восточноазиатских экономиках снизилась эффективность прямых капиталовложений¹⁸. В структуре экономики и общества возникли серьезные диспропорции. По существу, в Восточной и Юго-Восточной Азии сформировались два сектора хозяйства: сектор, ориентированный на экспорт, пользовавшийся покровительством государства и вниманием со стороны ТНК, который успешно заимствовал за границей новые технологии, и тот, что был связан преимущественно с внутренним рынком, не отличаясь при этом высоким уровнем производства и управления. Такое положение было особенно характерно для НИСов второго поколения Малайзии, Таиланда, Индонезии¹⁹. Впрочем, и в Южной Корее «чоболи», крупные конгломераты, создававшиеся под присмотром государства еще в 60-е гг. и постепенно превратившиеся в финансово-промышленные группы, были очень слабо связаны с малыми и средними фирмами в отличие от японских «керецу», имевших разветвленную сеть мелких фирм подрядчиков и субподрядчиков, которые работали по их заказам и таким образом включались в финансово-экономические и технологические цепочки промышленных империй.

Очевидно, что существование второго, «внутреннего» сектора хозяйства и соответствующих ему социальных групп придавало восточноазиатской модернизации поверхностный характер, грозило возникновением социальной напряженности из-за недовольства части общества, которая чувствовала себя обделенной. Эта напряженность проявилась, в частности, в событиях 1998 г. в Индонезии (массовые демонстрации в городах против режима Сухарто) и в Малайзии (конфликт между премьер-министром Махатхиром и его заместителем Анваром Ибрагимом, вылившийся в выступления против политики авторитарной модернизации).

До поры до времени накапливавшиеся диспропорции уравновешивались экспортной экспансией НИСов. Однако уже в первой половине 90-х гг. эффективность экспорта из стран Восточной и Юго-Восточной Азии упала. И одновременно начал расти их импорт: импортировались и предметы потребления, и оборудование, чтобы развивать инфраструктуру и продолжать ориентированную на экспорт индустриализацию. В результате в Корее, Малайзии, Филиппинах, Таиланде ухудшился внешнеторговый баланс, что усугубилось отрицательным сальдо по текущим операциям. При этом правительства НИСов приступили к либерализации экономики, порой поспешной и неподготовленной должным образом. В частности, был ослаблен контроль за финансовыми рынками и банковским сектором. Оборотной стороной такой либерализации явились строительный бум, ажиотажный спрос на недвижимость и резкое увеличение кредитов, полученных частным сектором, которые брались под будущий экономический рост и будущую экспортную экспансию. В течение 90-х гг. до середины 1997 г. банковские кредиты частному сектору в индустриальных странах Азии возрастали в среднем на 10% в год, т. е. быстрее, чем ВВП этих стран; ежегодное увеличение таких кредитов в 1990 1997 гг. составило в Малайзии 16%, в Таиланде, Индонезии и на Филиппинах 18%²⁰. Причем во внешней задолженности Малайзии, Индонезии, Таиланда и Южной Кореи была велика доля краткосрочных долгов со сроком погашения не более года, но предполагающих, как правило, выплату повышенных процентов. Так что азиатский финансовый кризис, поставивший на первый взгляд под сомнение всю модель развития «тигров», подспудно вызревал задолго до 2 июля 1997 г., когда был девальвирован таиландский бат, а затем «посыпались» кредитно-финансовые системы и других НИСов Азии и начался отток капиталов из региона.

На самом деле, если бы этого кризиса не было, его следовало бы выдумать. Он показал, что НИСы Азии исчерпали возможности для продолжения индустриального роста в условиях открытости своей экономики. Правда, по российским меркам кризис в Азии лишь небольшое недомогание (исключение Индонезия, где потрясения и потери от кризиса сопоставимы с российскими). Самый глубокий спад производства ВВП в 1998 г. имел место в Индонезии - 13,2%. В Таиланде ВВП сократился на 9,4%, в Малайзии - на 7,5%, в Корее - на 5,8%, в Гонконге на 5,1%. В 1999 г. он сменился подъемом: в Индонезии и Малайзии ВВП вырос на 2%, в Сингапуре на 5%, в Корее - на 8%²¹. Вновь стал возрастать и объем их экспорта (кроме Гонконга) в первую очередь как результат девальвации местных валют. На высоком уровне сохранилась и доля инвестиций в ВВП; несмотря на вызванное кризисом снижение, она составила в 1998 г. 22,7% в китайской провинции Тайвань, 24,3% - в Таиланде, 29% - в Корее, 30,2% - в Гонконге, 33,2% - в Малайзии, 34% - в Сингапуре. Лишь в Индонезии она упала до 18,5% и составила около 20% на Филиппинах, где, впрочем, никогда и не была особенно высокой²². После увеличения внешней задолженности в 1997 г. у Кореи, Таиланда и Малайзии уже в следующем году ее удалось сократить главным образом благодаря уменьшению заимствований «коротких» капиталов.

Улучшению ситуации в экономике НИСов в 1999 г., безусловно способствовали меры, принятые их правительствами. Так, в Сингапуре и Южной Корее началась реорганизация крупных компаний. Правда, в Сингапуре такая реорганизация была предпринята по собственной инициативе, а в Корее под давлением МВФ и зарубежных кредиторов в соответствии с их советами и пожеланиями.







В основном она свелась к распродаже акций «чоболей» и ликвидации некоторых входивших в их состав компаний. Иной характер носил ответ на кризис со стороны правительства Малайзии. Там, помимо реструктуризации ряда промышленных корпораций и банков, правительство Махатхира Мохамада вопреки рекомендациям МВФ усилило государственное регулирование в финансовой и банковской сфере. В сентябре 1998 г. оно снизило ставку рефинансирования, зафиксировало обменный курс ринггита к доллару (3,8 ринггита за 1 доллар), ввело ограничения на спекулятивные операции с ценными бумагами и валютой (купленные акции нельзя продать раньше чем через год). И уже к концу 1998 г. экономическая ситуация в стране начала улучшаться. Возрос экспорт товаров, увеличился внутренний спрос. В 1999 2000 гг. удалось закрепить положительные тенденции в социально-экономическом развитии Малайзии. Тем самым был нанесен колоссальный удар по позициям МВФ и практике монетаризма.

В какой степени, однако, принятые меры соответствуют постиндустриальным вызовам, с которыми столкнулись НИСы Азии в 90-е гг.? Очевидно, что, как и в случае с Латинской Америкой, это зависит от наукоемкости и технологичности экономики «тигров».

Долгое время страны Восточной и Юго-Восточной Азии, прежде всего НИСы первого поколения (Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Сингапур), следуя опыту Японии, умело использовали передовые технологии, заимствованные у стран Запада. Они успешно стимулировали внедрение достижений науки и техники частным бизнесом, одновременно покупая за границей лицензии и патенты, приглашая специалистов из США и Японии в качестве консультантов. Следует заметить, что в индустриальных странах Азии государственные меры по стимулированию технологических инноваций оказались гораздо эффективнее, чем в странах Латинской Америки. Правда, «тигры» второго поколения (Малайзия, Таиланд, Индонезия) по части освоения новых технологий отставали от Кореи, Тайваня, Сингапура и Гонконга. В частности, в Таиланде попытки государства заинтересовать частный бизнес в инновациях долго не приносили никаких результатов; ситуация стала меняться к лучшему лишь в начале 90-х гг. Бoльших успехов в области технологического развития добилась Малайзия. Как правило, условием для инвестирования зарубежных капиталов в малазийскую экономику объявлялась передача инвестором новой технологии принимающей стороне. Но в действительности технологические новшества часто сводились к отдельным, частным усовершенствованиям производства, а передаваемые технологии были новыми для Малайзии, но отнюдь не для Японии или США.

Однако даже простое копирование не очень новых иностранных технологий предполагает так или иначе развитие национальной системы образования.

В отличие от стран Латинской Америки, где система образования развивалась как бы вслед за индустриализацией, в НИСах Азии ее создание и расширение опережали развитие индустрии. Рост расходов на образование в этих странах превышал, как правило, темпы роста экономики. В частности, Южная Корея еще до начала своего индустриального бума ликвидировала неграмотность населения. В Сингапуре на протяжении тридцати лет, с 1960 по 1989 г., совокупные расходы на образование, государственные и частные, увеличивались в среднем на 11,4% в год быстрее, чем возрастал ВВП страны²³. Это помогало быстро переходить от одной ступени индустриализации к другой, осваивая все более сложные технологии. Менее скромные достижения в области образования имели место в НИСах второго поколения; однако и они поначалу оказались достаточными, чтобы совершить индустриальный прорыв.

Существенной чертой политики азиатских НИСов в области образования была его доступность. По степени вовлеченности (enrollment) молодежи в среднее и высшее образование азиатские НИСы значительно превосходили индустриальные страны Латинской Америки. Уже в середине 80-х гг. азиатские «тигры» первого поколения по уровню образования активного населения, в том числе по доле лиц с начальным, средним и специальным образованием, полностью соответствовали позднеиндустриальной стадии развития. Правда, при этом в рассматриваемых странах, за исключением Кореи, достижения в сфере высшего образования были не столь впечатляющими, как в области школьного и среднего профессионального образования. Например, в Сингапуре доля лиц с высшим образованием среди экономически активного населения в 1990 г. составила всего 7%, в Гонконге и на Тайване 6%. По этому показателю «тигры» первого поколения, не говоря уже о Малайзии и Таиланде, существенно уступали развитым странам Запада и Японии: в 1989 - 1990 гг. высшее образование в Японии имели 19% активного населения, в США - 26%²⁴. А ведь именно тогда, на рубеже 80 - 90-х гг., закладывались интеллектуальные предпосылки для технологических и экономических достижений или, наоборот, неудач конца 90-х.

Однако кроме формальных показателей количества студентов на тысячу человек населения или числа ученых в области точных и естественных наук для перехода к постиндустриальной экономике очень важны содержание учебных программ и методика обучения. Между тем система образования в НИСах Азии, в том числе и в преуспевшей по части высшего образования Корее, была ориентирована не столько на раскрытие творческого потенциала людей и подготовку специалистов, способных изобретать и делать открытия, сколько на то, чтобы формировать умение разбираться в технике и технологии, созданной другими, аккуратно повторять заданные действия и принимать решения в соответствии с заранее известными алгоритмами.

Но чтобы страна могла перейти от индустриальной экономики к обществу знаний и успешно конкурировать с другими странами в постиндустриальном мире, она должна обладать системой инноваций, научных исследований и технологических разработок, а главное творческим потенциалом ученых и инженеров. Последнее предполагает не только необходимые для творчества материальные условия, но и определенную культуру мышления, которая не может сформироваться по заказу или по требованию правительства.

Однако прошлые достижения ускоренной индустриализации могут породить иллюзию, будто те принципы политики развития, которые прекрасно работали в период индустриального взлета, обеспечат успех и на постиндустриальной стадии. Примером такого подхода к постиндустриализации можно считать деятельность правительства Малайзии по созданию Мультимедийного суперкоридора (МСК), гигантского технополиса размером 50 на 15 километров, который должен стать аналогом Силиконовой долины в Калифорнии центром разработок в области микроэлектроники и информатики. Выступая в июле 1999 г. на церемонии открытия Сайберджайи, научно-технической столицы страны, построенной в соответствии с проектом МСК, премьер-министр Махатхир Мохамад заявил: « наша промышленность по переработке пальмового масла по-прежнему продолжает занимать лидирующие позиции в мире. Эта традиция глобальной конкурентоспособности продолжилась в ходе нашей индустриализации, так что сегодня мы являемся крупнейшим в мире экспортером микрочипов. Она получит продолжение и в третьей фазе нашего развития, по мере того как мы используем возможности Информационной Эры»²⁵.

Безусловно, переход от экспорта пальмового масла к экспорту микрочипов огромное достижение. Но производство микрочипов можно было освоить благодаря умелому использованию импортированных технологий; а для того чтобы создавать и экспортировать интеллектуальный продукт и технологические разработки, нужно прежде всего обладать собственными научными разработками.

Между тем еще недавно, во второй половине 80-х гг., когда индустриализация в НИСах Азии была в самом разгаре, эти страны не обладали системой научных исследований и опытно-конструкторских разработок (НИОКР), которая бы соответствовала достигнутому ими уровню индустриализации. Так, в Сингапуре, который в то время по основным экономическим показателям на душу населения фактически вошел в группу развитых стран, в 1987 г. расходы на НИОКР составляли всего 0,9% ВНП, хотя в наиболее развитых странах Запада этот показатель составлял 2,0 - 2,7%. В Малайзии и Таиланде, которые приступили к ускоренной индустриальной модернизации позже, эти расходы были равны соответственно 0,1 (1989) и 0,2% (1987) ВНП. Лишь в Южной Корее в 1988 г. расходы на науку и технологические разработки составили 1,9% ВНП²⁶. Ко второй половине 90-х гг., т. е. накануне кризиса, такое положение дел почти не изменилось. В Малайзии доля расходов на НИОКР в ВВП составила в 1994 г. лишь 0,37%, в 1995-м - 0,34%, а в 1996-м - 0,22%. В Сингапуре этот показатель в 1995 г. Поднялся всего до 1,13% ВВП²⁷. Правда, в 1998 г., несмотря на кризис, он возрос до 1,68% ВВП²⁸ увеличение, которое, несомненно, свидетельствует о верной стратегии, выбранной в ответ на возникшие трудности.

Тем не менее само по себе увеличение расходов на НИОКР, рост числа ученых и инженеров лишь необходимое, но еще недостаточное условие, чтобы страна могла перейти к постиндустриальному развитию. Оно вполне может представлять собой инерцию индустриальной модернизации. Основанием для такого утверждения является опыт Южной Кореи и Японии, которые расходовали на научные исследования и технологические разработки по отношению к ВВП (ВНП) больше, чем высокоразвитые страны Запада. В Корее эти расходы в 1995 1997 гг. были равны примерно 3% ВНП (2,9% в 1997 г.)²⁹. Приблизительно столько же они составляли в Японии. Но ни Корея, ни Япония не смогли поддержать свою экспортную экспансию, предложив мировому рынку товары, услуги и научно-технические разработки на основе принципиально новых идей и технологий. Следовательно, проблема заключается не только в величине расходов на науку и новые технологии, но и в самой организации НИОКР, характере связей между научными исследованиями и производством готовых изделий, роли специалистов и их способности к творчеству. Что же касается японских «керецу» и корейских «чоболей» с их крупными исследовательскими центрами, то они фактически распространили принципы организации и управления индустриальным производством на сферу НИОКР (как известно, нечто подобное имело место и в многочисленных советских «НИИЧАВО» со всеми вытекающими отсюда печальными результатами). Как заметил П. Дракер, менеджеры и хозяева «чоболей» «обращались со своими работниками, как с крепостными, если еще не хуже. Они не позволяли никому из профессионалов, пусть и хорошо образованных, принимать какие-либо важные решения»³⁰. Наряду с недостаточно развитыми национальными традициями фундаментальных исследований и характером системы образования это предопределило стратегическую неудачу системы НИОКР в Южной Корее. В той же плоскости нужно рассматривать истоки и японских проблем. По мнению Дракера, они лежат в присущем японской бюрократии и японским предпринимателям стремлении прежде всего поддерживать устойчивые социальные связи в фирме, сохранять корпоративизм, не допускать «возмущения спокойствия»³¹. Но инновационные прорывы предполагают как раз постоянную смену социальных связей и умение «возмущать спокойствие».

А такое умение связано как с культурными традициями, так и с воспитанием, системой образования, в первую очередь начального и среднего. По существу, народам стран Восточной и Юго-Восточной Азии предстоит решить задачу исторической важности: найти оптимальное соотношение между своими традициями общинности и солидарности, которые помогают поддерживать столь необходимую в переходный период стабильность, и индивидуализацией, стремлением человека к самовыражению, без чего невозможна творческая деятельность. От того, смогут ли они решить эту задачу, зависит, совершат ли они прорыв в постиндустриальную эру или превратятся в индустриальную периферию подобно странам Латинской Америки и России. Вместе с тем в жизни восточноазиатских стран появляются признаки того, что они могут, при определенных условиях, перейти к постиндустриальному типу развития. Видимо, стоит обратить внимание на тот факт, что хотя в 90-е гг. школьники из нескольких азиатских государств, прежде всего Японии, Кореи, Китая, добивались успехов на международных олимпиадах по математике и естественным наукам, именно ученики сингапурских школ наиболее успешно справлялись с задачами, которые предполагают способность к творчеству и проявлению инициативы³². А это как раз те качества, которые соответствуют эпохе становления общества, основанного на знании. Следовательно, нельзя исключить нового «азиатского чуда», теперь уже постиндустриальной эры, хотя вряд ли оно свершится столь же быстро, как «чудо» индустриализации 70 80-х гг. И главную роль в нем, скорее всего, сыграют великие цивилизации Индии и Китая цивилизации, не ограниченные географическими и политическими границами своих стран. Впрочем, исследование такой перспективы далеко выходит за рамки темы данной статьи.



Вместо заключения: выводы для России



Финансово-экономические бури, разразившиеся в 90-е гг. над Латинской Америкой и Восточной Азией, выявили то обстоятельство, что на фоне становления постиндустриального общества в наиболее развитых странах Запада как неолиберальная, так и этатистская, государственническая модель индустриальной модернизации не соответствуют вызовам времени. Это необходимо иметь в виду, рассуждая о выборе социально-экономического курса для России. События 90-х гг. показали, что сегодня выбор состоит не между неолиберализмом и этатизмом, а между индустриализмом и развитием постиндустриальных тенденций.

Между тем, учитывая огромные возможности расширения внутреннего рынка, нельзя исключить быстрого роста ВВП в России в ближайшие 10 - 12 лет, хотя на самом деле такой сценарий является маловероятным. Однако позволит ли такой рост хотя бы заложить предпосылки для дальнейшего постиндустриального развития России? Не окажется ли он простым увеличением объемов производства морально устаревших товаров и услуг?

В то же время нужно ясно понимать, что сейчас Россия объективно не может войти в постиндустриальную эпоху в положительном смысле. Решение этой задачи несовместимо с существованием голодных учителей и беспризорных детей, которые не умеют читать и писать. Необходимо в первую очередь остановить разворовывание страны государством и чиновничье-мафиозными кланами, справиться с наиболее вопиющими социально-экономическими проблемами, решить которые, как видно на примере и Запада, и азиатских НИСов, можно еще в рамках индустриальной системы. Следовательно, основной стратегической задачей России на ближайшие 20 - 30 лет является завершение индустриализации и складывание позднеиндустриального, «осоциалистиченного» капитализма, который только и создает предпосылки для экономики, основанной на знании и творчестве. Для этого должно быть сильное государство с сильной, авторитетной судебной системой. Но нынешние правящие круги России не заинтересованы в таком государстве, как и не заинтересованы в нем огромные массы народа, больше всего опасающиеся, что им придется как следует работать, но надеющиеся то на дарующего волю «царя-мужика», коего олицетворял Ельцин, то на новоявленного «спасателя Отечества» Путина. На самом деле в России хотя и есть социальные субъекты догоняющей позднеиндустриальной модернизации, подобной той, что осуществили страны Восточной и Юго-Восточной Азии, они очень слабы, и у них почти нет никаких шансов прийти к власти в рамках существующей политической системы. Значит, наиболее вероятным (хотя пока еще и отнюдь не неизбежным) вариантом развития России представляется продолжающаяся деградация общества в условиях всеобъемлющего и постоянно воспроизводящегося системного кризиса. Эта деградация приведет, скорее всего, к распаду и гибели России со всеми вытекающими отсюда страшными последствиями для самой России и многих других стран.

А пока Россия бьется в тисках цивилизационного кризиса, по телевидению Сингапура рекламируют компакт-диски с записями произведений русских композиторов. Так неужели был прав Мао Цзэдун, когда говорил, что ветер с Востока преобладает над ветром с Запада?

---

---

Модернизация и глобализация



В.Г. Федотова<sup>*

*</sup> - Валентина Гавриловна Федотова - доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник Института философии РАН.



Переходный период



Современный мир находится в ситуации, которую можно уподобить состоянию средневековой Европы при ее переходе в современность. Сходство состоит в том, что люди и там, и здесь оказались в радикально меняющемся мире. С позиций сегодняшнего дня можно указать направленность изменений Европы позднего Cредневековья и признать их неизбежными. Но средневековый человек был растерян перед безвозвратно уходящим прошлым, разрушаемым настоящим и неясным будущим. Люди действительно похожи сейчас и не только в нашей стране, как поначалу казалось, но и в мире, на человека Средневековья, который попал в обстоятельства коренной социальной трансформации. Он еще не знал ее направленности, ибо переход к чему-то определенному мог не произойти. Он оказался в разрушенном обществе и мог думать, что ему так всегда придется жить. Он мог мечтать о том, чтобы вернуться назад, и он мог предполагать, что «так жить нельзя» и что общество придет в новое, приемлемое или даже лучшее состояние. Попытка вжиться в мир средневекового человека в период перехода к Новому времени, осуществленная многими исследователями, приводила их к сопереживанию людям, которым приходилось видеть прежде всего трагические разрушения. При ретроспективном анализе выясняется также, что судьба современного Запада вовсе не была гарантирована Европе. Источники того времени показывают, что, хотя переход из одного состояния в другое не был мгновенным, он был слишком радикальным, переворачивал мышление, ценности, убеждения, менял картину мира девитализировал ее, делал ее механической, а людей атомарными. Это был великий переход, он сформировал Запад в его современном виде и открыл новый путь для человечества. Но повсюду этот путь сопровождался жертвами. Средневековых людей подстерегало множество опасностей и соблазнов. В блестящем исследовании начал западной модернизации Л. М. Косырева писала: «Известно, что в любую переходную эпоху рядом с конструктивным началом всегда существует разрушительное нигилистическое. Таковыми мировоззрениями в XVI XVII вв. (даже на столь позднем этапе. В.Ф.) являлись, например, скептицизм и аристипповский гедонизм (с его «все дозволено», «лови миг наслаждения»). Последний был помехой на пути конструирования нового типа субъективности, ибо формировал «плывущее» фрагментарное сознание, безответственность, был принципиально чужд идеалу последовательности и твердости, выдвигавшемуся реформационными учениями. Аристипповский гедонизм XVI XVII вв. дал мало конструктивного, отвергая «старую» (средневековую) деятельность «по привычке», жизнь в привычном русле, он также санкционировал жизнь «по течению», но уже подчиненную не диктату внешних социальных требований и «приличий», а прихотям собственных эгоистических желаний человека»¹.

Таким образом, эволюция Запада в направлении к современности была результатом стечения обстоятельств, последовательного воздействия Ренессанса, Реформации и Просвещения, победы их принципов, которая могла и не состояться. Этот опыт учит нас ни о чем не говорить как о неизбежном и относиться к будущему как содержащему множество вариантов развития.



Глобализация



Сегодня, с одной стороны, развивается процесс модернизации отдельных незападных обществ, стремящихся перенять западные институты и достичь западного уровня производительности и жизни, а с другой процесс глобализации. Термин «глобализация» возник, когда нужно было характеризовать начинающийся распад Вестфальской системы наций-государств под влиянием транснациональных экономических и информационных связей. Сам процесс глобализации более стар и характеризуется усилением единства человечества. Подчеркнем, что глобализация это не нечто желательное, а совершенно реальный процесс, новейшие тенденции которого являются продолжением более старых прогресса, модернизации, становления всемирной цивилизации и пр.

Постиндустриальные страны получают огромное преимущество в этом процессе, отрываясь от остального мира. Как показано в докладе ООН за 1999 г. «Глобализация с человеческим лицом», контраст между развитыми и развивающимися странами усиливается, рост «четвертого» мира становится чрезвычайным. Разрыв в доходах между пятью богатейшими и пятью беднейшими странами составлял 30:1 в 1960 г., 60:1 в 1990 г., 74:1 в 1997 г. В конце ХХ в. на 20% мирового населения богатейших стран приходилось 86% мирового валового продукта, а на низшую пятую часть - лишь 1%².

Поскольку экономический прогресс определяется инновациями, богатеют богатые страны. Глобализация сузила национальные возможности влиять на экономику. Этот вызов поставил под вопрос возможности построения социального государства в развивающихся странах. Только десять незападных стран Китай, Япония, Индия, Бразилия, Турция, Польша и некоторые другие считаются сегодня вошедшими в глобальную экономику. Среди них нет России. В нее нельзя войти, имея главным образом сырье или продукты его первичной индустриальной переработки.

Приходится сразу признать, что чрезвычайный отрыв постиндустриальных стран от остального мира, с одной стороны, характеризует их преимущества, но, с другой, не позволяет им быть спокойными в отношении терроризма и криминализации, наркотиков, ВИЧ-инфекции, экологических проблем в мире, люмпенизации части своего населения и растущего притока иммигрантов (вынужденных покидать привычные места из-за неразвитости экономики, эпидемий и войн), социального неравенства в мире и в своих странах, коренной перестройки собственных обществ, исламского радикализма и неудач в реформировании посткоммунистических стран. Отрыв постиндустриальных стран от других и будущая расколотость их собственных обществ, где значимость высокоинтеллектуального труда выдающихся инноваторов и теоретиков сделает «избыточным» для производства (правда, не для потребления) остальное население, создает для них немалые опасности. Среди них анархия и хаос. Кроме того, высокая развитость Запада не явилась препятствием для бомбардировки Косово (сегодня признанной на Западе ошибочной) и не устраняет прочих ошибок, связанных с «высокомерием силы» и попытками принуждения к соблюдению прав человека, международному порядку или миру. Растет сопротивление глобализации со стороны тех, чей культурный код не позволяет принять индивидуализм и противопоставляет глобализации свои формы солидарности на не удовлетворяющих Запад, и прежде всего США, условиях.

В плане будущего предпочтительнее быть ни гиперглобалистами или скептиками, а трансформационалистами, если следовать типологии Д. Хелда и его соавторов³, т. е. признать переходный характер эпохи. Желательно заранее признать возможную нелинейность социальных процессов, не исключающую внезапный слом тенденций в точках бифуркации, настроиться на сценарный лад. Сошлемся на позднего И. Валлерстайна, который выражает опасение относительно устойчивости любого тренда в переходную эпоху⁴. Переходность не означает, что люди просто пока не понимают ситуацию, а означает прежде всего то, что ситуация может измениться, что она нелинейна, всегда чревата какими-то новыми возможностями. И это надо иметь в виду в дискуссиях о глобализации.

В сущности, появление неких универсальных исторических единиц имело место всегда, а не только в связи с процессами, которые сегодня стали называть глобализацией. И капитализм, и Вестфальская система, которая сделала национальное государство мировым институтом, и Филадельфийская система, которая сделала демократию мировым институтом, это все вехи на пути глобализации, установления общности человечества. Но ключевые точки свободная торговля, революции в технике, информатизация, чрезвычайное снижение таможенных барьеров (60% до Второй мировой войны, сейчас - 5-6%), потеря национальной валютой своего «патриотизма», победа капитала над национальными интересами. Если сталь в Череповце плавится плохо, туда придут турецкие или китайские заводы. Распад коммунизма был еще одним шагом по пути глобализации, вследствие которого исчезли закрытые для капитала и информации зоны. Однако возникший здесь капитализм совершенно не похож на западный. Как показал М. Вебер, западный капитализм отличается от незападного в странах, где капитал может приобретаться на основе грабежа, войны, обмана и пр., тем, что он основан на труде и этике предпринимательства. Отделение западного капитализма, основанного на труде и морали, от незападного составляет суть модернизационных идей М. Вебера. Он отмечает: «Повсеместное господство абсолютной беззастенчивости и своекорыстия в деле добывания денег было специфической характерной чертой именно тех стран, которые по своему буржуазно-капиталистическому развитию являются «отсталыми» по западноевропейским масштабам»⁵. Капиталистическая модернизация создает отлаженный спрос, производство не только ради насущных потребностей, но и ради самого производства. Экономический мотив при капитализме становится самоцелью, приходя в противоречие с традиционным стилем мышления. М. Вебер пишет: «...человек по своей природе не склонен зарабатывать деньги, все больше и больше денег, он хочет просто жить, жить так, как он привык, и зарабатывать столько, сколько необходимо для такой жизни. Повсюду, где современный капитализм пытался повысить «производительность» труда путем увеличения его интенсивности, он наталкивался на этот лейтмотив докапиталистического отношения к труду, за которым скрывалось необычайно упорное сопротивление, на это сопротивление капитализм продолжает наталкиваться по сей день, и тем сильнее, чем более отсталыми (с капиталистической точки зрения) являются рабочие, с которыми ему приходится иметь дело»⁶.

В процессе становления современного Запада создавались прежде всего политические и культурные условия, которые закрепляли трудовую мотивацию, берущую начало в протестантской этике автономного индивида с его ответственной свободой, и государство, находящееся под контролем гражданского общества. Но вместе с тем ослабла цивилизующая миссия капитала, его ответственность за создание цивилизованной социальной субстанции капиталистических обществ всего мира. Эта задача стала непосильной для Запада. Поэтому когда в посткоммунистический период многие в России удивлялись, что при номинальном провозглашении модели «догоняющей» модернизации идут противоположно направленные процессы и Запад принимает упрощенное виґдение нашей реальности как противостояния коммунистов и демократов, мы не понимали, что Запад интересуется только глобализацией капитала, но вовсе не тем, чтобы способствовать созданию в России цивилизованной социальной субстанции. Прозелитический экспорт демократии (остатки Филадельфийской системы) не выражался в чем-либо реально осязаемом. Охватив целый посткоммунистический регион, капитализм в нем оказался целиком основанным на локальных традициях и творении множества диких, криминальных и квазикапиталистических форм социальной субстанции. Поэтому удовлетворенные функционированием капитала в России не могут понять тех, кого удручает разложение российской социальной ткани. Запад не озаботился всерьез перспективами российской демократии, а всячески критикуемый недемократический Китай оказался в более выгодном экономическом положении из-за стабильности, создающей гарантии капиталу. В этом следует видеть не «заговор» Запада против посткоммунистических стран, и в частности России, а стремление обеспечить условия собственного существования. При таких обстоятельствах могут быть предложены разные отечественные проекты развития России и выхода из кризиса, но вместе с тем остается опасность ее разложения и исчезновения с лица Земли.









«Догоняющеe» развитие в условиях постиндустриализма и глобализации



Возникновение дикого капитализма в России 90-х гг. приводит к мысли, что при коммунизме Россия в большей степени следовала «догоняющей» модели модернизации, чем в посткоммунистический период, но сегодня такая перспектива исчерпана. Оглядываясь на коммунизм, заметим, что нельзя оторвать собственную основу «реального социализма» от усилий войти с его помощью в развитый мир, нельзя отождествлять ее с местной идентичностью, не распознав в ней инструмент модернизации и вхождения в мировую систему.

Социализм как мировая система, втянувшая в себя многие народы, вместе с тем являлся локальной. Но именно так «устроен» и капитализм. Как показал А. Фурсов, капитализм тоже сочетает функции мировой системы с исторически конкретной локальностью своего западноевропейского и североатлантического существования и имеет в качестве центрального противоречие между субстанцией и функцией капитала⁷. То, что социализм образовывал всемирный центр, отличает его от опыта индустриализма на основе собственной идентичности Юго-Восточной Азии, который является более локальным. Вместе с тем необходимо осознать, что даже возврат к прежней социалистической системе сегодня не мог бы дать ответа на новый вызов истории переход Запада в постэкономическую, постиндустриальную, информационную, постсовременную стадию. С таким трудом осуществленная индустриализация сегодня была бы признаком отсталости, мобилизационная идеология показала бы свою исчерпанность люди устали, а потенциал инновационного развития было бы трудно реализовать из-за отсутствия средств. Поэтому коммунизм действительно оказался адекватен периоду индустриального развития, именно этому этапу модернизации.

Общей теоретической констатацией сегодняшнего дня является то, что коммунизм погиб из-за неспособности ответить на вызов постиндустриальной эпохи в связи с политической и информационной закрытостью, государственным информационным контролем и отсутствием рынка.







Однако снятие этих препон в посткоммунистический период не позволяет России ответить на вызов постиндустриального мира из-за экономической слабости и нанесенного ею удара по науке.

Если собственная индустриализация мыслилась как ответ на вызов индустриальной эпохи в полном соответствии с «догоняющей» моделью, то ответ на вызов постиндустриальной эпохи трактуется по-разному: в более оптимистическом варианте как обретение способности «догнать» постиндустриальные страны посредством поддержки инноваций, в менее оптимистическом как переход к позднему индустриализму, т. е. как использование «догоняющей» модели с целью достижения предшествующей фазы западного развития. «Догоняющая» модель, словно бумеранг, возвращается к нам, и это означает, что сегодня перспектив для стран, не успевших стать постиндустриальными, нет.

Отождествление индустриализма с модернизацией не совсем адекватно в анализе опыта Юго-Восточной Азии: он действительно соответствует парадигме позднего индустриализма, но построенного в обход современности на основе собственной идентичности, по модели японских социологов, отвергших предшествующий либерализм периода американской оккупации. Это особое свойство умение использовать сохраненную идентичность и мешавшие развитию традиции (коллективность, религиозность) в интересах развития делает более убедительной точку зрения, что рассмотренный процесс выходит за пределы модернизационной теории (хотя не за пределы индустриализма). И корни неустойчивости японского успеха не столько в индустриализме, сколько опять же в неадекватной социальной субстанции, попытке модернизироваться, игнорируя социальную модернизацию.

Противоречия между функционированием капитала и порожденной им социальной субстанцией при разных формах развития различны. Там, где капитал функционировал, не затрагивая социальных субстанций, происходила колонизация. При вестернизации функция капитала сохранялась и происходило вмешательство в культуру, остальные сферы практически оставались неизменными. «Догоняющая» модернизация была направлена на то, чтобы обеспечить капиталу адекватность всех субстанций, т. е. достичь институционального сходства с западными капиталистическими обществами, вырваться из незападного капитализма. Развитие на основе собственной идентичности, наблюдаемое в Юго-Восточной Азии, сохраняет культуру, вносит изменения в другие сферы для обеспечения активности капитала, но вместе с тем сохраняет неадекватную (немодернизированную) социальную субстанцию.

И, наконец, глобализация капитала делает его безразличным ко всем социальным субстанциям незападных обществ, останавливает Запад в попытках принять участие в определении их судьбы и предоставляет этим обществам самим решать, куда и как им идти. Функции капитала в России будут такими же, как и во всем мире. Это неизбежно. Но нам выбирать, что произойдет с ее субстанциями и с ней самой, и этот выбор сегодня очень ограничен.

В настоящее время универсальные формы легитимации модернизации отсутствуют. Рационально-научная легитимация модернизации состояла в том, чтобы воспринять некоторые образцы развития в качестве норм, моделей развития. «Догнать» можно было только в том случае, если модель развития, его образец были известны. Модернизационные теории это теории развития на основе смены идентичности.

Процесс модернизации можно рассматривать как процесс создания институтов и отношений, ценностей и норм, который требует предваряющего изменения идентичности людей модернизирующегося общества и завершается сменой их идентичности. Подобная цель прямо и явно ставится в модернизационных теориях, а результат такого рода особенно хорошо просматривается при изучении персональной модернизации. Постановка задачи смены идентичности в модернизационных теориях это требование самоотождествления в тех новых рамках, которые соответствовали бы или, по крайней мере, не противоречили западным ценностям и социальным установлениям, которые предполагают, что китаец и русский в своих оценках и действиях руководствуются теми же нормами, что и американец. Модернизационные теории не являются единственными, объясняющими социальные трансформации. Пик их популярности пришелся на 60-е гг. ХХ в. период деколонизации, когда казалось, что прежние колониальные страны Азии, Африки и Латинской Америки, обретя свободу, смогут самостоятельно развиться по западному пути. Однако эти прогнозы не оправдались: несмотря на деколонизацию, модернизационные процессы проходили в форме вестернизации, заимствования поверхностных слоев западной потребительской культуры, объем разрушений традиционного и прежнего колониального порядка превосходил объем созидания нового. Тогда на смену модернизационным идеям в теории и в практике пришли социалистические, ориентировавшие постколониальные народы на социалистическое развитие с опорой на опыт СССР. Наряду с ними и после них получили популярность постмодернизационные теории, объясняющие социальные трансформации. Казалось, модернизационные теории ушли в прошлое. Но они были реанимированы в странах бывшего коммунистического блока, где вновь была провозглашена «догоняющая» модель модернизации. Одной из главных трудностей ее реализации явилась неясность того, какой стадии развития Запада пытается достичь огромный регион в своем «догоняющем» движении. Сказалась как непомерная идеализация Запада после долгих лет его огульной критики, так и теоретическая неясность относительно этапов его развития.

С экономической точки зрения модернизация это переход к капитализму западного типа, обеспечение функций капитала и создание адекватной ему социальной и политической среды. Поскольку функции капитала могут реализовываться и до капитализма, и вне его, западная модернизация состояла в том, чтобы сделать общество, политику, культуру адекватными капиталистическому предпринимательству, т. е. она не сводилась к экономической модернизации.

С культурологической точки зрения отношение незападного мира к западному есть центральная проблема модернизации, существующая независимо от того, прилагаются ли конкретные модернизационные усилия теми или иными обществами. Современность выступает при этом как проблематизация детрадицинализации⁸. В ходе последней может происходить как образование новых свойств, установлений и начал жизни, так и разрушение всех прежних начал. Эта проблема стоит перед каждым модернизирующимся обществом и человеком, проходящим через индивидуальную модернизацию, и не каждое из них, и не каждый персонально может превратить детрадицинализацию в созидательный процесс. Как видим, у России нет шанса войти в будущем в постиндустриальную фазу, нет у нее и возможности отказаться от «догоняющей», но неспособной «догнать» модернизации. Какова же перспектива? Необходимо указать на множественность вариантов соотношения модернизационных, постмодернизационных (постиндустриальных) процессов и даже множественность возможных форм глобализации. Данные модели и дополняющие их формы развитие посредством государственных рычагов; усовершенствованная модернизация, соединяющая партикуляризм и универсализм; постколониальное (зависимое) развитие; поиск особенных путей⁹ вступят в противоречие друг с другом, но вместе с тем будут сосуществовать или даже дополнять друг друга. Глобализация на макроуровне, не обеспечивающая цивилизованной субстанции капитализма отдельных обществ, ведет к локализации развития и его путей в конкретных незападных странах при конечном стремлении войти в число чемпионов развития, т. е. в глобальную экономику.

Как уже отмечалось, сегодня Россия находится за пределами глобальной экономики. В нее входят лидеры мирового развития, сумевшие произвести технологически уникальный продукт на базе информационных, научных и основанных на знаниях инноваций. Потенциально у каждого общества есть шанс изобрести нечто, что будет высшим достижением человечества в данной области и выведет его в число монопольных производителей этого продукта. Но практически такая «прорывная» модернизация возможна при полной перестройке инфраструктуры, образования и пр. Стать участником глобальной экономики невозможно посредством имитации, но войти в нее можно, имея хотя бы одно уникальное достижение, в котором заинтересован мир (так вошел Таиланд со своими микрочипами). Таким образом, даже не будучи частью постиндустриального мира, можно войти в него, создав хотя бы один необычный инновационный продукт, конкурентоспособный на мировом рынке. Этот шанс стать чемпионом по одному виду спорта есть у многих, в том числе и у России.

---

---

---

Пути России в однополярном мире



М.Г. Делягин <sup>*

*</sup> - Михаил Геннадьевич Делягин - доктор экономических наук, директор Института проблем глобализации.





Одним из наиболее значимых проявлений информационной революции стало возникновение целого класса качественно новых технологий «метатехнологий», применение которых в принципе исключает возможность конкуренции с их разработчиками. К таким технологиям относятся все возможные реализации идеи сетевого компьютера (программное обеспечение которого открывает доступ к его информации через Интернет и позволяет перехватывать управление им), а также системы глобальной связи на компьютерной основе, многие технологии воздействия на общественное и индивидуальное сознание людей.

Возникновение метатехнологий делает разрыв между более и менее развитыми странами непреодолимым и исключает для последних возможность успеха в глобальной конкуренции. Это сопряжено также с изменением ключевых ресурсов развития. В информационном мире это уже не пространство с закрепленными в нем производствами, а ставшие мобильными интеллект и финансы. Соответственно созидательное освоение развивающихся стран развитыми при помощи прямых инвестиций стало все в большей мере уступать место разрушительному освоению путем изъятия финансовых и интеллектуальных ресурсов. В результате осмысления этих

новых реалий появились понятие «ловушки глобализации», обсуждавшееся на Всемирном экономическом форуме в Давосе, и теория «конченых стран», попавших в эту ловушку и навсегда потерявших ресурсы развития.

Для России проблемы выхода из такой ловушки усугубляются ее спецификой: высоким уровнем монополизации и региональной дифференциации¹ , а также суровым климатом. Несмотря на ироническое отношение к последнему тезису, в России хозяйственная деятельность ведется в самых холодных в мире условиях. С этим, в частности, связаны повышенная энергоемкость производства и стоимость рабочей силы. Соответственно такое производство и рабочая сила будут конкурентоспособны лишь при высокой сложности производства и труда. Поэтому Россия может выжить, только используя свой ум для решения сложных задач. Концентрация на простых задачах означает для нее гарантированную гибель.



«Гипофиз» человечества



За последние 30 лет Россия так и не смогла перейти от задач выживания к задачам развития. Время, когда еще можно успеть осмыслить и сконструировать модель этого перехода, истекает. Надо понять, какая Россия и для чего нужна миру, понять, какую потребность его лидеров мы удовлетворим лучше всех.

Ценность России для человечества не в богатстве ее недр, теряющем значение по мере развития информационных технологий. Залогом конкурентоспособности становится особость, а главным фактором рыночной эффективности культура. Ценность России сегодня больше заключается в оригинальном взгляде на мир, в нестандартном мироощущении, в интеллекте.

С учетом этого ее роль в мировом разделении труда быть «производителем умов», конвейером, выпускающим творцов и революционеров, мыслителей, способных к генерированию нового знания и принципиально новых идей. Однако не следует ждать, что значительная часть этих людей сможет найти себе применение в России. При этом, поскольку интеллект можно воспроизводить только при высоком уровне образования и соответственно благосостояния, мир будет заинтересован в нормализации жизни в России.

В условиях глобальной конкуренции, ожесточенность которой может только нарастать, положение «инкубатора умов» в мире будет крайне двойственным. Это предопределит болезненную раздвоенность сознания наших соотечественников и в этом смысле сохранение принципиальных черт нашей общественной психологии, не самых «комфортных» для ее носителей, но обусловливающих сохранение самобытности России, ее стратегического конкурентного преимущества.



Участие в наднациональном регулировании



Россия должна включиться в международные усилия по созданию системы наднационального регулирования наднациональных экономических процессов начиная с наиболее болезненной деятельности финансовых транснациональных корпораций. Как ни малы возможности России, она должна полностью использовать их для уменьшения потенциала международных финансовых спекуляций и их разрушительности.

В этом отношении весьма перспективны идеи японских специалистов об установлении контроля за спекулятивными капиталами (прежде всего хеджевыми фондами США) и возложении на МВФ ответственности за глобальную финансовую стабильность, а не только за состояние отдельных стран. Следует также всемерно поддерживать идеи бывшего министра финансов Германии Лафонтена о фиксировании максимально возможных колебаний евро, доллара и иены относительно друг друга подобно тому, как ранее в рамках механизма «валютной змеи» это делалось для европейских валют.

Представляется, что описанная специализация России в сочетании с ее участием в наднациональном регулировании позволит ей закрепить за собой новое прочное и достойное место в мире, взяв на себя выполнение уникальных и необходимых человечеству функций.

Таковы «технологический» и «функциональный» подходы к будущей модели развития России, но есть еще и региональный.



Трансъевразийская магистраль как инструмент изменения глобального конкурентного баланса



С одной стороны, попытки региональной постсоветской интеграции потерпели окончательный крах, с другой Россия не имеет перспектив при доминировании модели глобальной интеграции и соответственно глобальной, ничем не ограничиваемой и беспощадной к отстающим конкуренции, воплощаемой современными США. Поэтому она должна всячески отстаивать региональную интеграцию как противовес глобальной.

Однако и этот подход не является гарантированно безопасным. Находясь между двумя основными центрами региональной интеграции зоной евро и постепенно формирующейся в Юго-Восточной Азии зоной юаня Россия будет разорвана этими центрами, если не станет мостом между ними.

Для того чтобы стать таким мостом, чтобы выполнять роль катализатора трансъевразийской интеграции, Россия должна стимулировать реализацию всех интеграционных проектов, на первом этапе транспортных. Ключевой элемент реконструкция Транссиба и превращение его в основную магистраль скоростного транзитного сообщения между Европой и Азией, а точнее между Лондоном и Токио (с вероятным выходом также на китайские порты).

В самом деле, сегодня перед Россией стоят две взаимосвязанные задачи, ставшие категорическими императивами всего ее развития.

Массированное привлечение иностранных инвестиций основной инструмент необходимой модернизации экономики. При этом оно окажется ключевым средством решения второй важнейшей проблемы современного Российского государства сохранения его территориальной целостности.

Кризис повысил порог гарантированно защищенных инвестиционных проектов до уровня, когда они должны быть не просто крупными, но глобальными, выходящими за пределы экономики России и обеспечивающими ее встраивание в глобальную экономику. Это означает передачу под опосредованный, но тем не менее вполне реальный контроль стратегического инвестора не просто отдельного проекта или даже отдельных пространств, как это имеет место, например, при концессиях или СРП, но ключевых элементов российской экономики в целом.







Для того чтобы быть надежной и перспективной, такая привязка должна иметь обоюдный характер, т. е. жестко и однозначно обеспечивать зависимость благополучия инвестора от благополучия России. Это условие исключает из рассматриваемого перечня проектов американские планы «международного» освоения Сибири и Дальнего Востока как объективно ведущие к болезненному и разрушительному расчленению России и ее последующему уничтожению как субъекта мировой политики и экономики.

Создание трансъевразийской магистрали, при всей экзотичности этого проекта, несет его участникам достаточно серьезные и реальные выгоды, масштабы и долгосрочность которых вполне соответствуют масштабам и долгосрочности проекта.

Экономическая рентабельность для участников проекта очевидна: железнодорожные перевозки на большие расстояния не только значительно дешевле, но и быстрее морских (в рамках проекта TEAM российское МПС намерено к 2005 г. довести время транспортировки груза из Токио в Лондон до двух недель по сравнению с минимум четырьмя неделями при использовании морского пути). Кроме того, заказами на оборудование явно будет загружена не только российская промышленность, но и корпорации Японии и Европы.

Экономическая выгода для России также понятна: миллионы рабочих мест, оздоровление управляющих систем (не только корпораций, но и государства), возрождение целых отраслей промышленности и кардинальное увеличение внутреннего спроса, в том числе на инвестиции. При промедлении же неминуемое возникновение трансъевразийской транспортной магистрали в обход России означает ее вытеснение на периферию не только мировой транспортной системы, но и мировой интеграции.

Задолго до завершения проекта фактически с начала его официальной проработки Россия в рамках евразийской интеграции автоматически «запускает» постсоветскую реинтеграцию, спонтанно возвращаясь в число стран участниц мировой политики.

Для российского истэблишмента неприятно то, что проект потребует от России политических уступок. Ведь к настоящему времени почти вся система управления в стране сложилась в формах, уже на институциональном уровне почти исключающих возможность масштабной созидательной деятельности. Поэтому осуществление глобального инвестиционного проекта, естественно, требует иностранного вторжения в святая святых в систему управления государством.

Оправданием служит то, что, во-первых, такое вторжение приведет к качественному повышению эффективности российской системы управления как на государственном, так и на корпоративном уровне и, во-вторых, оно будет носить обоюдный характер, создавая не только постоянную зависимость России от решений развитых стран, но и обратную зависимость последних от решений, принимаемых Россией. А это качественно меняет суть дела.

Развитые страны Европы, взрывообразно расширяя пространство интеграции за счет России и Японии (а также Китая с учетом вероятного ответвления магистрали, чтобы лишить Японию монопольной возможности блокировать ее), укрепят и свою геоэкономическую устойчивость, в первую очередь по отношению к потенциальным деструктивным действиям США.

Данный подход позволяет сформулировать единственный реалистичный в краткосрочном плане ответ на вызов глобализации: не утопическое конструирование «мирового правительства», но стратегическое отступление от вырвавшихся из-под контроля новейших технологий к прогнозируемым и управляемым прямым инвестициям и на их основе временное ограничение международного перелива финансовых ресурсов.

Этот шаг даст предпринимающим его странам передышку для качественного улучшения государственного регулирования финансовых рынков и глубокой реструктуризации крупнейших корпораций, на необходимости чего вот уже несколько лет тщетно настаивает даже Всемирный банк.

Таким образом, уже начало работы над проектом глобальной транспортной магистрали само по себе создаст не только для его непосредственных участников, но и для всего геоэкономического пространства новую, значительно лучшую реальность. Ведь в условиях широкого распространения информационных технологий на принятие решений зачастую влияют не сами события, но сообщения о них так называемые информационные фантомы. Таким образом, евразийская магистраль начнет влиять на человечество и процессы глобальной конкуренции не тогда, когда она будет построена, но уже тогда, когда будет принято стратегическое решение о ее постройке.











Разрушительная альтернатива интеграции



Если реализацию проекта трансъевразийской интеграции по тем или иным причинам не удастся начать, Россия может попытаться преодолеть необратимое в обычных условиях отставание от остального мира с помощью исключительных мер с непредсказуемыми последствиями.

Речь идет прежде всего о глобальном торможении мирового технологического прогресса в результате разрушения (неизбежно временного, так как все силы развитых стран конечно же будут брошены на восстановление этого ключевого элемента мировой инфраструктуры) основной среды этого прогресса кибернетического пространства, сегодня ассоциирующегося с Интернетом.

В самом деле: если Россия не может догнать мировых лидеров из-за низких темпов развития, то она в принципе может попытаться выиграть время, необходимое ей для сокращения разрыва, затормозив или даже приостановив развитие лидеров. Смысл попытки «закрыть Америку» глобальное торможение мирового технологического прогресса, вызванное сжатием рынков высокотехнологичной продукции (это в основном развитые страны, доля США в которых очень велика). В этом случае устаревание «наследства СССР» кардинально замедлится, и Россия сможет поддержать свои позиции во внезапно замедлившейся технологической гонке в течение 5 10 лет и выиграть это время для нормализации систем госуправления, возрождения экономики и возобновления технологического прогресса.

Сегодня сама технологическая возможность такого замедления вызывает серьезные сомнения и как минимум нуждается в доказательствах.

Тем не менее представляется возможным и даже полезным приступить к разработке систем и принципов, позволяющих при необходимости обеспечить быстрое засорение мутирующими, малозаметными, «долгоживущими» и устойчивыми к воздействиям компьютерными вирусами мирового кибернетического пространства до уровня, надолго исключающего его регулярное использование.

Разработка таких систем создаст принципиально новый тип «оружия стратегического сдерживания», позволяющего его обладателям от доктрины «гарантированного взаимного уничтожения» перейти к доктрине «гарантированного безнаказанного уничтожения». Ведь его применение будет означать быстрое уничтожение значительной части экономического и военного потенциала наиболее развитых стран при сохранении в практически полной неприкосновенности потенциалов всех остальных, не зависящих непосредственно от состояния мировых компьютерных и коммуникационных систем.

Однако непредсказуемость этого процесса и возможность его быстрого выхода из-под контроля делает тотальную компьютерную войну крайне нежелательным инструментом, своего рода «стоп-краном» мирового развития.



Шкатулка Пандоры, или made in USSR



Однако наиболее выигрышным вариантом действий является не торможение прогресса с непредсказуемыми последствиями, а попытка «оседлать» мировой технологический прогресс, превратив его в ресурс повышения конкурентоспособности нашей страны.

Уже в настоящее время в России существует целая группа «закрывающих» технологий, названных так потому, что емкость открываемых ими новых рынков существенно меньше емкости рынков, «закрываемых» в результате вызываемого ими повышения производительности труда. Их использование сделает ненужными многие массовые производства и лишит работы занятых на них. Классический пример технологий такого рода лазерное упрочение рельсов, способное привести к трехкратному уменьшению потребности в них и к соответствующему сокращению их выпуска.

В развитых странах аналогичные разработки частью не осуществлялись вовсе (рыночная экономика экономней социалистической и не позволяла своим специалистам работать «в стол», разрабатывая конструкции, не способные найти быстрое применение), частью блокировались навсегда при помощи патентных механизмов.

Массовый и стихийный выброс «закрывающих» технологий на мировые рынки вызовет резкое сжатие всей индустрии, что приведет к самым серьезным последствиям для большинства стран.

Однако при рациональном управлении распространением таких технологий они могут стать эффективным инструментом глобальной конкуренции, так как обеспечиваемая ими высокая производительность компенсирует нехватку капитала для модернизации развивающихся стран, в том числе России. В этом случае Россия выиграет и как страна, в которой в результате катастрофической реформы объемы производства упали ниже уровня минимального самообеспечения. Дело в том, что резкий рост производительности во многом приведет не к перепроизводству, а всего лишь к интенсификации импортозамещения на российском рынке. Потребность же в сложном производственном оборудовании, не изготавливаемом в стране, тоже снизится, так как особенностью «закрывающих» технологий является резкое повышение производительности труда без серьезного усложнения, а в целом ряде случаев и со значительным упрощением используемого оборудования.

Развитые страны в принципе не смогут своевременно освоить эти технологии из-за продолжающегося противодействия крупнейших корпораций, занимающих монопольное положение и стремящихся не допустить сокращения объемов производства. В развивающихся же странах национальные корпорации заинтересованы в ускоренном росте эффективности производства, поскольку стремятся занять более высокие места в мировой «табели о рангах», а национальные правительства обладают большей свободой по отношению к корпорациям.

Созданное на основе «закрывающих» технологий оборудование должно предоставляться в лизинг располагающим значительными финансовыми ресурсами арабским странам, Индии, Китаю и странам Юго-Восточной Азии при сохранении российского контроля за этими технологиями и привлечении значительных средств на расширение инновационных работ.

Предоставление в лизинг этих технологий на указанных условиях позволит:



·  самостоятельно удовлетворить потребность данных стран и самой России в необходимых товарах и услугах за счет резкого роста производительности оборудования при фактическом переходе к развитию на основе собственных сил;

·  кардинально улучшить платежные балансы и повысить финансовую устойчивость данных стран за счет значительного сокращения импорта;

·  обеспечить стремительное повышение эффективности экономик вышеназванных стран, направив сэкономленные в результате сокращения импорта валютные ресурсы на дальнейшую интенсификацию их модернизации;

·  на базе изложенного кардинально изменить всю структуру мировой экономики, переместив «полюс развития» в нынешние развивающиеся страны и в первую очередь в Россию как страну, ставшую обладательницей наиболее передовых технологий.

В случае реализации такого сценария достаточно быстро сформируется новый замкнутый технологический контур, в котором Россия будет играть роль мозгового центра, а арабские страны и страны Юго-Восточной Азии станут источниками финансовых ресурсов. Индия и Китай, в свою очередь, будут наиболее емкими рынками и поставщиками рабочей силы. В конечном счете понятие однополюсного мира в течение 5 7 лет утратит свой смысл.

Такой сценарий представляется наиболее рациональным как с точки зрения интересов развития человечества в целом, так и собственно российских интересов. Однако его осуществление требует от российского руководства последовательного проведения осмысленной, обоснованной политики, пользующейся поддержкой общества.

---

---

---

Каковы возможности России войти в постиндустриальный мир?



В.А. Бирюков <sup>*

*</sup> - Вячеслав Алексеевич Бирюков - кандидат экономических наук, доцент кафедры политической экономии экономического факультета МГУ им. Ломоносова.



Констатируя тяжелейшее состояние отечественной экономики, невозможно не согласиться с критикой В. Л. Иноземцевым бытующего в литературе подхода к оценке направлений дальнейшего развития страны, согласно которому предполагавшийся создателями марксизма коммунизм отождествляется (пусть и с очень серьезными оговорками) с постиндустриальной цивилизацией.

Что касается критики второго подхода, заключающегося в «догоняющем» развитии как способе преодоления стоящих перед сегодняшней Россией проблем, то, вопреки заявленному В. Л. Иноземцевым, зададимся вопросом: разве не может при ряде условий «догоняющее» развитие в эпоху становления постиндустриальной цивилизации быть успешным? Фактически сам В. Л. Иноземцев неявно признает, что решение этой проблемы вовсе не предопределено. Оно связано с такими условиями, которые применительно к России оцениваются им весьма пессимистично.

Разделяя этот пессимизм, попробуем дать своего рода количественную оценку состояния российской экономики с точки зрения ее возможностей приблизиться к постиндустриальному состоянию.





Интегральным, синтетическим показателем развитости материального производства, а следовательно, и постиндустриальных черт любой национальной экономики может успешно служить показатель производительности труда, несмотря на давно обсуждаемые слабости этого показателя. С этой точки зрения лидерство США, сохранявшееся на протяжении всего ХХ в., и довольно значительный их отрыв от всех остальных стран мира хорошо коррелируют с другими оценками развитости постиндустриальных тенденций в американской экономике.

Для того чтобы использовать этот критерий для анализа материальных возможностей и предпосылок постиндустриального развития России, возьмем довольно произвольно в качестве уровня производительности труда, позволяющего говорить о том, что экономика страны находится на пороге постиндустриального мира, уровень, достигнутый в США, например, в начале 90-х гг. Условность выбора этого критерия заключается прежде всего в том, что становление постиндустриального общества это процесс, о степени завершенности которого нам пока мало известно, поскольку формирование такого общества в историческом плане находится лишь в начальной фазе.

Исходя из наших целей нет никакой необходимости оценивать уровень производительности труда, во-первых, в абсолютных величинах и, во-вторых, с высокой степенью точности (о причинах этого будет сказано ниже).

Уровень производительности труда, достигнутый в российской экономике к 2000 г., по разным оценкам, в 6 - 10 раз ниже американского. Если допустить, что в течение предстоящих десятилетий темпы прироста производительности труда в России будут вдвое выше, чем в США, то для достижения американского уровня производительности труда начала 90-х гг. понадобится в лучшем случае не меньше пяти-шести десятилетий.

В чем слабости сделанного допущения? Во-первых, сама точность оценки отставания России от США по уровню производительности труда вызывает много вопросов. Во-вторых, сделанное допущение о превышении темпов прироста производительности труда по сравнению с американским показателем является заведомо фантастическим.

Были периоды, когда по этому показателю российская экономика заметно обгоняла американскую, например, в течение четверти века до Первой мировой войны, в течение полутора десятилетий перед Великой Отечественной войной, в 50 60-е гг. Но во всех случаях, как теперь это очевидно всем, это достигалось благодаря ряду специфических особенностей российской экономической истории, которые (с некоторой условностью) можно вогнать в определение «догоняющего» развития. Отсюда и итоговый результат таких наших рывков: при относительно невысоких, но длительно сохраняющихся темпах роста производительности труда в США разрыв между нами в вековом масштабе, к сожалению, не сокращается. Например, А. Илларионов приводит такие показатели: среднегодовые темпы прироста ВВП на душу населения в 1913 1998 гг. составили в России 1,1%, а в США 1,9%. Хотя это и не прямой измеритель темпов роста производительности труда, но он достаточно близок к последнему по своей динамике¹. Поэтому совершенно неправомерно предполагать, что в предстоящие полвека наше преимущество в темпах роста производительности труда станет столь устойчивым и длительным.

Правда, столь же неправомерно и противоположное предположение, согласно которому темпы роста производительности труда в России будут в предстоящие полвека меньшими, чем в США. Во-первых, мы догоняем, следовательно, движемся в основном по проторенному, известному пути. Во-вторых, мы используем главным образом технологии и инвестиции далеко нас обогнавших стран. В-третьих, наш исходный, кризисный уровень обязательно дает на первых порах более высокие темпы восстановления экономики, а следовательно, и производительности труда. В-четвертых, в этом процессе есть неизвестные параметры, многие из которых можно интерпретировать в нашу пользу.

Итогом такого нестрогого сопоставления разнонаправленных факторов может стать допущение о том, что разрыв в уровнях производительности труда двух стран должен сокращаться. Это и означает, что при использовании отмеченного критерия зрелости национальной экономики и предположенных темпах «подтягивания» к мировому экономическому лидеру (а также при абстрагировании от возможных качественных изменений всех составляющих будущего мира) переход к постиндустриальному обществу (образца 90-х гг. ХХ в.) Россия может совершить не ранее чем через полвека. Но ведь нынешний передовой Запад эти полвека не будет стоять на месте. Кроме того, мы ничего не сказали о множестве конкретных экономических, геостратегических, политических, демографических условий, в которых будет происходить движение России в следующие полвека.

Есть резон привести некоторые оценки специалистов по рассматриваемому вопросу. Например, по расчетам экономистов Центра международных экономических сопоставлений Института Европы РАН, даже в промышленности, где наше отставание от уровня передовых стран не столь велико, как по другим секторам и отраслям народного хозяйства, при допущенном двукратном превышении темпов прироста производительности труда в промышленности российский уровень к американскому сократится к 2015 г. лишь вдвое примерно с 12 до 24%². Таким образом, и в этом случае отставание останется четырехкратным. При экстраполяции принятых параметров соревнования разрыв между двумя странами по рассматриваемому показателю сократится до двух раз лишь к середине ХХI в. Учитывая, что в этих расчетах речь идет о соотносительной динамике, а не об отсчете от уровня производительности труда в американской промышленности начала 90-х гг. ХIХ в., можно сделать вывод о том, что этого уровня российская промышленность при принятых допущениях в любом случае достигнет лишь во второй половине ХХI столетия. Следует отметить, что сделанные прикидки весьма оптимистичны и не подтверждаются вековым опытом в том, что касается темпов роста производительности труда.

С учетом оценок наших перспектив в условиях глубокого системного кризиса сама постановка проблемы перехода к постиндустриальному обществу в России кажется, мягко говоря, наивной. Но это не так. Ведь существует по крайней мере одно основание для обсуждения проблемы чисто научное. Хотя, разумеется, обсуждение экономических и геополитических проблем имеет в конечном счете и прикладное значение. Можно было бы сформулировать интересующий нас вопрос чрезвычайно просто: если для России в обозримом периоде переход в постиндустриальное состояние несбыточная мечта, то существуют ли вообще у России возможности движения вперед в эпоху однополюсного мира? Из всех существующих вариантов ответа на этот вопрос есть один, который В. Л. Иноземцев сразу отбрасывает. Это ответ, отражающий, по его словам, «апокалиптические точки зрения». Он прав: для экономической науки такой подход в принципе неприемлем.

Оценивая результаты прошедшего века для России как неутешительные, считать, что век потерян для страны, нельзя. Правильнее говорить об упущенных шансах, о напрасных жертвах, о цене достигнутого прогресса, факт наличия которого не устраняет другого факта ухудшения позиций России относительно ряда стран. Для будущего России главное не в том, сумеем ли мы догнать когото или нет, а в том, чтобы Россия продолжала свое движение вперед, и желательно, чтобы это движение было быстрым и гармоничным.

Поэтому дилемма для России (и для экономической науки) заключается не в том, быть или не быть России, развалится, рухнет ли страна или нет под бременем нынешних тяжелейших проблем, и не в том, можно ли достаточно быстро запрыгнуть на подножку поезда постиндустриального мира или мы окончательно опоздали, и не в том, что предпочтительнее самобытное или «догоняющее» развитие. Реальный поиск должен быть сосредоточен на другом: каким конкретным мерам нужно отдавать предпочтение для продвижения России вперед, для успешного решения текущих задач.

Суть главного вывода, сделанного В. Л. Иноземцевым, заключается в том, что Россия окончательно упустила шанс занять место в списке стран лидеров постиндустриального мира и никогда не сможет претендовать на подобное место. Поясним, почему с такой формулировкой вывода (но не с самим выводом) В. Л. Иноземцева мы не можем согласиться.

Во-первых, никогда не говори «никогда». На наш взгляд, речь может идти лишь о ХХI в., не более того. Разве история знала мало взлетов и падений разных стран и народов? И никакие правильные ссылки на особенность настоящего момента не в состоянии устранить неравномерность развития стран и народов даже в условиях растущей глобализации и космополизации, пусть даже трактуемых весьма абстрактно и произвольно.





Во-вторых, совершенно самостоятельным является вопрос: в какой области и когда Россия была мировым лидером, тоска по чему так сквозит во многих речах? Этот вопрос не имеет прямого отношения к обсуждаемой теме, но он относится к фундаментальным. Здесь лишь отметим, что тезис о былом величии России, возможно, один из самых важных и вредных для исторического сознания российского народа мифов, навязывавшихся нам советской пропагандой в течение многих десятилетий.

В-третьих, как можно в наше время, характеризующееся постоянным ускорением общественного развития, с такой категоричностью прогнозировать на полвека вперед некоторые геополитические параметры будущего мира? Именно В. Л. Иноземцев в своих работах уделял много внимания противоречиям постиндустриальной цивилизации и противоречиям между постиндустриальными странами и остальным миром. Именно постиндустриальные тенденции и особые будущие формы глобализации могут в корне изменить картину мира, так что с помощью нынешних терминов объяснять будущее не только рискованно, но и просто невозможно.

Настоящая проблема заключается в том, можно ли в нашей стране обеспечить нормальное человеческое существование без показушных достижений, требующих колоссальных жертв. Вот тут-то В. Л. Иноземцев оказывается реалистом, отмечая, что многие страны мира идут по пути индустриального прогресса и достигают значительных успехов, не теша себя ощущением своей богоизбранности, что, однако, не мешает им обеспечивать своим народам достойный уровень жизни и уверенность в завтрашнем дне. Когда В. Л. Иноземцев вполне справедливо утверждает, что Россия всеми возможными способами должна инициировать приток иностранных инвестиций и технологий даже в ущерб комплексу своей былой великодержавности, то он, по существу, абсолютно прав. Но строго говоря, здесь проскальзывает широко распространенный штамп ведь этим комплексом обладает не Россия, а ее правящий класс, да и то не весь, а лишь некоторые верхние слои правящей элиты, хотя иллюзии о былом и будущем величии России распространены очень широко.

Но о каком величии может идти речь, когда Россия, обладающая огромными природными ресурсами, находится в таком упадке, а большинство ее населения обречено на поистине жалкое существование? Производя ВВП, во много раз меньший, чем во множестве других стран, мы до сих пор обладаем совершенно нам не нужными колоссальными подводным флотом и арсеналом ядерного оружия. Производя в десять раз меньше США, мы тратим сравнимые с американскими средства на своих «вождей», и все потому, что верхушка нашего правящего класса жаждет выглядеть «лидером» на мировой арене. Может ли такая правящая элита реально ставить перед собой (а тем более решить) задачу существенно сократить отставание России от передовых стран мира в самых важных для жизни любого народа сферах?

Научный и практический подход к развитию, который можно назвать эволюционным (вне противопоставления индустриальной и постиндустриальной цивилизаций), вполне правомерен. Этот подход является основным и естественным для социального развития, он формируется на низовом уровне уровне фирм, предпринимателей, ученых, домохозяйств. Но он не исключает и возможности использования прорывных стратегий развития, что реально без активности, идущей от «верхов». Именно «догоняющее» развитие дает больше всего примеров удачного и неудачного использования прорывных стратегий. Но именно в случае неудачи наносится наибольший урон странам и народам, что в конечном счете оборачивается не их прорывами вперед, а регрессивными откатами. Задача науки исследовать и возможности, лежащие за пределами эволюционного развития.

---

---

Искать свой особый путь



Р.М. Нуреев <sup>*

*</sup> - Рустем Махмутович Нуреев - доктор экономических наук, профессор, заслуженный работник высшей школы РФ, заведующий кафедрой Государственного университета Высшей школы экономики.



С тех пор, когда произошло официальное «рождение» теории постиндустриального общества, прошло уже более тридцати лет. Настало время подводить предварительные итоги того, насколько оправдались предсказания Д. Белла, О. Тоффлера, Л. Туроу и прочих исследователей. Попытку такого подведения итогов представили нам В. Иноземцев и В. Красильщиков. С одной стороны, «грядущее постиндустриальное общество» становится, утверждают они, все более реальным и осязаемым. В сущности, для развитых стран Запада (Северная Америка + Западная Европа = «Еврамерика») оно стало уже не «грядущим», а настоящим. С другой же стороны, очевидно, что дверь в этот «дивный новый мир» довольно узка, и далеко не все могут в нее войти. Создалась парадоксальная ситуация: в то время как сравнительно небольшая группа развитых стран Запада уже явно стоит на пороге этой двери, другие страны мира осознают, что их путь к вожделенному порогу стал не короче, а, наоборот, длиннее, чем казалось в 60-е гг. Именно этот острый парадокс в последнее время находится в центре исследований В. Иноземцева.

В. Иноземцев - единственный в России обществовед, специализирующийся на проблемах теории постиндустриального общества и сумевший создать собственную версию (концепцию «постэкономического общества»). Его идеи в последние годы получили широкую известность, а большинство специалистов признают, что эти исследования актуальны и необходимы для правильного понимания итогов ХХ в. и перспектив третьего тысячелетия. Сегодня, сопоставив идеи В. Иноземцева и В. Красильщикова, мы имеем возможность подискутировать на этот счет и, в частности, уточнить постановку некоторых важных теоретических проблем.

Суть в том, что В. Красильщиков в своем докладе солидаризируется с концепцией В. Иноземцева, дополняет ее и в то же время полемизирует с ней. У них один предмет анализа трагический разрыв между продвижением «Еврамерики» к постиндустриальному «дивному новому миру» и неспособностью других стран (в том числе и России) двигаться в кильватере за лидерами. Разница в том, что В. Иноземцев наблюдает за этой гонкой как бы с «корабля-лидера», а В. Красильщиков с тех челнов, плотов и джонок, которые никак не поспевают за этими «кораблями современности».

Может быть, именно этим обусловлен тезис В. Иноземцева, согласно которому «современный мир формируется как расколотая цивилизация с единым центром силы, представленным сообществом постиндустриальных обществ». Сомнительно прежде всего утверждение, что современный мир образует единую цивилизацию не случайно в самом этом тезисе главный акцент сделан не на единстве, а на расколе. Те выводы, к которым приходит В. Иноземцев, заставляют вспомнить о «Столкновении цивилизаций» Хантингтона. (Кстати, положение В. Иноземцева о самодостаточности «постиндустриальной цивилизации» очевидным образом противопоставляет ее другим цивилизациям.)

В. Красильщиков также полагает, что «постиндустриальный Запад» становится все более самодостаточным и все менее нуждается в периферийных странах как в источниках сырья и рынках сбыта. Однако если В. Иноземцев склоняется на этом основании к выводу, что даже Япония вряд ли догонит «Еврамерику», то В. Красильщиков, напротив, скрупулезно, с фактами в руках, рассматривает те «ответы», которые пытаются дать неевропейские страны на этот «вызов». Картина получается довольно мозаичная и неоднозначная.

Наименее успешным оказался ответ стран Латинской Америки, которые, по В. Красильщикову, «не совершили никаких серьезных технологических прорывов, а лишь повысили качество, снизили издержки и усовершенствовали производство старых, сугубо индустриальных видов товаров». В результате сохранился порочный круг «бедность необразованность бедность», который блокирует любые подходы к постиндустриальному «раю». Боюсь, именно такая судьба ждет и нашу страну, если мы последуем рекомендациям забыть о постиндустриальной перспективе ради более реальных задач завершения индустриальной модернизации.

Возникает вопрос, насколько корректно рассматривать «сообщество постиндустриальных обществ» как единый центр силы. В. Иноземцев довольно убедительно доказывает, что Япония еще не вошла в это сообщество; в таком случае оно состоит только из Северной Америки и Западной Европы. Но даже если полностью согласиться с этим тезисом, все же вряд ли можно рассматривать «Еврамерику» как единое целое с точки зрения как культурных традиций, так и экономических моделей. Поэтому современный мир все же скорее двух-, а не однополярный. Кроме того, отношение В. Иноземцева к Японии и азиатским новым индустриальным странам несколько гиперкритично. «Миф о японском чуде фактически развеялся», заявляет он, но на месте мифа осталась вполне реальная высокоразвитая держава, которая сумела «измениться, не изменяя себе» и находится к «сообществу постиндустриальных обществ» все же гораздо ближе, чем какая-либо другая страна. Развитие АзиатскоТихоокеанского сообщества в перспективе вполне может привести к созданию экономического блока, равного ЕС и НАФТА. С другой стороны, внутри самих стран «Еврамерики» постидустриальность развивается весьма неравномерно: если высоколобые интеллектуалы Силиконовой долины и «Чивирлы» давно живут в мире ценностей ХХI в., то жители негритянских и латиноамериканских гетто еще не вполне расстались с XIX в. В любом случае надо признать, что структура современного мира заметно сложнее упрощенной монополярной схемы. Постиндустриальность расплывается по миру, как бензиновые пятна по мокрому асфальту: где-то она «гуще», где-то «жиже», а где-то ее еще нет вообще. Но постиндустриальных «пятен» все же несколько, а не одно-единственное.

В. Красильщиков рассматривает опыт новых индустриальных стран Юго-Восточной Азии и Дальнего Востока гораздо благожелательнее. Приводимые им данные свидетельствуют, что в этом регионе развитие системы образования опережало развитие индустрии, а потому здесь удалось развивать не только традиционные, но и самые передовые технологии. Однако местные системы образования при всей их массовости имеют один громадный минус они воспитывают эффективного исполнителя, а не творца. Действительно, историки знают специфику конфуцианской образованности: здесь знание окружено ореолом уважения, но нет механизмов его качественного обновления «мудрость прошлого» можно комментировать, развивать, уточнять, но ни в коем случае не отвергать. В ХХ в. произошла смена ориентиров объектом познания стала западная техника, но установка на «доделывание» полностью сохранилась. Соответственно и в самом производстве стран конфуцианского мира традиции корпоративизма препятствуют возникновению тех, кто «возмущает спокойствие».

Вот здесь-то и возникает главная проблема возможно ли странам с конфуцианской культурой (не говоря уже о мирах буддизма и ислама) найти оптимальное соотношение между своими традициями общинности и солидарности, которые помогают поддерживать стабильность, и индивидуализацией, стремлением человека к самовыражению, без чего невозможна творческая деятельность. Такая постановка вопроса полемична по отношению к мнению В. Иноземцева, будто постиндустриальное общество нельзя построить, оно может только эволюционно вырасти. Неевропейские страны в принципе не могут надеяться на то, что новая идея, «новое мышление», позволяющее соединить коллективизм и креативность, сложится само собой.

В институциональной теории есть понятие «зависимость от предшествующего развития»: существующая системная целостность допускает отнюдь не любые спонтанные институциональные изменения. Кроме того, спонтанное развитие культурных, неформальных институтов происходит очень медленно. Поэтому «не-Западу» придется идеологию постиндустриальной модернизации именно конструировать, изобретать альтернативой может быть только гибель «незападных» цивилизаций как самостоятельных хозяйственно-культурных систем. Итак, можно сделать вывод, что для прорыва в «чудный новый мир» необходимо следовать девизу: «Знания превыше всего, но идеология превыше знаний». Если не будет сконструирован новый идеологический фундамент, позволяющий сочетать коллективизм и креативность, то повышение образованности народов «не-Запада» будет только обеспечивать «Еврамерику» бесплатными дарованиями, которым не нашлось места в родном отечестве (вспомним хотя бы русского В. Леонтьева или индийца А. Сена).





Таким образом, тезис, согласно которому постиндустриальное общество не может быть построено, а единственным путем его становления является эволюционное развитие, не может не вызывать сомнений. Даже Силиконовая долина выросла отнюдь не как дикое растение, ее заботливо «поливали» государственными заказами. Либеральное преклонение перед стихийным саморазвитием является, на наш взгляд, скорее идеологической доктриной, чем практической программой. Трудно найти национальную модель, которая не носила бы на себе отпечатка сознательных действий строителей Ф. Рузвельта в США, М. Тэтчер в Великобритании, Л. Эрхарда в Германии и т. д.

С другой стороны, если постиндустриальный мир эволюционно вырастает из индустриального с некоторым обязательным лагом времени («сроком беременности»), резко сократить который вряд ли возможно, то вполне понятны причины временного торможения Японии. Для формирования нового типа человека (работающего уже не ради заработка, а ради реализации стремления к творчеству homo creativus) должно смениться несколько поколений, чтобы из социальной памяти общества ушел страх перед нищетой и иными катаклизмами. Вполне понятно, что японское общество обременено этой памятью гораздо сильнее, чем страны, победившие во Второй мировой войне. Тогда отсутствие «собственных технологических прорывов» Японии вполне объяснимо еще не пришло их время, хотя семена уже посеяны и их вызревание неотвратимо. В любом случае, согласимся мы с возможностью «постиндустриального строительства» или отвергнем его, шансы Японии и новых индустриальных стран Юго-Восточной Азии отнюдь не так плохи, как утверждает В. Иноземцев.

Его вывод о том, что «нигде и никогда апологетам «догоняющего» развития не удалось сделать его самовоспроизводящимся», слишком категоричен может быть, пока не удалось? Этот вывод явно нацелен на переоценку опыта Японии и новых индустриальных стран в Азии, однако кризис 1997 г. еще не конец истории. Япония, Корея, Сингапур и другие страны конфуцианского региона давно инвестируют огромные средства на развитие системы образования (и на это особое внимание обращает В. Красильщиков), так что возможности для перехода от использования преимуществ дешевого труда к использованию преимуществ творческой деятельности у них есть.





Что касается роста самодостаточности «постиндустриальной цивилизации», то надо сделать одну оговорку: здесь заслуга не только ресурсосберегающих технологий, снижающих потребность в сырье, но и сознательно созданных политических условий. Когда от СССР остались враждующие друг с другом слабосильные (в политическом отношении) республики, а поползновения Саддама Хусейна монополизировать нефть на Ближнем Востоке смела «Буря в пустыне», вполне закономерно, что цены на ресурсы не слишком высоки. Кроме того, постиндустриальная цивилизация довольно хрупка: компьютерный «Апокалипсис 2000» не состоялся, но кто поручится, что виртуальные ресурсы не станут в один прекрасный момент объектом сознательной атаки тех, кому не досталось крошек постиндустриальных благ? Поэтому «постиндустриальное сообщество» все же не может полностью игнорировать отстающих и стать действительно самодостаточным.

В заключение несколько слов о России в контексте постиндустриальной перспективы. Я не склонен разделять излишний пессимизм В. Иноземцева, полагающего, что «Россия окончательно упустила шанс занять место в списке стран-лидеров постиндустриального мира и никогда не сможет претендовать на подобное место». Никогда не говори «никогда» Соответственно и рекомендация стремиться лишь к статусу «развитой индустриальной страны», не пытаясь найти пути вхождения в «круг постиндустриальных держав» тоже вызывает сильные сомнения. Развитие креативности работников помогает одновременно решать и индустриальные, и постиндустриальные задачи, поэтому вряд ли их следует противопоставлять. Позволю себе повторить, что рекомендуемый В. Иноземцевым рецепт может привести Россию туда, куда пришли выбравшие именно такую стратегию страны Латинской Америки.

Однако В. Красильщиков еще более пессимистичен в отношении будущего нашей страны, чем В. Иноземцев. По его мнению, «в России практически отсутствуют или очень слабы социальные субъекты догоняющей позднеиндустриальной модернизации» патриотически настроенные элиты. Увы, увы, увы За годы «ельцинизма» слово «патриот» действительно стало у нас почти бранным, используемым в основном политическими клоунами из ЛДПР. А новая идеология, сочетающая коллективизм и креативность, возможна только на патриотической основе. Это одна из институциональных ловушек: в стремлении приобщиться к западным ценностям разрушался собственный культурный фундамент, в результате чего страна превращалась в совокупность потенциальных мигрантов, с завистью поглядывающих на вожделенную «заграницу».

Но, может быть, еще «Россия вспрянет ото сна»? Залогом тому могут служить некоторые особенности нашей хозяйственной культуры Россия является одновременно самой восточной из стран Запада и самой западной из стран Востока. У нас также коллективистские ценности заметно преобладают над индивидуалистическими, но все же вполне допустимо культивирование оригинального и нестандартного мышления и поведения (при условии, что эта оригинальность не сводится к заботе о собственном кошельке). Поэтому выработка «нового мышления», синтезирующего дух коллективизма и творческое самовыражение, может происходить у нас более легко, чем в иных не-европейских странах.

Обнадеживает, что новое государственное руководство демонстрирует стремление искать именно свой путь, а не «вливаться» в «Еврамерику», поставив жирный крест на собственной истории и культуре.

---

---

---

Проблемы современной трансформации международных отношений



Л.Н. Клепацкий <sup>*

*</sup> - Лев Николаевич Клепацкий - заместитель директора Департамента внешнеполитического планирования МИД России.





Современный мир трансформируется. Этот факт сегодня никем не оспаривается, и в то же время наблюдается значительный разброс оценок и мнений относительно как сути процессов трансформации, так и ее конечных результатов. Характер идущей научной дискуссии подтверждает многомерность новых явлений, охватывающих практически все сферы общественной жизни, включая область международных отношений.

Направленность и содержание их трансформации представляют особую значимость для международного сообщества, поскольку они предопределят будущее мироустройство. И еще одно обстоятельство необходимо иметь в виду: через систему международных отношений мировое сообщество способно сформировать механизм если не управления, то корректировки процессов трансформации человеческой цивилизации, чтобы избежать абсолютного хаоса, при котором, если возникнет такая ситуация, вряд ли удастся какой-либо стране или группе стран остаться «островом счастья». Специфика современной трансформации заключается в том, что она может и должна корректироваться членами мирового сообщества.

Глобализация, являющаяся естественно-историческим процессом, остается малоизученной прежде всего в плане ее последствий для международных отношений.

Речь идет о возможной конструкции миропорядка, поскольку мировое сообщество переживает переходный период: эпоха биполярного противостояния завершена, а контуры новой еще только намечаются. Имеется также в виду характер дальнейшей эволюции международных отношений. С этим напрямую связаны проблемы международной (и национальной, и региональной) безопасности. Речь идет и об основных структурных элементах международных отношений, их соотношении между собой (значение межгосударственных отношений, роль и функции таких факторов, как неправительственные организации, международные и региональные организации, транснациональные корпорации и др.).

Принимая во внимание набор этих и других проблем, следует учитывать специфику современной трансформации.

Во-первых, она характеризуется наличием глубокой асимметрии в мировой экономике, ее социальной структуре: с одной стороны, группа стран с высоким и средним уровнем цивилизационного развития (условно к этой группе можно отнести государства, входящие в Организацию экономического сотрудничества и развития), а с другой большое число развивающихся стран, находящихся на начальных стадиях индустриальной и научно-технической цивилизации. 20% населения Земли, или так называемый «золотой миллиард», имеет 83% мирового дохода. А на другом полюсе 75% населения бедных стран планеты. В условиях «слепой», т. е. неуправляемой, глобализации наблюдается тенденция роста этих диспропорций. Парадокс неравномерного развития человечества усиливается тем, что, согласно прогностическим оценкам, численность коренного населения первой группы имеет устойчивую тенденцию к уменьшению, а другой к возрастанию. В итоге миграция (легальная и нелегальная) приобретает все большие масштабы, «перемешивая» постиндустриальный и неиндустриальный миры. Вряд ли в условиях современной глобализации возможно их обособленное существование.

Во-вторых, для современной трансформации международных отношений характерна возрастающая взаимозависимость национальных государств в реализации их экономических, технологических, социальных и иных целей. Наибольшая степень обоюдной, но не равной для всех зависимости стран наблюдается в материальных сферах жизни общества. Поэтому глобализация имеет прежде всего экономические, технологические и информационные параметры. Но в то же время усиливается ее политический компонент, затрагивая безопасность (в широком смысле) государств, их ответственность в этой области.

В-третьих, нарастают совместимость или совпадение национальных интересов все большего количества стран, что обусловлено необходимостью нахождения ответа (желательно адекватного) на риски, угрозы и вызовы, заключенные в глобализации и современной трансформации. На базе интеграционных объединений, численность которых за последние десятилетия заметно выросла, формируются консолидированные интересы, реализующиеся через наднациональные и национальные механизмы власти.

В-четвертых, существует необходимость управления процессами глобализации и современной трансформации. Правда, учитывая отсутствие каких-либо мировых центров власти, лучше говорить не об управлении, а о выработке мировым сообществом механизмов координации как на международном, так и на региональном уровнях в поисках ответов на современные угрозы и в использовании преимуществ глобализации, минимизации ее негативных последствий. Стоит особо отметить, что после окончания «холодной войны» заметно возросла многосторонняя составляющая в мировой экономике и политике, что, очевидно, можно рассматривать как одно из проявлений понимания того, что в новой ситуации страны должны взаимодействовать на многосторонней основе. Потребность в таком взаимодействии поистине огромна.

Указанные специфические характеристики современной трансформации международных отношений во многом предопределяют их дальнейшую эволюцию.

В данном контексте важно учитывать соотношение глобализации и национальных интересов. С точки зрения дальнейшего развития международных отношений невозможно игнорировать этот важный фактор. После окончания биполярного противостояния у некоторых политических деятелей появилась склонность утверждать, что уходит в прошлое «анархия политики национальных интересов», и пришло время «глобальной ответственности». С этим трудно согласиться. Завершившееся столетие было ознаменовано бурными процессами становления и развития национальных государств: достаточно сравнить их количество в начале и конце века. «Зрелость» национальных государств различна, и в этом одно из существенных противоречий современного мира.

Современная трансформация человеческой цивилизации оказывает глубокое воздействие на национальные интересы. В условиях глобализации их реализация выходит за рамки государственных границ. Но ничто не отменяет и не заменяет этих интересов и не снимает противоречий между ними. Но даже в интеграционных группировках наблюдается сочетание национальных и наднациональных усилий. При этом на наднациональном уровне принимаются дополнительные решения по координации и определению направлений развития. Сегодня при анализе этих проблем наблюдаются определенные крайности: национально-государственная самостоятельность либо абсолютизируется, либо игнорируется. Нередко утверждается необходимость отказа от национального государства в пользу анонимной глобальной власти. Если следовать этим рекомендациям, то последствия будут печальными. Более плодотворным представляется анализ модификации функций государства и национальных интересов в условиях глобализации.

Возможны три варианта эволюции международных отношений: гегемонистский, космополитический и демократический. Первый из них связывается с возможностью США навязать мировому сообществу «гегемонию нового типа», как определяют ее некоторые политологи, но суть ее от этого не меняется это отношения подчиненности между государствами. Второй вариант основан на использовании глобализации в целях преодоления «кретинизма суверенитета», размывания госграниц. Не случайно именно в последнее время появились различные политические интерпретации последствий глобализации: «ограниченного суверенитета», «гуманитарного вмешательства», «приоритета безопасности личности над безопасностью государства». Следование этим рекомендациям еще сильнее размывало бы существующий миропорядок, международно-правовую основу регулирования международных отношений. Взамен не предлагается фактически ничего, что могло бы быть использовано в качестве стабилизаторов в международной жизни.

Указанные предложения по сути направлены на лишение государства его суверенитета, его властных полномочий. Вот только кто бы мог принять их на себя? Глобальных властных органов в настоящее время не существует, и вряд ли они когда-нибудь возникнут.

Эйфория 70 - 80-х гг. по поводу возможности образования в перспективе «мирового правительства» осталась в прошлом, и сегодня об этих проектах не слышно, но тема глобального управления (точнее регулирования) остается актуальной. Сторонники явного или скрытого космополитизма в международных отношениях маскируют интересы определенной группы развитых государств, которые сами вовсе и не намерены придерживаться «ограниченного суверенитета». Зато если его будут придерживаться другие страны, сторонники космополитизма получат супервозможности в реализации собственных национальных интересов. Аналогичная ситуация сложилась и с «гуманитарным вмешательством». В любом случае космополитическая система международных отношений, на наш взгляд, была бы несправедливой и посему малоперспективной.

Уважение суверенитета государства, его национальных интересов должно оставаться непререкаемым принципом международных отношений. Обеспечение безопасности и стабильности в XXI в. связано с соблюдением этого принципа. Никакая глобализированная система не будет жизнеспособна, если не будет отражать национальные интересы, не будет построена на взаимодействии государств. Глобальной ответственности можно добиться, если она будет предполагать учет и реализацию национальных интересов всех членов мирового сообщества. Одно из позитивных последствий глобализации заключается в том, что возрастают возможности многовариантности в реализации национальных интересов государств членов мирового сообщества. Только на этом пути может быть преодолена «анархия». Глобализация и национальные интересы государств не взаимоисключающие, а взаимодополняющие структурные элементы развивающегося мироустройства.

Перспективы такого мироустройства в формировании демократических структур международных отношений. Предполагая их создание, глобализация способствует возникновению необходимых для этого технологических возможностей. Причем потребность демократизации миропорядка обусловлена также ускоренением демократических процессов, связанных с формированием и функционированием гражданского общества во многих странах мира.

Главным действующим субъектом этих процессов должно выступать государство. В условиях глобализации его функции, естественно, модернизируются, но не отменяются. Нет сегодня в мировой политике иного субъекта, способного регулировать систему

международных отношений, основным структурным элементом которых остается межгосударственные отношения. Именно их характер предопределяет движение к новому мироустройству. Другие участники, например неправительственные организации, играют вспомогательную роль. Укрепление роли государства в международных делах при соблюдении им демократических норм во внутренней и международной жизни, отвечает интересам мирового сообщества.

Глобализация, которой по природе не свойственны упорядочивающие принципы, не может заменить международные отношения. Тем не менее противоположная мысль присутствует в некоторых интерпретациях последствий глобализации. Еще раз подчеркнем: отказ государству в суверенитете, вмешательство в его внутренние дела под различными предлогами такие постулаты, в случае их реализации, по сути размывали бы международные отношения, превращая их в нечто аморфное и хаотичное.

Очень много споров ведется о форме складывающегося мироустройства: однополюсное или многополюсное? С некоторыми характеристиками «нового типа исторической цивилизации», которые содержатся в статье «Неизбежность монополюсной цивилизации», публикуемой в этом сборнике, можно согласиться, но вызывает сомнение утверждение о ее неизбежности. И хотя при этом сделана оговорка об огрублении реальной картины, все равно этого недостаточно. Представляется, что при такой постановке вопроса довольно сильно упрощается содержание исторического процесса, в рамках которого существует несколько цивилизаций, а не только западноевропейская или, шире, трансатлантическая. Причем некоторые из них находятся на подъеме, о чем свидетельствуют динамика их экономического роста, увеличение доли в мировом ВВП и ряд других показателей. Ведь сегодня, если судить по удельному весу в мировой экономике, происходит определенное выравнивание: на долю США и Евросоюза приходится по 21% мирового ВВП, чуть менее на долю азиатских государств (Японии, Китая и стран АСЕАН). По прогнозным оценкам, доля последних будет возрастать. С учетом огромного потенциала, которым обладает Индия, ее экономический и технологический прогресс, если судить по ряду признаков, будет более впечатляющим.

В самой же постиндустриальной и вроде бы монополюсной цивилизации существуют два центра, каждый из которых стремится быть лидирующей силой в мировой политике и экономике. Один из них - США, имеющие необходимые для этого ресурсы (экономические, валютные, военные, технологические); другой центр ЕС, обладая экономической мощью, намерен увеличить свой потенциал, нарастив валютные и военные мускулы. Сейчас более половины мировых торговых расчетов осуществляется в долларах. Введение ЕС своей собственной единой валюты (евро) в перспективе сузит «жизненное пространство» доллара, подорвет стратегические позиции США и вынудит их искать дополнительные опоры вне указанной монополюсной цивилизации. Учитывая ЕС-центристские тенденции, можно предположить, что отношения внутри данной цивилизации (проще говоря Евроатлантического сообщества) явно не будут безоблачными. С точки зрения международных отношений, можно говорить только или в основном о технологическом монополюсном единении.

Следует обратить внимание и на то, что указанная цивилизация, несмотря на имеющийся потенциал, не является самодостаточной. Оборотной стороной современной взаимозависимости, как известно, является уязвимость. Например, достаточно было испортиться ситуации на нефтяном рынке, как благополучие стран Евросоюза, сохранение ими стабильного экономического роста были поставлены под сомнение.

Но главное «огрубление реальной картины» заключается в том, что многообразие современного мира сводится к монополюсности, в то время как многополюсность международных отношений является сегодня реальностью. Причем она имеет несколько измерений экономическое, валютное, военное, технологическое. Для интеграционных экономических полюсов характерны высокая степень плотности хозяйственных связей и комплексная взаимозависимость. Именно они занимают сегодня ведущие позиции в мировой экономике.

Многополюсность в ее разнообразных измерениях представляет реальную платформу обеспечения баланса интересов участников мирового процесса. Многополюсная система международных отношений отвечает и национальным интересам сегодняшней России, давая ей возможность выстроить адекватные, желательно партнерские, отношения со всеми существующими и потенциальными центрами притяжения современного мира.

---

---

---

Часть вторая





Структура современного мира







А.И. Неклесса



М.М. Лебедева



А.Г. Володин



Д.Н. Замятин



М.В. Ильин



В.В. Лапкин



В.И. Пантин



В.М. Сергеев

Ordo quadro: пришествие постсовременного мира



А.И. Неклесса <sup>*

*</sup> - Александр Иванович Неклесса - заместитель директора Института экономических стратегий (ИНЭС), заведующий лабораторией ИАФ РАН.





«Икономия» истории

I

Наряду с концептами глобализации, конца истории, информационного общества, социального постмодерна, нового мирового порядка постиндустриализм один из основных интеллектуальных ярлыков наступающей эпохи, по-разному определяемого Нового мира. Многообразие трактовок трансформации человеческого сообщества уже само по себе знаменательно, зримо свидетельствуя о близости «нового неба и новой земли».

Не случаен нынешний пристальный интерес к внутреннему содержанию перемен, поиск их основания, корня. На наших глазах происходит не столько столкновение цивилизаций, сколько столкновение эпох, мы воочию лицезреем переломный момент истории, о смысле которого в настоящее время можем лишь догадываться, но чье истинное значение будет вполне осознано, по-видимому, лишь впоследствии.

Современная цивилизация переживает глобальную трансформацию и в ряде своих жизненно важных проявлений демонстрирует черты новой эпохи. Вот, пожалуй, главный итог, сухой остаток новизны от многочисленных дискуссий 90-х гг. Ряд ученых, интеллектуальных и духовных лидеров заговорили о своего рода «мене, текел, фарес» современного мира, о наступлении периода глобальной смуты (З. Бжезинский, 1993), о грядущем столкновении цивилизаций (С. Хантингтон, 1993, 1996), об угрозе планетарного хаоса (К. Санторо, 1994), о движении общества к новому тоталитаризму (Иоанн Павел II, 1995), о конце либерализма (И. Валлерстайн, 1995), о капиталистической угрозе демократии со стороны неограниченного в своем «беспределе» либерализма и рыночной стихии (Дж. Сорос, 1998), о поражении цивилизации и пришествии нового варварства¹. Характерную трансформацию претерпели взгляды Ф. Фукуямы (1999)². О грядущей анархии пишут, впрочем, не только ученые. Так, журналист Р. Каплан в своих работах подробно и драматично описывает феноменологию расползания социальной ткани в Западной Африке, в районе Великих озер, в Южной Азии, на Балканах, а также в ряде других районов Земли.

«Не будет преувеличением утверждение, что в наиболее сознательных кругах западного общества начинает ощущаться чувство исторической тревоги и, возможно, даже пессимизма, описывал создавшуюся ситуацию З. Бжезинский. Эта неуверенность усиливается получившим широкое распространение разочарованием последствиями окончания «холодной войны». Вместо «нового мирового порядка», построенного на консенсусе и гармонии, явления, которые, казалось бы, принадлежали прошлому, внезапно стали будущим»³.

События последнего десятилетия, когда столь обыденными для нашего слуха становятся словосочетания «гуманитарная катастрофа» (а заодно и «гуманитарная интервенция»), «геноцид», «принуждение к миру», явно разрушают недавние футурологические клише, предвещая гораздо более драматичный, чем предполагалось еще совсем недавно, образ наступающего века. Вероятно, именно поэтому столь велико сейчас внимание к «крупным смыслам» социального бытия: нам равно интересны и дальняя перспектива, и объемная ретроспектива истории, приоткрывающие ее сокровенный смысл. Не случаен и почтительный семантический сдвиг, происшедший в наименовании актуального рубежа эпох: от fin de siиcle к fin de millenium.



II



Истоки почти двухтысячелетней цивилизации Большого Модерна (Modernus) коренятся в христианском сознании. Христиане еще на заре новой цивилизации называли себя moderni, отличая таким образом свою общность от людей предшествовавшего, ветхого мира antiqui. Порожденная этой исторической общностью социальная галактика обладает собственной оригинальной архитектоникой.

История имеет внутренний ритм. Причем ее длинные волны иной раз на удивление точно совпадают с границами миллениумов или значимых их частей (половин), обладающих собственной картографией исторического пространства и времени⁴.

Предыдущий fin de millenium, и начало второго тысячелетия также весьма непростой рубеж в истории цивилизации. Это было время грандиозной феодальной революции, децентрализации власти, распространения кастелянства и баналитета, аграрного переворота, демографического взрыва, начала трансъевропейской экспансии, преддверья урбанистической цепной реакции, формирования бюргерства. Это было также время появления новой социальной схемы земного мироустройства: трехсословного мира Адальберона Ланского и Герарда Камбрезийского и параллельно концепции Божьего мира, клюнийской реформы, при подспудном распространении эгалитарной, еретической модели⁵. В этой схеме социальная горизонталь и функциональное единство сословий исподволь сменяют духовную вертикаль. Одновременно начинает развиваться светская культура. И, наконец, это было время раскола Universum Christianum универсального пространства спасения, что представляется более точным определением, нежели привычное «раскол Церквей».

Распавшийся незадолго до рубежа тысячелетий земной круг империи Каролингов был в последующем частично заменен более локальным универсализмом Священной Римской империи германской нации⁶. В начале второго тысячелетия Византийская империя, кажется достигшая к этому моменту пика своего могущества («золотой век» Македонской династии), сталкивается с новой и, как показало будущее, смертельной угрозой турками-сельджуками, вступая на путь утраты земного могущества, балканизации и нисхождения в историческое небытие.

В тот период меняется не только пространство цивилизации, но и ее отношение ко времени. Субстанция времени начинает активно вторгаться в быт человека, все более точный счет становится сначала экзотической, а затем устойчивой частью быта: в начале второго тысячелетия Новой истории появляются механические часы, а с XIV - XV вв. башенные часы распространяются по Европе, превращаясь в своего рода символ западноевропейского города.

Середина второго тысячелетия также значимый рубеж в истории цивилизации. Это время зарождения современного мира, т. е. Мира Модерна (Modernity), формирования новой социальной, политической, экономической, культурной семантики миропорядка. В тот период произошла смена вех, утвердился новый, гуманистически ориентированный мир, где падший человек становится «мерой всех вещей». А широкое распространение огнестрельного оружия к концу XV в. существенно изменило характер военных действий (переход к линейной тактике их ведения). Одновременно это было время крушения остатков Восточной Римской империи (1453) и выхода на подмостки истории иного спутника западноевропейской цивилизации Нового Света (1492).

После драматических событий «Черной смерти» (1348 1350), Столетней войны (1337 1453), окончания Реконкисты (1492) распадается прежний круг жизни, универсальный, не особенно зависевший от границ, разделявших государства, и в Европе утверждается новое мировосприятие, проникнутое духом обустройства земного бытия, непривычного ранее патриотизма. Вместе со стремлением к снятию феодальных препон и развитием внутреннего рынка новое состояние общества прямо ведет к возникновению такого основополагающего института современности, как суверенное национальное государство, этого фундамента социальной конструкции Нового времени и соответствующей системы международных отношений (зафиксированной позднее, после Тридцатилетней войны, Вестфальским миром 1648 г.). Трансформируется духовная, мировоззренческая основа европейского жизненного уклада, что отчетливо проявляется в генезисе протестантизма, породившем мир Реформации - новую ступень западноевропейской и всемирной истории с собственной концепцией универсализма...

В этот период меняется и календарный счет, символически знаменуя рубеж новой жизни и Нового времени. Календарная реформа Григория XIII (1582) очертила пространство западноевропейской христианской культуры, укрепив его растущую автономность.



III



Яркая черта Мира Модерна сосуществование в его пространстве двух исторических тенденций.

Наряду с утверждением христианского мира, цивилизации универсалистской и прозелитической, в качестве основного субъекта исторического действия к древу истории во втором тысячелетии в какой-то момент прививается иной побег, произраставший из семян светского антропоцентризма и гностических ересей. Эта ветвь, разросшись и укрепившись, вызвала со временем мутацию могучего европейского организма, породив современный нам экономистичный универсум, североатлантический мир, Запад в его нынешнем статусе и захлестывающий ныне планету девятый вал глобализации.

Основная головоломка эпохи Нового времени, спутавшая исторические ориентиры, заметно преобразив при этом социальную среду, генезис и развитие капитализма.

Капитализм не просто форма эффективной хозяйственной деятельности, естественным образом возникающая в лоне рыночной экономики (от рынка, впрочем, его отличает не столько объект деятельности, сколько ее масштаб и цели). Это не рынок per se, но его особая организация. Иначе говоря, субстанция капитализма это энергичная социальная стратегия, целостная идеология и одновременно далеко идущая схема специфичного мироустройства, денежного строя, сутью которого является не само производство или торговые операции, но перманентное извлечение системной прибыли.

Novus Ordo переводится ведь не только как «новый порядок», но и как «новое сословие». Проблема эта столь глубока и многомерна, что осознавалась и схоластически осмысливалась уже в период великого перелома первых веков второго тысячелетия, иначе говоря, в преддверии современной фазы западной цивилизации. Мы хорошо знакомы со стереотипом трех сословий, но гораздо хуже осведомлены о полемике вокруг сословия четвертого. А такая полемика велась, к тому же не один век. В концепции четвертого сословия проявилась квинтэссенция нового, динамичного состояния мира, смены, ломки мировоззрения человека Средневековья. Контур нового класса проступал в нетрадиционных торговых схемах, в пересечении всех и всяческих норм и границ (как географических, так и нравственных). Диапазон его представителей от ростовщиков и купцов до фокусников и алхимиков.

Так, в немецкой поэме XII в. утверждалось, что четвертое сословие это класс ростовщиков (Wuocher), который управляет тремя остальными. А в английской проповеди XIV в. провозглашалось, что Бог создал клириков, дворян и крестьян, дьявол же бюргеров и ростовщиков⁷. Ростовщичество, ссудный процент недаром запрещены в Библии⁸, осуждаются также исламом, а вне религиозного круга производство денег ради денег подвергалось необычайно резкой критике еще Аристотелем, который прямо сравнивал людей, занимающихся подобными делами, с «содержателями публичных домов»⁹.

Капитализм обретает универсальную власть не через административные национальные структуры, а посредством интернациональных хозяйственных механизмов. Такая власть по самой своей природе не ограничена государственной границей и распространяется далеко за ее пределы¹⁰.

Исторически питательная среда капитализма складывается в приморских ареалах Европы (исключение «сухопутный порт» ярмарок в Шампани); его родовые гнезда расположены на Севере Италии Ломбардия, Тоскана, Венеция, Генуя, а также на побережье Северного моря города Ганзейского союза, Антверпен, позже Амстердам. Капитализм зарождается на культурных разломах, на границе разноликих культур, на волне крестовых походов и географических открытий, питаясь плодами грабительской трофейной экономики того времени. Он утверждается вместе с расцветом новой идеологии гуманизма и порожденной ею эпохой Ренессанса. Его прокламируемая связь с протестантской этикой представляется историософской аберрацией. Скорее уж можно проследить его генезис из общего котла творческого энтузиазма эпохи с многочисленными ересями, переполнявшими в то время ареал.

Параллельно проекту спасения Universum Christianum этот мирдвойник создает свой собственный амбициозный глобальный проект построения вселенского Pax Oeconomicana.





IV



Историческое продвижение капитализма по эту сторону современности можно разделить на три фазы: торгово-финансовую (XV - XVIII вв.), индустриальную (XVIII - XX вв.) и геоэкономическую, актуальную и ныне.

Расцвет, достигнутый в течение первой фазы, был тесно связан с эпохой географических открытий, взорвавшей средиземноморский регион и ареал Северной Европы, кардинально изменившей экономическую карту Европы, переместив ее центр в атлантический мир. Поток материальных ценностей и драгоценных металлов порождал все более изощренные формы кредитно-денежных отношений, сдвигая вектор активности в виртуальный космос финансовых операций, рождая такие эпохальные новшества, как, например, центральный банк или ассигнация. В это время заметно сдает свои доминирующие позиции аграрная экономика, долгое время являвшаяся прежде фундаментом экономики. Шаг за шагом она уступает место торговле, ремеслам, другим видам деятельности.

Закат первой фазы развития капитализма совпал с упрочением национального государства, постепенно взявшего в собственные руки кредитование своих нужд путем выпуска государственных ценных бумаг и национальной денежной эмиссии (особенно в форме банкнот). Капитализм тем временем обустроил для себя новую нишу масштабной деятельности, иногда прямо отождествляемую с ним, промышленное производство, развивавшееся в тот период по стремительно восходящей линии, оправдывая любые капиталовложения, создавая на основе радикальных инноваций и перманентного технического прогресса все более весомый прибавочный продукт. Получало свою долю и государство, чьи инфляционные и кредитные риски, как правило, с лихвой окупались интенсивным промышленным развитием, общим ростом национальной экономики. Однако в завершающем второе тысячелетие ХХ в. индустриализм пережил как стремительный взлет, так и серьезный кризис.

К началу столетия индустриализм разрывает национальные рамки, «индустриальная система стала резко наращивать свою активность, так что размах ее деятельности обрел глобальный характер...»¹¹. В результате, как и во времена исторического Средневековья, человек вновь начинает осознавать себя частью «более широкого универсума»¹², выходящего за пределы национального государства. У глобальных идей есть свои влиятельные сторонники, свое влиятельное лобби, свой «новый класс». Причиной же исторической трансформации, помимо естественной логики расширенного воспроизводства, стала целая сумма факторов, действие которых было, впрочем, заметно искажено двумя мировыми войнами, военнотехнологическим рывком и сопутствовавшим активным вмешательством государства в хозяйственную деятельность. Эти факторы, однако, носили вполне системный характер. Кратко рассмотрим их.

Во-первых, это необходимость постоянно раздвигать границы платежеспособного спроса и вовлекать в процесс расширенного потребления новые группы населения. Правда, производство стимулируется и поддерживается не столько реальными потребностями совокупного населения Земли в тех или иных товарах и услугах, сколько потребностями людей, имеющих возможность оплачивать их, платежеспособным спросом. С этим же связаны и развитие масштабного рекламного допинга, необходимость создавать и поддерживать многочисленные искусственные потребности у данной группы населения Земли (при наличии неудовлетворенных базовых у другой), все агрессивнее навязывая новые продукты, раскручивая таким образом спираль общества потребления.

Во-вторых, отчетливо обозначившиеся границы хозяйственной емкости биосферы, перспектива исчерпания критически важных видов природных ресурсов и отсюда необходимость задуматься над проблемой контроля над глобальными ресурсами планеты для их перманентного и устойчивого перераспределения.

В третьих, противоречивое отношение к ускорявшемуся научно-техническому прогрессу из-за характера его воздействия на норму прибыли (возникала необходимость перманентного технического перевооружения морально устаревающих основных фондов), а также из-за его способности подрывать основу сложившихся хозяйственных организмов и даже целых отраслей. И, кроме того, из-за переключения творческого гения человека на новые, принципиально иные сферы деятельности (например, на разработку изощренных финансово-правовых схем и различных виртуальных технологий, на создание массовой индустрии попкультуры и развлечений). Наконец, из-за удручающего оскудения творческого потенциала к концу столетия, превращения научного сообщества в специфичную, самодостаточную субкультуру¹³. То есть из-за действия всей суммы факторов, обусловивших в последние десятилетия XX в. преобладание оптимизационных инноваций (progressive innovations) над прорывными (radical innovations).

Соответственно меняется отношение к науке (особенно фундаментальной). Под вопросом вообще оказывается уникальность роли научно-технического прогресса как основного или даже, по большому счету, единственного базового механизма извлечения высокой прибыли. Для того чтобы адекватно оценить всю парадоксальность создавшейся ситуации, следует помнить, что вектор современного экономического развития, обозначенный, с одной стороны, процессами оптимизации и глобализации, определяется, с другой стороны, интенсивно развивающимся феноменом так называемой knowledge-based economy экономикой знания¹⁴.

V



В мире разворачивается экономическая революция, связанная не столько с научно-техническим прогрессом как таковым, сколько с эффективным использованием его плодов, происходит выстраивание новой экономической среды, где производство невостребованного обществом товара становится эфемерным, не имеющим стоимости. С этим, в частности, связан процесс перехода с текущего года экономической статистики на систему национальных счетов и замены знаменитого ВВП в качестве базового индикатора на валовой национальный доход. Новая сервисная экономика высокопрофессиональных услуг и экономика знаний резко расширяют экономический горизонт, деформированный в последней трети ХХ в. проблемой «пределов роста» природозатратной экономики. Инновационная экономика либо не имеет этих пределов, либо существенно их расширяет. В процессе ее развития потребление природных ресурсов не увеличивается, а снижается: происходит миниатюризация и оптимизация промышленных механизмов, ряд ее отраслей носит выраженный виртуальный характер, творческий дар, в отличие от сырьевых и биосферных ресурсов, носит возобновляемый и неисчерпаемый характер.

Постиндустриальная экономика, впрочем, имеет собственные непростые проблемы. Здесь сегодня возникло противоречие между двумя процессами: первый связан с развитием финансово-правовых технологий, а в основе второго получение нового знания. Первый процесс, подчас вызывающий обоснованную тревогу за судьбы глобальной экономики, в целом достаточно хорошо описан в специальной литературе и освещается средствами массовой информации. Второй пока слабо проанализирован в российской печати, да и в среде профессионалов. Возможно, это связано с тем, что его предметное поле плохо воспринимается как экономическая реальность, столь интенсивно и пристрастно обсуждаемая сегодня, а вопросы, связанные с процессом получения новых знаний, которые приносили бы необходимый эффект, требуют иного, комплексного взгляда на экономику, понимания критической роли и экономического значения социальных, инфраструктурных, психологических, антропологических факторов.

Наука - основа этой сферы. В странах нового технологического сообщества наиболее эффективным видом капиталовложений оказываются вложения в человеческий капитал. Современная экономика резко снижает роль таких, казалось бы, основополагающих институтов, как частный собственник, основные фонды и даже издержки производства, маргинализирует их. Одновременно в ее недрах вызревает драматичный конфликт между управленческой элитой и производителями нового знания, своего рода классовый конфликт XXI столетия.

Первый процесс, о котором шла речь выше, тесно связан с институтом гигантских ТНК, или глобальных корпораций, как сейчас их принято называть. Эти организмы обладают колоссальной экономической мощью и выстраивают сегодня сложноподчиненную конструкцию глобальной экономики. Достаточно сказать, что в списке 100 крупнейших экономик мира (понимаемых как национальные и транснациональные экономические организмы) 51 позицию занимают ТНК. Отдельная, но еще более важная тема институт транснациональных финансовых корпораций самого разного свойства. Здесь не столько создается новый продукт, обладающий теми или иными потребительскими свойствами, сколько формируется долгосрочная «колея» олигополизированной торговли (преимущественно на основе макродиад, дублирования производства того или иного продукта). На этом пути помимо разработки и применения оргсхем глобального масштаба имеет место субъективация стоимости, произвольное оперирование издержками производства, подчиненное маркетинговой стратегии, торговля брэндом и интеллектуальной собственностью, сброс рисков на мелкие предприятия через систему аутсорсинга и т. п.

Второй процесс выражается в развитии, росте числа разнообразных венчурных средних, мелких и микропредприятий (вплоть до феномена «manterprise» - «человек-предприятие»). Основой новой экономики постепенно становятся не основные фонды и даже не управленческий ресурс, а человеческий капитал, и все чаще критическое число творческих личностей, от наличия или отсутствия которых зависит судьба организации.

Оба вышеназванных процесса, однако, не существуют в хозяйственной реальности как автономные и противопоставленные. Они связаны с двумя стратегиями, претендующими на доминирование в новом мире зачастую или даже, как правило, реализованные в недрах единых хозяйственных организмов. Соответственно существуют две тенденции, отражающиеся в определенном противостоянии двух типов корпораций. Ученый, привыкший оперировать специальными терминами, сказал бы, что вся эта реальность голографична (или изотропна), и был бы прав.

I Геоэкономическое мироустройство



Новый мир, идущий на смену эпохе Модерна, рождается в контексте противоборства трех исторических тенденций: модернизации, постмодернизации и демодернизации (неоархаизации). В основе новой цивилизационной ситуации на планете лежит иная логика исторического процесса, порождающая сложноподчиненную конструкцию мирового Севера и мирового Юга. Феномен Модерна, уже претерпев серьезную трансформацию внутри североатлантического ареала, был по-своему принят и переплавлен в недрах неотрадиционных восточных обществ, в ряде случаев полностью отринувших его культурные корни и исторические замыслы, но вполне воспринявших внешнюю оболочку современности, ее поступательный цивилизационный импульс («модернизация в обход Модернити»¹⁵, по выражению Алена Турена).

В свое время в отеле «Фермонт» в Сан-Франциско состоялась встреча 500 ведущих политиков, предпринимателей, ученых планеты. В ходе одного из заседаний произошел примечательный диалог между Дэвидом Паркером, одним из основателей империи «Хьюлетт-Паккард», и Джоном Гэйджем, управляющим высшего звена корпорации «Сан-Майкросистемс». «Сколько служащих вам на самом деле нужно, Джон?» звучит сакраментальный вопрос. «Шесть, может быть, восемь», отвечает Гейдж. Ведущий дискуссию профессор Рустум Рой обостряет ситуацию: «А сколько человек в настоящее время работает на «Сан-Системс»? Следует молниеносный ответ Гэйджа: «16 тысяч. Но все они, кроме небольшого меньшинства, являются резервом для рационализации».





Основные персонажи исторической драмы словно поменялись ролями: теперь, кажется, Запад защищает сословность, а жернова Востока создают гомогенность. Рожденная на финише второго тысячелетия неравновесная, эклектичная и в значительной мере транснациональная конструкция глобального сообщества есть, таким образом, продукт постмодернизационных усилий и совместного творчества всех действующих персонажей современного мира. Неравновесность создавшейся ситуации, рост значимых для человечества видов риска источник пристального интереса к нестационарным моделям грядущего миропорядка, часть сценариев развития которых создается исходя из принципов и методологии контролируемого хаоса.

Нынешний кризис исторического проекта Модернити, однако, не только имеет значимые духовные или культурные следствия, но и чреват также серьезными социально-экономическими и политическими трансформациями. Дополнительную сложность в понимании архитектуры нового тысячелетия представляет то обстоятельство, что мы имеем дело с переходной, незавершенной ситуацией цивилизационного сдвига, в которой равноправно сосуществуют и прежние, знакомые персонажи и реалии, неведомые ранее, отчасти именно поэтому трудноуловимые и полностью пока не опознанные. И все же попытаемся обозначить хотя бы контур этой возникающей на пороге XXI в. мировой конструкции.

Развитие информационных технологий, транспортных и коммуникационных возможностей, всего могучего арсенала цивилизации существенно ослабило в ХХ столетии роль географических пространств и ограничений, налагаемых ими. В мире возникла новая география целостность, определяемая не столько совокупностью физических просторов, сколько возможностью синхронного мониторинга событий в различных точках планеты в режиме реального времени. А также способностью цивилизации к оперативной проекции властных решений в масштабе всей планеты. В результате сформировалась существенно иная, нежели прежде, перспектива глобального развития, претерпела определенные метаморфозы конфигурация цивилизационных противоречий. Новое качество мира глобализация проявилось также в том, что в 90-е гг. практически на всей планете реализовывался единый тип хозяйственной практики. Возникли также новые, транснациональные субъекты действия, слабо связанные с национальными государства-









ми, на территориях которых они разворачивают свою деятельность. Соответственно изменились принципы построения международных систем управления, класс стоящих перед ними задач, да и вся семантика международных отношений.

Глобальное управление при этом отнюдь не предполагает тотальную унификацию социальной и экономической жизни планеты. Переплавленное в тигле интенсивного взаимодействия стран и народов новое мироустройство замещает прежнюю модель Ойкумены иерархичной конструкцией геоэкономических регионов. В рамках глобальной, но далеко не универсальной мир-экономики проступают контуры ее специализированных сегментов самобытных «больших пространств», объединенных культурно-историческими кодами, стилем хозяйственной деятельности, общими социально-экономическими факторами и стратегическим целеполаганием. Горячий сторонник либеральных ценностей и в то же время фактический оппонент ряда чуждых ему аспектов неолиберализма, Ральф Дарендорф следующим образом формулирует принцип «экономического плюрализма»: «Было бы неправильно предполагать, что все мы движемся к одной конечной станции. Экономические культуры имеют столь же глубокие корни, как и культура языка или государственного устройства»¹⁶. В результате над прежней национально-государственной схемой членения человеческого универсума все отчетливее нависает тень грядущих нового регионализма и групповых коалиций.



II



Геоэкономические миры Pax Oeconomicana - это новый предел международной политической системы. Тут смешались воедино и правят бал весьма разнообразные субъекты: влиятельные международные организации, констелляции государств, контуры которых определяются их социально-экономическими интересами; страны-системы, отходящие от одномерной модели национальной государственности; наконец, разнообразные, порой весьма экзотичные



III



Логика отношений внутри нарождающегося геоэкономического универсума заметно отличается от принципов организации международных систем уходящего мира Нового времени. Основной процесс в политической сфере формирование поствестфальской системы международных отношений, публично декларирующей транснациональные структуры и их коалиции. Последовательное сопряжение всей этой геоэкономической мозаики с прежней политической картой единственная возможность уловить (и более или менее внятно описать) возникающее полифоничное мироустройство.

Новая мировая ситуация поставила под сомнение исключительную роль национальных государств, чьи реальные, хотя и «пунктирные» границы в экономистичном мире заметно отличаются от четких административно-государственных, выдвигаясь за их пределы (или, наоборот, «вдавливаясь» в них), проявляясь в ползучем суверенитете множащихся зон национальных интересов и региональной безопасности. Политическая и геоэкономическая картография мира все чаще конфликтуют между собой, все дальше расходясь в определении территорий и границ.

Дело тут, однако, не только в том, что в рамках новой системы страны обретают некий неосуверенитет, но и в том, что значительная их часть в этой среде постепенно утрачивает способность быть субъектом действия. Кроме того, в переходной, дуалистичной конструкции сосуществуют как бы два поколения властных субъектов: старые персонажи национальные государства и разнообразные сообщества-интегрии. Их тесное взаимодействие рождает феномен новой государственности страны-интегрии, страны-системы, примером которых могут служить Шенген, Россия, Китай. Квинтэссенцией же этого статуса стало превращение ведущего государства планеты США в крупнейшую страну-систему, проецирующую свои заботы и интересы на весь глобус.

Одновременно происходит кристаллизация властных осей Нового мира, состоящих на сегодня из разнообразных советов, комиссий и клубов глобальных НПО (неправительственных организаций).



новые принципы их построения: верховенство суверенитета человеческой личности, главенство прав человека над национальным суверенитетом. Однако возникающая система международных связей демонстрирует также усиление принципов, для реализации которых защита прав человека служит лишь своеобразной дымовой завесой и эффективным инструментом.

Балканский кризис стал одним из наиболее трагических событий в Европе со времен Второй мировой войны, и именно здесь мы наблюдаем в отчетливом виде эти радикальные структурные изменения. На примере Балканского кризиса (равно как и на примере некоторых других ситуаций, сложившихся вокруг Ирака, Восточного Тимора и т. д.) очевидным становится возникновение новой системы межгосударственных связей, складывающейся на руинах биполярного мира. Наверное, стоит еще раз подчеркнуть, что процессы, происходящие в этой сфере, носят не казуальный, а структурный характер, прочерчивая общий контур мироустройства XXI столетия.

Эти практические начала Нового мира, по-своему влияя на систему международных отношений, проявляются как в расширении номенклатуры их субъектов, так и в закреплении неравенства государств, наиболее отчетливо проявляющегося в формировании новой конфигурации мирового Севера и мирового Юга. Действующий принцип поствестфальской системы избирательная легитимность государств, что предполагает существование как властной элиты, санкционирующей эту легитимность, так и особой группы стран-изгоев с ограниченным суверенитетом.

Верхушка новой иерархии обладает не только этим «священным правом», но и техническими возможностями для формирования мирового общественного мнения, служащего затем основой для легитимации и делегитимации национального суверенитета, а также для осуществления властных полномочий, связанных с приведением нового статуса государств в соответствие с политической реальностью. Кроме того, важным элементом складывающейся системы является новое поколение международных регулирующих органов (элитарных, а не эгалитарных). Отметим в этой связи, например, фактическое вытеснение Организации Объединенных Наций механизмом «Большой семерки» в качестве ведущего института Нового мира. Снижается и роль голосования по принципу «одна страна один голос», в частности, за счет распространения принципа «один доллар один голос», при одновременном усилении роли косвенных, консенсусных форм, учитывающих вес и влияние участников принятия решений.

Активно формируется и новая международно-правовая парадигма, закрепляющая в общественном сознании и в пространстве международных отношений «новый обычай» в качестве специфической нормы своеобразного протоправа. Его характерные черты - нечеткость законодательной базы, превалирование властной политической инициативы над юридически закрепленными полномочиями и сложившимися формами поведения государств на международной арене, неформальный характер ряда организаций, анонимность и принципиальная непубличность значительной части принимаемых ими решений и т. п. Новацией последнего времени (в контексте господства норм международного права над национальным) является последовательно выстраиваемая практика судебного преследования отставных и действующих глав государств, а также других лиц, занимающих высокие государственные посты, со стороны как международных, так и иностранных юридических органов¹⁷.



IV



Конец ХХ столетия окончание периода биполярной определенности и ясности глобальной игры на шахматной доске ялтинско-хельсинкского «позолоченного мира». В результате широко известных событий не только оказалась сломанной привычная ось Запад Восток, но и становится достоянием прошлого также обманчивая простота конструкции Север Юг. Модель нового мироустройства носит гексагональный, «шестиярусный» характер (и в этом смысле она многополярна). В ее состав входят (отнюдь не на равных, и в этом смысле она однополярна) такие регионы, как североатлантический, тихоокеанский, евразийский и «южный», расположенный преимущественно в районе индоокеанской дуги, а также два транснациональных пространства, выходящих за рамки привычной географической картографии.

Раскалывается на разнородные части знакомый нам Север. Его особенностью, основным нервом становится своеобразная «штабная» экономика. С той или иной мерой эффективности она сейчас определяет действующие на планете правила игры, регулирует контекст экономических операций, взимая с мировой экономики весьма специфическую ренту.

Кризис института национальной государственности, примат международного права над суверенитетом при одновременном умалении контрольных и ограничительных функций правительств, устранение барьеров в мировой экономике, тотальный информационный мониторинг, глобальная транспарентность и коммуникация все это позволило вырваться из-под национальной опеки, экстерриторизироваться, окрепнуть и сложиться в глобальную систему многоликому транснациональному миру, этому Новому Северу - Thule Ultima геоэкономических пространств.

Теснейшим образом связана с растущим транснациональным континентом и спекулятивная, фантомная постэкономика финансов квази-Севера, извлекающая прибыль из неравновесности мировой среды, но в ней же обретающая особую, турбулентную устойчивость. Удивительные прозрения можно иной раз найти у мыслителей прошедших эпох. Тот факт, что некоторые рукописи не горят, сохранил для нас голос из IV в. до Рождества Христова, бичующий порочность самого принципа «финансовой экономики»: «А другие преступают меру в приобретении, беря откуда угодно и что угодно, как, например, те, чье ремесло недостойно свободных: содержатели публичных домов и все им подобные, а также ростовщики [дающие] малую [ссуду] за большую [лихву]». И в другом месте: «По-видимому, всем им одинаково присущи позорные способы наживы Поэтому с полным основанием вызывает ненависть ростовщичество как дети похожи на своих родителей, так и проценты являются денежными знаками, происшедшими от денежных же знаков. Этот род наживы оказывается по преимуществу противным природе»¹⁸.

Помимо «летучих островов» Нового Севера, связанных с виртуальной неоэкономикой финансов и управления, к «нордической» части геоэкономического универсума относятся также национальная инфраструктура стран североатлантического региона (преимущественно). В новых условиях государства Запада начинают вести себя подобно гиперкорпорациям, плавно переходя к достаточно своеобразному новому протекционизму, ориентированному не столько на ограничения в доступе для тех или иных товаров на национальную территорию, сколько на создание там гораздо более выигрышных условий для крупномасштабной экономической деятельности. Одновременно происходит усложнение семантики экономических операций, превращающее порой их договорно-правовую сторону во вполне эзотерический птичий язык. При этом фактически формируется еще и новая отрасль международного права. Возросшее значение национальной инфраструктуры и национального богатства, а также контроля над правом доступа к бенефициям от геоэкономических рентных платежей делает данные страны (и прежде всего США), несмотря на явно высокие там издержки производства, весьма привлекательной гаванью для мировых финансовых потоков. Не менее яркой характеристикой ареала является впечатляющий результат интенсивной индустриализации эпохи Нового и новейшего времени. В североатлантическом регионе создано особое национальное богатство: развитая социальная, административная и промышленная инфраструктура, являющаяся основой для «новой экономики» высокотехнологичных отраслей в сфере информационно-коммуникационных технологий, а также обеспечивающая создание сложных, наукоемких, оригинальных промышленных изделий и образцов (своего рода «высокотехнологичного Версаче»), значительная часть которых затем тиражируется, отчасти в процессе экспорта капитала в другие регионы планеты.

Наконец, новой геостратегической реальностью стал находящийся в переходном, хаотизированном состоянии еще один фрагмент былого Севера постсоветский мир, похоронивший под обломками плановой экономики некогда могучий полюс власти - прежний Восток.



V



Очевидно утратил единство и мировой Юг, бывший «третий» мир, также представленный в современной картографии несколькими автономными пространствами.

Так, массовое производство как системообразующий фактор (в геоэкономическом смысле) постепенно перемещается из североатлантического региона в азиатско-тихоокеанский. Здесь, на необъятных просторах Большого тихоокеанского кольца, включающего и такой нетрадиционный компонент, как ось Индостан Латинская Америка, формируется второе промышленное пространство планеты Новый Восток, в каком-то смысле пришедший на смену коммунистической цивилизации, заполняя образовавшийся с ее распадом биполярный вакуум.

Добыча сырьевых ресурсов это по-прежнему специфика стран Юга (во многом мусульманских или со значительной частью мусульманского населения), расположенных преимущественно в тропиках и субтропиках большей частью в районе Индоокеанской дуги. Будучи заинтересованными в пересмотре существующей системы распределения природной ренты, члены этого геоэкономического макрорегиона стремятся также к установлению на планете нового экологического порядка.

Одновременно на задворках цивилизации формируется еще один, весьма непростой субъект архипелаг территорий, пораженных вирусом социального хаоса, постепенно превращающийся в самостоятельный стратегический пояс Нового мира Глубокий Юг. Это как бы перевернутый транснациональный мир, чье бытие определено процессами радикальной демодернизации и теневой глобализации асоциальных и прямо криминальных тенденций различной этиологии.









Появление Глубокого Юга свидетельствует о реальной опасности для ряда государств вообще утратить свои социальные и мобилизационные функции, выставив «на продажу» буквально все, последовательно снижая финансирование затратных статей государственного бюджета, т. е. ограничивая расходы на воспроизводство организованной социальной среды и населения.

Страны, чьи социальные организмы не выдерживают прессинга новой глобальной пирамиды, деградируют, коррумпируются и разрушаются, фактически оказываясь во власти кланово-мафиозных и этноцентричных (центробежных) структур управления, по-своему включающих низкоэффективный хозяйственный и даже мобилизационный (цивилизационный) потенциал этих стран в мировой хозяйственный оборот.

В них нарушается существующее экономическое равновесие и начинает действовать инволюционный механизм интенсивной трофейной экономики, превращающий ее плоды, по крайней мере отчасти, в средства и продукты, необходимые для поддержания минимальных норм существования населения. (По этой причине растущее число людей на территориях Глубокого Юга оказываются охваченными в той или иной форме лихорадкой тотального грабежа, по сути самих себя.) Но львиная доля полученной таким образом сверхприбыли уходит все-таки на жизнеобеспечение и предметы избыточной роскоши для руководителей кланов и, кроме того, перемещается в сферу мирового спекулятивного капитала.

В результате столкновения систем ценностей и жизненных приоритетов, планов мироустройства и схем взаимодействия регионов на планете рождается многомерный Новый мир будущего века. Мировое сообщество, по сути, оказалось перед «дьявольской дилеммой»: создавать комплексную систему глобальной безопасности, «ориентированную на новый орган всемирно-политической власти» (З. Бжезинский), или переходить к неклассическим сценариям новой, нестационарной системы мировых отношений.



VI



Определенная растерянность мирового сообщества перед происходящими переменами проявилась также в отсутствии перспективной социальной стратегии, адекватной масштабу и характеру этих перемен. Популярная, но крайне невнятная концепция устойчивого развития, поднятая на щит в ходе Всемирного экологического форума в Рио-де-Жанейро в 1992 г.¹⁹ (столь внушительного для современников, но оказавшегося ложным символом Нового мира), вряд ли может считаться таковой, являясь все-таки паллиативным ответом на вызов времени, который скорее констатирует серьезность этого вызова, нежели предлагает действенные средства выхода из засасывающей цивилизацию воронки²⁰. С ростом значимых для человечества видов риска, в условиях общей нестабильности постялтинского мироустройства, перманентной неравновесности новой экономической среды, хронически порождающей кризисные ситуации, все чаще возникает вопрос: не станут ли глобальный геоэкономический универсум и североцентричный мировой порядок лишь очередной преходящей версией Нового мира, еще одной убедительной утопией, прикрывающей истинное, более драматичное развитие событий на планете?

Действительность оказывается полифоничнее, многограннее умозрительных построений и парадоксальнее инерционных прогнозов развития. Наряду с моделью исторически продолжительного (однако все же преходящего) доминирования однополюсной схемы мирового порядка во главе с Соединенными Штатами, сейчас начинает рассматриваться новое поколение сценариев грядущего мироустройства. Здесь одна из ведущих тем тенденция реориентализации мира, растущая уязвимость западной модели глобального сообщества. Шимон Перес в исследовании «Новый Ближний Восток» обратил внимание на происходящую трансформацию начал современного общества: «До конца ХХ столетия концепция истории







уходила корнями в европейскую модель государственной политики, определявшейся националистическими ценностями и символикой. Наступающая эпоха будет во все большей мере характеризоваться азиатской моделью государственной политики, базирующейся на экономических ценностях, которые предполагают в качестве основного принципа использование знаний для получения максимальной выгоды»²¹. Подобное типологическое перерождение социальной структуры дополняется, если так можно выразиться, демографической «ориентализацией» мира: вспомним, что в развивающихся странах проживает (по данным на начало 1999 г.) около 5/6 населения планеты и на их же долю приходится 97% его прогнозируемого прироста, повышается также удельный вес восточных диаспор непосредственно в странах Севера.

Процесс ориентализации мира имеет еще один серьезный аспект. «Созданному Западом миру брошен вызов в культурной и в философской сферах, отмечает профессор Йельского университета Пол Брекен. Азия, которая стала утверждаться в экономическом плане в 60 70-х годах, утверждается сейчас и в военном аспекте»²². Выдвигая тезис о наступлении «второго ядерного века» (т. е. ядерного противостояния вне прежней, биполярной конфигурации мира), американский политолог характеризует его следующим образом: «Баллистические ракеты, несущие обычные боеголовки или оружие массового поражения, наряду с другими аналогичными технологиями сейчас доступны по крайней мере десятку азиатских стран от Израиля до Северной Кореи, и это представляет собой важный сдвиг в мировом балансе сил. Рост азиатской военной мощи возвещает о начале второго ядерного века»²³. Таким образом, экономистичному менталитету Запада может быть противопоставлен цивилизационный вызов Нового Востока, включающий более свободное, нежели прежде, использование современных вооружений²⁴.





В футурологическом ящике Пандоры немало и других сюрпризов: например, развитие глобального финансово-экономического кризиса с последующим кардинальным изменением политической конфигурации планеты; перспективы резкого социального расслоения мира или его квазиавтаркичной регионализации либо неоархаизации; возможность контрнаступления мобилизационных проектов при параллельном возникновении на этой (или иной) основе принципиально новых идеологических конструкций; радикальный отход некоторых ядерных держав от существующих «правил игры», демонстрационное использование оружия массового поражения, уверенная угроза его применения, растущая вероятность региональных ядерных конфликтов в странах «третьего» мира либо иной формы ядерного инцидента; центробежная и универсальная децентрализация международного сообщества Существуют также гораздо менее распространенные в общественном сознании схемы обустройства мира Постмодерна от исламских, квазифундаменталистских проектов до конфуцианских концептов, связанных с темой приближения «века Китая».

С ростом числа несостоявшихся государств проявилась вероятность глобальной альтернативы цивилизации распечатывания запретных кодов антиистории, освобождения социального хаоса, выхода на поверхность и легитимации мирового андеграунда, его слияния с «несостоявшимися» и «обанкротившимися» государствами, «странами-изгоями», современными «пиратскими республиками», прочими социальными эфимериями, т. е. всего того, что может обозначить контур причудливого строя новой мировой анархии.

Формирование новой политической структуры мира и место России в ней





М.М. Лебедева <sup>*

*</sup> - Мария Михайловна Лебедева - доктор политических наук, профессор, заведующая кафедрой политических процессов МГИМО МИД России.







Политическая структура мира на рубеже веков: новые проблемы и вызовы



Каковы место и роль современной России в изменяющейся политической структуре мира? Для ответа на этот вопрос следует прежде всего обратиться к анализу того, что собственно представляет собой сегодня современный мир.

Существует множество концепций, авторы которых пытаются осмыслить сущностные характеристики современной политической структуры мира, тенденции его развития. В одних концепциях мир становится все более гомогенным, главным образом вследствие развития процессов глобализации, которая обычно рассматривается как распространение западных моделей, ценностей, институтов и т. п. Классическими в этом смысле являются работы Ф. Фукуямы¹.

В других теоретических схемах мир оказывается разделенным или расколотым. Причем основания для раскола разные. В частности, в качестве таковых рассматриваются: западная, латиноамериканская, африканская, исламская, конфуцианская, хинди, православная, буддистская, японская цивилизации (у С. Хантингтона²), а также цивилизации иного рода сельскохозяйственная, индустриальная и постиндустриальная (у О. Тоффлера³); уровень профессионализма (у В. Л. Иноземцева⁴); уровень социально-экономического развития стран высокий, средний и низкий, на основе чего соответственно выделяется центр, полупериферия, периферия (у И. Валлерстейна⁵); шесть экономико-географических зон (у А. И. Неклессы⁶). В этих и других аналогичных концепциях, в которых подчеркивается дифференциация мира, особо указывается на реальные или потенциальные конфликты.

Наконец, существуют концепции, в которых делаются попытки совместить обе тенденции глобализацию и универсализацию мира, с одной стороны, и его фрагментацию, обособление отдельных частей и областей с другой. Одним из первых, кто попытался сделать это, был Б. Р. Барбер⁷. За ним последовали и другие. Так, директор СИПРИ А. Ротфельд пишет, что отношения в современном мире определяются, с одной стороны, центробежными процессами (глобализацией или интеграцией), а с другой центростремительными (фрагментацией, эрозией государств)⁸, а Дж. Розенау предложил даже специальный термин «фрагмегративность» («fragmegrative» как одновременное действие фрагментации [fragmentation] и интеграции [integration])⁹.

Независимо от того, какой именно точки зрения придерживаются исследователи, большинство из них подчеркивают, что в конце ХХ столетия мир переживает некий критический период, который определяется как «точка бифуркации»¹⁰, «переходный возраст»¹¹, эпоха неопределенности, «переломности» и т. п. Это тот период, когда происходят качественные изменения самой сути политической системы мира. Заметим, что подобных воззрений придерживаются не только сторонники неолиберальной традиции в международных исследованиях, которые особо подчеркивают этот момент, но и те, кто разделяет скорее неореалистические взгляды. Так, Г. Киссинджер пишет, что мировой порядок и его составные части никогда еще не изменялись так быстро, глобально и глубоко¹².

Разумеется, наряду с названными, существуют и другие концепции и представления, согласно которым развитие мира идет неким эволюционным путем, не предполагающим резких скачков и поворотов. С этой точки зрения не составляет исключения и современный период¹³, и поэтому нет оснований говорить о каких-либо принципиальных политических переменах.

Действительно, насколько существенны перемены в мире, произошедшие во второй половине ХХ столетия? На наш взгляд, новые явления и тенденции, которые отмечаются практически всеми авторами, носят именно качественный, а не количественный характер, и по этой причине радикально меняют ставшую за несколько столетий привычной политическую структуру мира. Кстати, одним из признаков кардинальных перемен и выстраивания новой политической структуры мира является, по-видимому, интеграция, которая в той или иной степени охватила весь мир и развивается одновременно с процессами раскола, причем раскола сразу в нескольких областях (отсюда и выделение различных оснований при описании дифференциации современного мира). В этом плане интересную параллель между серединой XVII в., когда сформировалась Вестфальская модель мира, и концом ХХ столетия проводит К. Холсти. В первом случае Европа, будучи единой по своим культурным, цивилизационным параметрам (после разрешения конфликта между протестантами и католиками), оказалась политически разделенной. Во втором случае при крайнем усилении экономической интеграции, в политическом отношении мир представлен более чем 180 отдельными государствами¹⁴.

Чем же обусловлены и в чем выражаются эти перемены, заставляющие говорить о формирующейся новой политической структуре мира? Здесь также существуют различные точки зрения. Среди тенденций, воздействующих на политическую структуру мира, называются, например, такие, как демократизация, усиление взаимозависимости, изменение характера угроз миру, демилитаризация мира, формирование некоего глобального экономического организма, интеграционные процессы и т. п.¹⁵ На наш взгляд, среди всего многообразия тенденций можно выделить две наиболее значимые:







·  * развитие процессов глобализации, проявляющихся прежде всего в размывании межгосударственных границ;

·  * увеличение количества различных акторов на мировой арене и изменение их характера.

Обе тенденции взаимосвязаны и взаимообусловлены, но все же имеют собственную природу и действуют относительно самостоятельно. Многие другие тенденции следует рассматривать как в значительной степени производные от этих двух. Что касается демократизации, то это крайне сложный, неоднозначный процесс, вызывающий множество дискуссий относительно того, насколько она действительно является глобальной тенденцией, с учетом того, что в ряде стран возникают так называемые нелиберальные демократии, квазидемократии и т. д.

Глобализация, наверное, наиболее обсуждаемая и в то же время наименее понятая тенденция современного мира. Существуют разные определения глобализации, разные подходы к пониманию ее аспектов и сфер, а также к вопросу о том, насколько глобализация является универсальной и всеобъемлющей тенденцией мирового политического развития, и др. Так, Б. Бади отмечает наличие трех измерений глобализации:

·  * глобализация как постоянно идущий исторический процесс;

·  * глобализация как гомогенизация и универсализация мира;

·  * глобализация как разрушение национальных границ.

Если взять первое из названных измерений, то можно заметить, что в истории развития человечества действительно в целом наблюдается тенденция ко все большему расширению того пространства, на котором происходит интенсивное взаимодействие от отдельных деревень, городов, княжеств к государствам, регионам и, наконец, через эпоху великих географических открытий к миру в целом.

Впрочем, исторически процесс глобализации развивался не линейно и вовсе не предполагал простого присоединения новых периферийных территорий к неизменному центру. Дж. Модельски на примере развития городов древнего мира показывает «пульсирующий» характер этого процесса. Он выделяет две фазы: фазу централизации, когда формируются центральные зоны мировой системы, и фазу децентрализации, когда периферия становится главенствующей. В результате происходит постоянная смена мест

в системе центр - периферия¹⁶. С этой идеей перекликаются представления П. Кеннеди, который говорит о расцвете и закате великих держав¹⁷.

Значительно более спорным является второе измерение процесса глобализации, выделяемое Б. Бади, универсализация и гомогенизация мира. Скорее такое понимание глобализации относится к прошлому, хотя и не столь отдаленному, когда строились различные прогнозы относительно «глобальной деревни», создания «всемирного правительства» и «конца истории». Как оказалось, несмотря на перенос тех или иных образцов поведения западной цивилизации на другие регионы мира (особенно в сфере потребления), эти образцы, будучи включенными в иной культурный контекст, могут иметь совсем иной смысл, порой даже противоположный исходному. Этот факт хорошо показан в работах, где исследуется специфика тех или иных политических процессов в различных культурах¹⁸.

Наконец, третий аспект (или измерение) глобализации размывание государственных границ пожалуй, в наибольшей степени отражает суть ее современного этапа. Сначала границы национальных государств оказались прозрачными в экономической сфере. Затем этот процесс перекинулся на социальные, военные, политические, культурные и иные отношения, а также другие регионы. Наибольшее развитие эти процессы получили в Западной Европе, где, начавшись с создания в 1951 г. Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), процесс интеграции к концу ХХ столетия привел к созданию Европейского союза (ЕС) - мощнейшей наднациональной структуры, занимающейся уже среди прочего и координацией внешней политики стран - членов ЕС.

Сегодня вследствие достижения принципиально иного информационного и технологического уровня развития мира (этот фактор явно становится политикооборазующим) межгосударственные границы становятся все более и более прозрачными. Конечно, вопросы о том, насколько прозрачными являются границы и какие это имеет последствия, остаются дискуссионными. Тем не менее ряд исследователей, в частности П. Дж. Катзенстейн, Р. О. Кохэн и С. Д. Краснер, видят в процессе роста транспарентности границ суть самой глобализации¹⁹. Эту точку зрения разделяют и многие другие авторы.

Прозрачность межгосударственных границ сделала мир, во-первых, взаимозависимым. Кстати, именно по этой причине некоторые авторы связывают глобализацию с взаимозависимостью²⁰. Во-вторых, транспарентность межгосударственных границ «перевернула» прежние представления о безопасности, о конфликтах и их урегулировании, о соотношении внешней и внутренней политики, о дипломатии и о других базовых проблемах классических исследований по международным отношениям, но главное она стерла существовавшие ранее жесткие барьеры между внешней и внутренней политикой, а также классической политологией, изучавшей отдельное государство, и классическими международными исследованиями, которые занимались анализом взаимодействия государств на мировой арене.

«Открытие» межгосударственных границ сопровождается активизацией надгосударственных и негосударственных акторов на мировой арене межправительственных организаций, ТНК, внутригосударственных регионов, различного рода неправительственных организаций (правозащитных, экологических, профессиональных и других движений).

Одновременно более самостоятельно начинают действовать внутригосударственные регионы. Они становятся значимым фактором европейского строительства, что привело даже к появлению такого понятия, как «Европа регионов»²¹. Парадоксально, но если ранее внутригосударственные регионы стремились оказывать влияние лишь на внутриполитические процессы своей страны, а международные организации на те вопросы, которые ограничивались внешнеполитической сферой (что, казалось бы, логично), то теперь это не так. Внутригосударственные регионы все чаще пытаются выйти на международный уровень (так, Шотландия заявляла о своем стремлении войти в структуры ЕС на правах полноправного члена), а международные организации активно участвуют, например, в урегулировании внутренних конфликтов. В результате все менее актуальной становится прежняя жесткая дихотомия: внешняя политика внутренняя политика.

Заметим, что надгосударственные и негосударственные акторы были на международной арене и ранее, что, кстати, не отрицается и неореалистами²². Проблема заключается в том, насколько кардинально их деятельность в конце ХХ столетия меняла структуру мира.

В конце ХХ в. государства оказались вынужденными все более считаться, с одной стороны, с международными правительственными и неправительственными организациями и институтами, а с другой со своими же регионами. В этом смысле происходит размывание государственного суверенитета, государство отходит от тех принципов, которые были зафиксированы в середине XVII в.

В то же время необходимо подчеркнуть, что деятельность негосударственных и надгосударственных акторов не была обусловлена только процессом глобализации. Прежде всего следует иметь в виду, что после окончания Второй мировой войны получили широкое развитие межгосударственные организации (т. е. надгосударственные акторы). Сначала предполагалось, что они явятся своеобразными проводниками политики государств в той или иной сфере, например в торговле (ГАТТ). Региональным военно-политическим объединением явилась НАТО. Однако постепенно становилось очевидным, что эти организации все больше и больше начинают играть вполне самостоятельную роль, и уже сами оказывают значительное влияние как на международные отношения в целом, так и на своих создателей, происходит сложный процесс взаимодействия и взаимовлияния государственных структур и международных организаций.

В свою очередь, многие негосударственные акторы, прежде всего занимающиеся средствами связи, информацией, экономикой, сами оказались заинтересованными в скорейшем развитии процессов глобализации, в еще большей прозрачности границ. Это явилось толчком к новому витку глобализации с ее проблемами и противоречиями.

В результате действия названных факторов все с большей настойчивостью стали говорить о размывании национального суверенитета, а также о кризисе, эрозии, закате Вестфальской модели мира²³, о том, что эта государственно-центристская модель стала разрушаться к концу ХХ столетия. Впрочем, есть и противоположные мнения. Согласно им, данная модель мира сохраняется, так как сохраняются государственные границы, количество государств не уменьшается, а, напротив, растет, увеличиваются их возможности воздействовать на своих граждан; государства сами активно создают международные институты и режимы; наконец, нет такого актора, которому все властные полномочия государства могут быть переданы, и т. п. И все же, если под суверенитетом понимать то, что С. Д. Краснер назвал «вестфальским суверенитетом», т. е. такую политическую организацию, которая основана на том, что внешние акторы фактически не могут воздействовать на внутреннюю политику или могут, но крайне ограничено²⁴, то такой суверенитет действительно стал размываться.

Одновременно конец ХХ в. отмечен еще одним кризисом кризисом Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений, возникшей после окончания Второй мировой войны. Представляя собой вариант межгосударственного взаимодействия (причем именно межгосударственного), эта система являлась частью Вестфальской модели. В истории были и другие модели межгосударственного взаимодействия. Например, после окончания Первой мировой войны сложилась Версальско-Вашингтонская система международных отношений. Все эти системы исходили фактически из представлений о международных отношениях как взаимодействии отдельных государств, которые сталкиваются между собой, говоря словами А. Уолферса, подобно бильярдным шарам²⁵, и действуют, исходя из трех гоббсовских мотивов: 1) достижение и обеспечение безопасности государства; 2) удовлетворение экономических требований политически значимых слоев населения; 3) повышение престижа государства на международной арене.

Естественно, эрозия государственно-центристской модели мира не могла не воздействовать на систему международных отношений, поскольку является базовой для последней. Тем не менее пока государства остаются главными акторами на международной арене.

Ялтинско-Потсдамская система международных отношений была ориентирована на биполярную структуру мира. Если в качестве основного стержня в этой системе рассматривать биполярность, то с окончанием холодной войны она действительно исчезла еще в конце 1980-х начале 1990-х гг. В то же время остались многие ее элементы, в том числе и те, которые закреплены международными договорами, что является неким стабилизирующим элементом современных международных отношений. В этом смысле ЯлтинскоПотсдамская система шире чисто биполярного миропорядка.

Процесс ломки Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений по-разному проявляется в разных странах и регионах. В результате, как замечает Дж. Розенау, в настоящее время наряду с системами, в которых активно действуют негосударственные и надгосударственные акторы, образующие «многоцентричный мир», где центрами выступают различные государственные и негосударственные акторы, существует и «государственно-центричный мир»²⁶.

Процесс размывания суверенитета болезненно воспринимается любым государством. Однако государство может в современных условиях действовать по-разному. Один путь использовать экономические, правовые рычаги и совместно с другими акторами надгосударственными и негосударственными «выстраивать» новую архитектуру мира. Проблем на этом пути немало. Во-первых, возникает проблема построения взаимоотношений государственных инегосударственных организаций. И здесь не все зависит только от государств. Новые акторы нередко ведут себя достаточно агрессивно и вовсе не обязательно ориентированы на отношения сотрудничества. Во-вторых, существует проблема, с какими именно неправительственными организациями должны сотрудничать государственные структуры.

Второй путь поведения государства в новых меняющихся условиях пытаться сохранить властные полномочия в прежнем объеме и действовать прежними методами, ограничивать действия негосударственных акторов как на своей территории, так и за ее пределами.

В целом же адаптация и ассимиляция государств к меняющейся действительности идет сложно. При этом государство никогда не выбирает только один путь. Обычно, действуя разными методами, государство сотрудничает с нетрадиционными акторами и одновременно стремится к ограничению их властных устремлений. Вопрос в том, какому пути отдается приоритет.



Россия в современной структуре мира



Россия особенно болезненно переживает эрозию и Вестфальской модели мира, и Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений. Для этого существует целый ряд причин, которые связаны как с последним периодом развития России, так и с ее историей.

Прежде всего заметим, что Вестфальская система мира предполагает сильную государственную власть с довольно строгими правилами соподчинения (иерархиями) внутри государства (отсюда и иное название данной модели мира государственно-центристская). Однако на международной арене таких иерархий не существует, а действует принцип баланса сил. Следовательно, каждое государство стремится к могуществу, прежде всего в военной области.

Если говорить об истории, то для России в целом на протяжении ряда веков было характерно стремление к иерархическому типу управления, в отличие от «сетевого управления» или демократического управления, предполагающего сложные механизмы согласования интересов27. Для России, как замечает политолог Л. Шевцова, были характерны «нерасчлененность власти – восприятие государства и общества как некоей единой субстанции, наконец, понимание самой власти как чего-то неделимого и неструктурированного. Нерасчлененность упрощала саму конструкцию власти, которая в рамках унаследованных нами представлений рассматривалась как своеобразная иерархия «вертикаль» с акцентом на подчиненности и субординации»²⁸.

В российской политической практике и дореволюционного, и советского периодов это находило выражение в стремлении к централизации государства, в негативном отношении к компромиссам и разного рода согласованиям (в этом плане показательны статьи В. И. Ленина «О компромиссах», где он под компромиссами понимает временную уступку, с тем чтобы получить реванш), вере в справедливость решений начальства и т. п. Стремление к централизованному, бюрократическому управлению, пожалуй, достигло своего пика в Советском Союзе. На это обращает внимание Ф. Фукуяма в одной из своих последних статей, говоря о том, что именно индустриальная эпоха эпоха паровоза, железных дорог, заводов сделала возможным веберовское централизованное государство, наиболее ярким примером которого является Советский Союз²⁹. Возможно, именно поэтому Россия, а затем и Советский Союз хорошо вписались в систему тех отношений, которые сложились в Европе после подписания Вестфальского мира и которые предполагали сильное государство, стремящееся к тому, чтобы занять ключевые позиции на международной арене. Отход от этой системы для современной России оказывается весьма трудным.

Положение осложняется еще и тем, что в течение последнего десятилетия Россия переживает кризис, вызванный трудностями переходного периода. Очевидно, что в любом государстве внутриполитическое, социальное, экономическое реформирование идет непросто. В России после более чем 10-летнего периода реформ множество проблем во всех областях общественной жизни не только не были решены, но и усугубились. Более того, по оценкам ряда исследователей, переход к демократии в России был прерван, и в стране сложился гибридный, амальгамный режим олигархического типа, который включает в себя разнообразные, порой взаимоисключающие тенденции и принципы, поэтому имеет довольно неопределенное будущее³⁰.

За период реформ в России появились и новые проблемы, которых ранее не было, в частности открытые этнические конфликты, безработица, инфляция и т. п. Финансовый кризис 1998 г. ухудшил экономическую ситуацию в стране.

Все эти негативные процессы развивались на фоне ослабления вертикали государственной власти, что обусловлено как объективными причинами (переход к рыночной экономике, децентрализация власти, демократизация), так и субъективными (ошибки при проведении реформ, частые кадровые перемены, отсутствие четких «правил игры» и т. п.). В результате особенно остро встала проблема управления.

При этом крайне важно, что уменьшение роли государства в жизни России не сопровождалось реальным переходом властных полномочий к негосударственным акторам, как это в значительной степени происходило в странах Западной Европы и Северной Америки. Фактически многие структуры гражданского общества в России так и остались в зачаточном состоянии. В результате в обществе стала формироваться выраженная потребность в «наведении порядка», укреплении государственности, усилении позиций на международной арене. По этой причине крайне позитивно воспринимаются решительные действия, в которых демонстрируется сила государства, его мощь. В общественном настроении, согласно опросам, к концу 1990-х гг. все более доминировала ориентация на власть, порядок, силу³¹.

В сфере внешней политики крайне болезненная реакция России и на уровне политической элиты, и на уровне общественного сознания была связана с крушением биполярного мира и потерей статуса великой державы (своего рода версальский синдром). Показательно, что, по данным опроса РОМИР, в январе 2000 г. среди ответов на вопрос: «Чего Вы ожидаете от президента, за которого будете голосовать?» - на третьем месте по степени значимости оказался ответ: «Возвращения стране статуса великой державы»³². Заметим, что данный ответ был дан на фоне множества других российских проблем военных действий в Чечне, растущего числа людей, оказавшихся за чертой бедности, и др.

Следует подчеркнуть, что после окончания «холодной войны» и потери статуса великой державы Россия так и не смогла выработать четкий внешнеполитический курс, соответствующий изменившимся внутренним и международным реалиям. Сначала наблюдались попытки интеграции с Западом, что вызвало резкую критику оппозиции. Затем в значительной степени произошла переориентация на страны Востока. Появилась концепция многополюсного мира, выдвинутая в качестве ответа (и в этом смысле, кстати, запоздавшего) на тезис, сформулированный Дж. Бушем-старшим во время войны в Персидском заливе: с распадом СССР и исчезновением одного из полюсов биполярного мира образовался однополярный мир во главе с США.

Впрочем, модели многополярного мира (будь то во главе с США, с «семеркой»/«восьмеркой» или какие-либо иные), так же как и модели многополюсного мира по типу «европейского концерта прошлого столетия», с центрами в Европе, Азии, Америке и других регионах, т. е. модели, где полюсами выступают государства, уже не в полной мере отражают современные реалии и в этом смысле отличаются от «многоцентричного мира» Дж. Розенау, предполагающего участие неправительственных структур в качестве «центров».

Однако, говоря о России в современном мире, важно подчеркнуть другое. Дело в том, что исчезновение биполярности, произошедшее как бы естественным путем, не повлекло за собой переговоров о новом устройстве мира. Более того, с исчезновением биполярности, как уже говорилось, не исчезла полностью Ялтинско-Потсдамская система. Многие ее элементы, прежде всего те, которые закреплены международными договорами, продолжали и продолжают действовать. С одной стороны, это было и остается неким стабилизирующим элементом современных международных отношений. В то же время страны Запада в одностороннем порядке де-факто стали отходить от Ялтинско-Потсдамской системы, ориентируясь во многом на иную структуру мира. В частности, произошло расширение НАТО на Восток, вызвавшее крайне негативную реакцию России. Можно предположить и другие аналогичные действия западных стран, в частности расширение ЕС, что непосредственно повлияет на экономические и политические интересы России. Иными словами, послевоенную систему межгосударственных отношений стали изменять во многом без участия России.

В России же в последнее время в силу целого ряда причин внутриполитического, социального, экономического характера, а также особенностей исторического развития все более востребованной оказывается идея усиления роли государства, причем в варианте, отражающем реалии Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской системы. Аналогичная ориентация характерна и для ряда других стран (прежде всего в Азии и на Ближнем Востоке). Россия, сопротивляясь эрозии как Вестфальской системы мира, так и Ялтинско-Потсдамской модели международных отношений, в своей внешнеполитической деятельности именно эти страны рассматривает как союзников.

В результате мы наблюдаем целый ряд противоречий, которые характеризуют переходную эпоху и наиболее отчетливо проявляются в условиях конфликта. С одной стороны, прозрачность границ и ею взаимозависимость побуждают государства, прежде всего Запада, все активнее реагировать на события, происходящие в других странах. При этом следует иметь в виду, что поскольку процесс эрозии Вестфальской системы проходит крайне противоречиво, а государства остаются главными участниками международных отношений, нередко наблюдается картина, когда под предлогом гуманитарной помощи то или иное государство Запада начинает реализовывать свои интересы³³.

С другой стороны, вмешательство во внутренние дела, ограничение суверенитета извне, да еще силовыми методами (в этом отношении примечательны действия НАТО во время кризиса в Косово), заставляют другие государства, в том числе и те, в отношении которых не было применено насилие, любыми способами охранять свой суверенитет.





В целом же сегодня мы являемся свидетелями противоречий норм и принципов Вестфальской модели мира и Ялтинско-Потсдамской системы (в частности, принципа невмешательства во внутренние дела), которые стали все больше утверждаться в конце ХХ столетия (речь, в частности, идет о вмешательстве с целью принуждения нарушителя прав человека к их соблюдению). Сегодня приходится констатировать, что Запад, с одной стороны, и Россия, а также многие другие государства (в том числе Китай и Индия) с другой, живут в разных измерениях: Запад из-за большей интеграции, транспарентности границ во многих отношениях в поствестфальском, постъялтинско-потсдамском мире, а Россия, как и целый ряд других государств, преимущественно в ином, где нормы и ценности обеих систем сохраняются. Разумеется, и в России, и на Западе существует весь спектр взглядов. Речь в данном случае идет лишь о сравнительном преобладании того или иного «измерения» в политической ориентации.

Как может быть преодолено это противоречие? И как вообще может идти глобальное переустройство мира?

В принципе процесс рождения новой структуры мира, формирование его новой архитектуры может идти двумя путями. Один путь означает вовлечение в хаотичные, плохо управляемые процессы, периодическое «перетягивание каната» между различными государствами, а также другими участниками международных отношений, применение силы и т. п. Этот путь ведет к реализации прогнозов тех исследователей, которые полагают, что в лучшем случае ХХI в. будет похож на пестрое и беспокойное Средневековье, а в худшем нам грозит вселенская катастрофа³⁴.

Второй путь - путь кризисного управления и «выстраивания» новых структур, формирования нового мироустройства с учетом новых реалий и интересов различных участников государств, межгосударственных организаций, неправительственных объединений, крупнейших финансовых и бизнес-структур. При этом государства, в частности Россия, будучи основными субъектами международных отношений, могут оказывать наиболее значительное воздействие на ход событий и не допустить «неуправляемого распада» ни Вестфальской, ни Ялтинско-Потсдамской систем.

Надо сказать, что формирование новой архитектуры мира это своего рода сверхзадача, которая пока, к сожалению, не осознается в полной мере ни политиками, ни исследователями. И тем не менее в современном мире уже сделаны некоторые шаги по пути кризисного управления. Так, к урегулированию конфликтов все чаще подключаются упомянутые выше участники, проявляя заинтересованность в мирном решении проблемы. Появилось даже определенное направление в дипломатии «многонаправленная дипломатия»³⁵. Наиболее сложным вопросом здесь является согласование деятельности различных участников, с тем чтобы она вела к эффективному решению проблемы, а не к разрастанию конфликта.

Разумеется, не следует возводить в абсолют роль и возможности кризисного управления, впрочем, как и государственного воздействия в целом на формирование будущего мира. Активно в этом управлении, видимо, будут участвовать неправительственные субъекты, в том числе представляющие бизнес, которые располагают значительными финансовыми средствами для поддержки данного направления. Правда, здесь есть опасность, на которую в последнее время все больше обращают внимание. Речь идет о возможности наркобизнеса и других нелегальных видов бизнеса использовать официальные, в том числе и дипломатические, каналы для создания иного мироустройства, с законами и правилами поведения «диких джунглей»³⁶.

Попытка выбрать третий путь «отстранения» от внешнего мира, сосредоточения на внутренних проблемах, с тем чтобы затем, уже нарастив свой экономический и политический потенциал, вновь вступить в международные отношения, бессмысленна по ряду причин. Во-первых, это практически невозможно сделать ввиду сильной экономической, технологической и т. п. взаимозависимости мира. Во-вторых, темпы развития в настоящее время настолько велики, что любая изоляция или самоизоляция неизбежно приведет к тому, что государство, избравшее этот путь, окажется в стороне от исторического процесса.

Опираясь на свой интеллектуальный потенциал, Россия могла бы стать инициатором процесса кризисного управления и формирования новой структуры мира, предложив разработку комплексной программы развития мира, в которой предусматривалась бы возможность целого комплекса переговоров и обсуждений по будущему устройству мира с приглашением широкого круга участников, в том числе и негосударственных.

---

---

Глобальный парадокс



А.Г. Володин <sup>*

*</sup> - Андрей Геннадьевич Володин - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой сравнительной политологии МГИМО МИД России.







В центре внимания М. М. Лебедевой и А. И. Неклессы - острейшие противоречия мирового развития, которые нередко характеризуют как глобальный парадокс¹. Суть этого парадокса в том, что мир переживает сложный и диалектический процесс, формируемый разнонаправленными тенденциями². Нелинейность данного процесса породила внешне парадоксальное объяснение: глобализация реализует свои потенции через регионализацию, т. е. через децентрализацию мирового пространства и последующее повышение жизнеспособности составляющих это пространство территориальных (экономических, политических) образований. Происходит одновременное соединение разнонаправленных тенденций интернационализации и регионализации, глобализации и локализации³. Глобальный парадокс проявляется уже в ходе интернационализации. Нередко понятия «глобализация» и «интернационализация» используются в качестве синонимов, однако их стоило бы развести, определив интернационализацию как начальный период движения капиталов и товаров, людей и идей, заложивший основы целостности мирового пространства, которая, в свою очередь, доформируется процессами глобализации. Различия здесь скорее качественные. Формальные показатели их зачастую не отражают. Так, доля накопленных зарубежных инвестиций совсем незначительно снизилась с 12% ВВП в начале ХХ в. до 10% в 1990-е гг., а доля экспорта в мировой торговле с 1913 по 1994 г. незначительно возросла с 13 до 14,5%.

Геополитическую сердцевину «глобального парадокса» образует постоянно возникающее и воспроизводящееся противоречие между двумя фундаментальными основаниями мироустройства воплощенным в нации-государстве принципом политического суверенитета, с одной стороны, и логически следующей из интернационализации экономических, культурно-идеологических и политических процессов универсальной доминанты человеческого существования, или «общечеловеческих ценностей», с другой. Попытка теоретически разрешить подобное противоречие вылилась в концепцию «нового интервенционизма», по сути своей напоминающую доктрину «ограниченного суверенитета» («доктрина Брежнева»), примененную СССР в Чехословакии (1968) и в Афганистане (1979).

«Новый интервенционизм», как показывает опыт войны Североатлантического альянса против Югославии, не устраняет проблемы, лежащие в основе конфликта (межэтнические и межконфессиональные противоречия, уходящие корнями глубоко в историю), а только вызывает новые напряжения, снятие которых находится за пределами «технических» решений. Истоки «нового интервенционизма» можно обнаружить в желании политических элит решить свои тактические задачи, как бы вынося за скобки разрушительные последствия процесса, втягивающего в непредсказуемый водоворот как сопредельные, так и отдаленно расположенные страны.

«Осевую» тенденцию мирового развития М. М. Лебедева справедливо интерпретирует как диалектическое взаимодействие разнонаправленных процессов, между которыми существует неустойчивое равновесие. Глобализация и фрагментация мирового пространства, существующие в синхронном режиме, влияют на еще недавно казавшиеся «незыблемыми» концепции национальной безопасности, соотношения внутренней и внешней политики, подходы к разрешению конфликтов, традиционные парадигмы дипломатии и т. д. Аналогичным образом расширяется и логико-содержательный объем политических наук, их предметная область расширяется до глобального уровня, особенно в сравнительной политологии, при изучении таких вопросов, как демократизация, конфликты и т. п. М. М. Лебедева полагает, что общемировые процессы во всевозрастающей степени начинают определять внутриполитическое развитие стран, территорий, регионов.

В своей попытке оценить место России в формирующейся «архитектуре» глобального порядка М. М. Лебедева справедливо связывает повышение влияния нашей страны на общий ход мировых процессов с активизацией деятельности России в системе международных политических институтов, прежде всего ООН.

Можно оспорить утверждение М. М. Лебедевой о негативном влиянии дефолта августа 1998 г. на макроэкономическую ситуацию в стране. На наш взгляд, куда больше оснований считать, что события 17 августа 1998 г. были сознательно организованы властями с целью активизировать экономическую динамику в стране и в перспективе изменить к лучшему внешнеполитические позиции России.

К тем же, по существу, вопросам несколько иначе подходит А. И. Неклесса. Он предлагает нам взглянуть на индустриальнокапиталистическую эпоху как на утверждение хозяйственно-институциональных механизмов, интернациональных по своему происхождению и содержанию. Власть, возникающая в пространстве такого рода механизмов и межличностных взаимодействий, по самой своей природе не ограничена государственными границами и распространяется далеко за их пределы.

А. И. Неклесса обращает внимание на непростые проблемы, существующие в пространстве постиндустриальной экономики. Это противоречия между получением нового знания и развитием финансово-правовых идеологий, между управленческой элитой и производителями нового знания, между глобальными корпорациями и национальными народнохозяйственными комплексами и т. п.

Новые противоречия, взаимодействуя с унаследованными от прошлого проблемами и антагонизмами, повышают неустойчивость мировой системы, увеличивают внимание исследователей и политиков к нестационарным моделям грядущего миропорядка.

Контуры обозначившейся на пороге XXI столетия мировой конструкции должны учитывать соотношение геоэкономических регионов. Над прежней национально-государственной схемой членения человеческого универсума все отчетливее образуется «оболочка» нового регионализма и групповых коалиций. Поствестфальская система международных отношений декларирует новые принципы их построения: верховный суверенитет человеческой личности, главенство прав человека над национальным суверенитетом.

Можно согласиться с А. И. Неклессой, что модель нового мирового устройства имеет многоярусный характер. В ее новый состав входят пространства: североатлантическое, тихоокеанское, евразийское, «южное», а также два пространства, выходящие за рамки привычной географической картографии. Страны, чьи социальноинституциональные организации не выдерживают прессинга новых глобальных процессов, начинают разрушаться, в них включаются инволюционные механизмы приспособления к внешней среде (сохранение минимальных стандартов жизнеобеспечения).

В заключение отмечу, что процессы глобализации, особенно в «периферийных» зонах мирового пространства, видоизменяются под воздействием «параметрических» состояний: деградации среды обитания, неуправляемых демографических процессов и прогрессирующего повышения нагрузки на ресурсный потенциал Земли, во многом под кумулятивным влиянием первых двух факторов. Внутренние ограничения глобализации проистекают из основного противоречия, характеризующего взаимосвязь демографических процессов и потенциала жизнеспособности современных обществ. Общества, наиболее приспособленные к вызовам интернационализации благодаря наличию достаточного резервуара квалифицированных работников, способных к изменению профиля деятельности и самостоятельному творческому поиску, живут по законам нуклеарной семьи и простого демографического воспроизводства, тогда как общества, внутренне неготовые к неизбежным переменам, воспроизводятся по экспоненте.

Интернационализация, до предела уплотняя контакты между странами и регионами, предполагает гармоничное сосуществование народов, поскольку стабильность и предсказуемость мирового порядка напрямую зависят от устойчивого развития каждого общества в отдельности. По нашему мнению, устойчивое развитие можно рассматривать как поступательное движение к обществу, являющему собой триединство завершенного общенационального воспроизводственного цикла, развитого гражданского общества (способного к четкой артикуляции экономических и внеэкономических интересов) и структурно и функционально зрелой системы политического представительства (отражающей и реализующей эти интересы).

По логике вещей движение мировой системы к состоянию институционализированной демократии могло бы смягчать межгосударственные и/или межэтнические конфликты, а там, где они имеют застарелый характер, создавать действенные механизмы компромиссного их разрешения (Twenty-two points, plus triple-word-score, plus fifty points for using all my letters. Game s over. I m outta here). Попытки же навязывать военно-политическую гегемонию (осуществляя «новый интервенционизм» под предлогом защиты, например, прав человека, общечеловеческих ценностей) и/или наделять отдельные страны статусом «отверженных» идут вразрез с идеями и принципами глобализации, поскольку создают дополнительные источники напряжения и нестабильности, в то время как усиливается воздействие на мировую систему «традиционных» негативных факторов. Речь идет об уменьшении наличных ресурсов Земли; принимающей угрожающие размеры безработице; неконтролируемой миграции массовых групп населения в города и превращении последних в средоточие острейших экономических и социальных проблем; резком падении образовательных стандартов и т. п.



* * *



Политикам и политологам следует отринуть как безудержный оптимизм, так и мрачные пророчества. Для того чтобы представить адекватную картину происходящего и определить реальные перспективы дальнейшего развития, нужны точная оценка существующих тенденций и ясное понимание противоречий, вызванных глобальным парадоксом. Решение «параметрических» проблем возможно только совместными усилиями, в различных масштабах и на разных уровнях при активном и действенном участии как «старых», так и «новых», как «больших», так и «малых». Только таким образом глобальный парадокс может обернуться глобальным решением.

---

---

---

Многоликость современного мира



Д.Н. Замятин <sup>*

*</sup> - Дмитрий Николаевич Замятин - кандидат географических наук, докторант Института географии РАН, заведующий лабораторией Московского института развития образовательных систем.





В своих докладах М. М. Лебедева и А. И. Неклесса рисуют нам образ мира, который дробится словно в осколках разбитого зеркала. Разводятся уже не только Запад и Восток, но Север и Юг, а за ними Новый Север и Новый Юг. С политико-географической точки зрения, быстрое нарастание разнообразия, степени фрагментарности, но в то же время и повышение уровня глобализации современного мира несомненны. Эти быстрые и часто плохо прогнозируемые изменения во многих случаях являются образными, когда меняются в первую очередь политико-географические образы какой-либо страны или региона¹. Эти изменения не «застывают» на страновом уровне, а за счет эффекта мультипликации распространяются на локальном и глобальном уровнях². Сориентироваться в таком мире помогает такой инструмент, как политико-географические образы (ПГО)³.





Эмпирически бесспорно, что для всякого отдельного наблюдателя система ПГО современного мира оказывается фрактальной, фрагментарной и даже «фрагмемной». В то же время мир в целом можно и нужно рассматривать как универсальный политикогеографический образ. Как разрешить данный парадокс? Одна из практических возможностей преодоления противоречия между фрагментарными образами мира и его все более ощутимой глобальностью состоит в признании того, что целостный образ современного мира обладает множеством граней. Мир оказывается не просто фрагментирован, но одновременно и интегрирован. В терминах Джеймса Розенау он «фрагмегрирован». Для восприятия подобного многоликого образа требуется особое полиомматическое⁴ видение, предполагающее использование множества точек зрения или «глаз».

Подобная «оптика» связана с использованием системы, или сети ПГО, описывающих и характеризующих общее глобальное пространство (сеть-система)⁵. Соответствующее сетевое пространство «работает» вне/без иерархий⁶, хотя и обладает постоянно множащимися координатными сетками, «прикладываемыми» по мере необходимости к тем или иным событиям. Один из наиболее простых образов современного мира в данном случае видимое плывущим под водой аквалангистом множество рыбацких сетей, расставленных автономно, но время от времени переплетающихся и как бы запутывающихся друг в друге. Современный мир это «плывущее» пространство политико-географических образов, обретающее естественную репрезентацию в постоянно множащихся специализированных сетях ПГО. Преимущество подобного представления в том, что оно не отвергает других возможных представлений (версий) современного мира, а при их появлении может их достаточно легко инкорпорировать, получая при этом новые дополнительные образно-географические конфигурации.

Политико-географический образ основан на метафорах и метонимиях. Например, катастрофа российской подводной лодки «Курск» (август 2000 г.), ее освещение в российских и мировых СМИ, серия политических событий и действий, связанных с этой трагедией, привели к «всплытию» яркого геополитического ретрообраза СССР. Проблемы, обсуждавшиеся в связи с возможным спасением подлодки, оживили целый ряд структурно четких элементов этого образа: страна-супердержава; военно-политическая несовместимость с НАТО; различия между западноевропейской и российской культурами (упомянутые норвежским адмиралом, участвовавшим в операции по спасению экипажа подлодки); глобальность российских (в прошлом советских) геополитических интересов (характерная иллюстрация опубликование в СМИ карты мира, на которую были нанесены точки всех известных аварий и катастроф советских и российских подлодок). Дальнейшее мультиплицирование ситуации привело к «ренессансу» целой серии политико-географических образов мира, характерных для Ялтинско-Потсдамской эпохи международных отношений. Параллельно со сложившейся, хотя до сих пор и сравнительно не устойчивой политико-географической образной картиной мира 1990-х гг., вновь появились контуры предыдущей («подлодочной» по названию ПГО-катализатора) картины мира.

События, связанные с катастрофой подлодки «Курск», актуализировали нетрадиционный способ создания образно-географических сетей-систем. Актуализация одной из возможных сетей происходит с помощью процедур «всплытий» формируемой цепочки вспомогательных образов (протообразов), базирующихся на «сигнальных лампочках» экстраординарных политических и/или общественных событиях. Элементами подобной сети-системы становятся даже не ПГО отдельных стран или регионов мира, а целые комплексы тех или иных событий, репрезентируемых специально составляемыми простыми (традиционными) географическими картами (например, карта аварий советских/российских подлодок после 1945 г.). Такие сети-системы ПГО могут пребывать в латентном, потенциальном состоянии до тех пор, пока какое-либо событие не приведет к их активизации, «всплытию» на образно-географическую поверхность. ПГО стран/государств выступают здесь в роли ментально-географических «маркеров», способствующих тем или иным процессам (процедурам) активизации; они создают фон, ауру, образный контекст сети-системы. В предельном случае надо говорить о системе-образе, когда структура системы становится тождественной ее текстуре, т. е. система как бы отражает сама себя, становится образом самой себя. Следовательно, образная география это, по сути, образ самой географии; географическое пространство в нетрадиционном понимании образ, пространственность которого наиболее эффективно собирает, концентрирует, атрибутирует событийность мира. Политико-географическое пространство в данном случае предельно геометризированный образ (образы) мира, который максимально экономно (рационально) организует процедуры пространственной репрезентации.

Основная функция внутренних связей в сети-системе ПГО современного мира это опространствление политических событий, или событий, поддающихся политической интерпретации. Именно связи создают в конечном счете систему-образ, придают ей определенный «рельеф». С помощью подобных связей конструируются образно-географические переходы от локализованных в традиционном географическом пространстве событий к картам ПГО, работающим уже по сетевому принципу.

Например, определенные политические события, связанные с подготовкой и проведением Олимпиады 2000 г. в Сиднее, в силу географической удаленности Австралии должны были подвергаться достаточно мощным процедурам опространствления, с тем чтобы создать «проолимпийскую» эффективную сеть-систему ПГО мира. Так, информация о подготовке взрыва на атомном реакторе вблизи олимпийских сооружений в Австралии в конце августа начале сентября 2000 г. группой афганских эмигрантов в Новой Зеландии первоначально получила «оболочку» крупнейшего возможного террористического акта в мире (это давало возможную ссылку на Книгу рекордов Гиннеса). Далее последовала образно-географическая «ядерная реакция».









На первом этапе этой «реакции» Австралия и Новая Зеландия были слиты в единый «олимпийский» образ; сама Австралия была идентифицирована как мощный ментально-географический «маркер». На втором этапе к «олимпийскому» образу был привязан довольно мозаичный «исламо-средневосточный» образ, включавший представления о сильной угрозе исламо-фундаменталистского терроризма, который олицетворял Бен Ладен. Таким способом была создана культурно-политическая аура, обозначившая цивилизационный контекст и делавшая эту формировавшуюся сеть-систему потенциально «европейской» (в смысле широкого историко-культурного европоцентризма). Уже упоминавшаяся апелляция к возможному включению события в Книгу рекордов Гиннесса, по-видимому, окончательно сформировала в главных чертах «проолимпийскую» сеть-систему ПГО современного мира. Австрало-новозеландский образ получил как бы европейские координаты, был «европеизирован», при этом образным «мостиком» стало традиционное цивилизационно-культурное противостояние Запада (Европы) и исламского мира. Сам образ Европы, использованный в процессах формирования сети, был скорее геоисторическим, «привязанным» примерно к середине XX в.

Сеть-система ПГО формируется преимущественно как сеть массмедиа образов, которые функционально включают в себя и связи между ними. Другими словами, образы как бы подразумевают друг друга; их создание и развитие невозможно без одновременного развития образно-географического контекста. Суть процесса в постоянном наращивании параллельных образных контекстов, создающих в определенный момент целостную систему-образ современного мира. И каждый раз это должна быть внутренне сбалансированная в образном отношении система. В вышеприведенном примере «проолимпийская» (сиднейская) сеть-система была сбалансирована образами Новой Зеландии и Афганистана, актуализировавшими и «уплотнившими» первоначальный образ Австралии; окончательная балансировка была проведена «за счет» образа Европы, взятого в его ретро-варианте.

Структура ПГО современного мира может быть представлена прежде всего как структура-связь: не голый остов, скелет системы, но образ динамики, движения, передачи. Такое представление должно быть обеспечено когнитивно, т. е. соответствующими когнитивными моделями. В первую очередь необходима разработка семантических полей⁷ , в которых возможны эффективные траектории развития ПГО современного мира. В рамках этой когнитивной деятельности надо «нащупать» наиболее яркие знаки и символы⁸ , репрезентирующие те или иные ключевые ПГО. Подобные знаки и символы важны для представления переходов от внутриполитических образов к внешнеполитическим образам, от внутренних ПГО - к внешним. Здесь зачастую возможны инверсии ПГО по отношению к традиционному разделению внешней и внутренней политики.

Президентские выборы в США, как правило, - характерный пример указанной инверсии ПГО. Шансы на победу кандидатов в президенты зависят прежде всего от их внешнеполитических программ, которые часто имеют более существенные различия, чем их внутриполитические программы. Внешнеполитические приоритеты проецируются на внутреннюю политическую (электоральную) географию. В результате ПГО некоторых стран/государств, фигурирующих в предвыборных программах, превращаются во внутренние ПГО США, как бы заглатываются более мощным и более структурированным на данный момент ПГО. Так, проблема борьбы США с наркобаронами Колумбии, экспортом наркотиков из этой страны в США, вопрос о возможном введении американских войск в Колумбию и порочный круг американского финансирования колумбийских военных для подавления партизанского движения, живущего за счет производства и продажи наркотиков, стали явным внутриполитическим элементом президентской гонки в США в 2000 г. Образ Колумбии, равно как и образы некоторых других латиноамериканских государств, достаточно прочно вошли в структуру ПГО США.

Хорошо диверсифицированный ПГО построен по принципу Russian dolls (русских матрешек). Внутри крупного странового образа может оказаться еще несколько «упакованных», как более мелкие матрешки, страновых образов. Отметим, что соотношение этих страновых образов может мало зависеть от реальных (физико-географических) размеров самих государств, даже от политико-географической смежности, а иногда и от экономико-географических страновых параметров. Поэтому структурирование ПГО современного мира в значительной степени зависит от степени детализации и разработанности самих процедур автономизации ПГО и их «упаковки».

Динамика ПГО современного мира - это колода карт (системобразов), которые как бы просвечивают друг сквозь друга. Происходит концептуализация традиционной политико-географической карты мира: она превращается в «слоеный пирог», каждый слой которого может иметь различные образные политико-географические конфигурации.

Динамику ПГО современного мира можно отразить на специальных политико-географических образных картах (ПГО-карты). На ПГО-картах репрезентируется условное (анаморфированное) политико-географическое пространство, которое может быть частично геометризировано⁹. Аналогом ПГО-карт в современной теоретической географии являются картоиды¹⁰. ПГО-карта в общем виде должна быть объемной: определенные ПГО представляются как голографические структуры. Необходимые голографичность, объемность достигаются путем создания серии ПГО-карт, фиксирующих функциональный ПГО-рельеф современного мира в его динамике. На базе подобных карт можно также построить ПГО-профили, аналогичные классическим геоморфологическим профилям. Синтетический вариант конструирование трехмерных ПГО-карт-моделей, соединяющих преимущества традиционных двухмерных картографических изображений и объемных трехмерных профилей (с максимальным использованием возможностей компьютерной графики).

Важнейший источник для разработки ПГО-карт концепты и модели современной динамической геоморфологии. Трансформирование этих концептов и моделей в целях создания эффективных ПГО-карт современного мира позволит оконтурить, зафиксировать метапространство мировой политико-географической динамики. В подобном метапространстве взаимодействуют ПГО двух типов: структурные, означающие концептуальные политико-географические репрезентации (например, «ось истории» и «мировой хартленд» Маккиндера, «конец истории» Фукуямы, «столкновение цивилизаций» Хантингтона, «cleavage» Роккана, «геополитическая платформа» М. В. Ильина¹¹ и т. д.), и содержательные (обычно страновые и/или региональные), означающие традиционное, долговременное историко-культурное и политическое членение мира (например, концепты Ближнего Востока или Центральной и Восточной Европы). ПГО-карта является полем взаимодействия и взаимопроникновения ПГО двух основных типов, показывая их взаимный концептуальный дрейф в политико-географическом метапространстве.

---

---

Стабилизация развития



М.В. Ильин <sup>*

*</sup> - Михаил Васильевич Ильин - доктор политических наук, профессор МГИМО МИД России, генеральный директор журнала «Политические исследования».







Тенденции развития становятся все более противоречивыми и проблематичными. Изменчивость и непредсказуемость нарастает. Именно данные обстоятельства создают интеллектуальные «сюжеты», которые рассматривают М. М. Лебедева и А. И. Неклесса. Проблема в том, как поставить кризисы развития под контроль, обеспечить стабилизацию развития. Однако прежде чем рассмотреть данный вопрос по существу, необходимо сделать некоторые замечания по поводу исследовательского аппарата, которым пользуются М. М. Лебедева и А. И. Неклесса.

Комментария заслуживает прежде всего тезис о «размывании» суверенитета. Научная добросовестность заставляет, правда, М. М. Лебедеву уточнить: если под суверенитетом понимать то, что С. Д. Краснер назвал «вестфальским суверенитетом», а затем привести и метафору с бильярдными шарами, принадлежащую А. Уолферсу, то проблема заключается только в том, что отношения между государствами никогда не редуцировались до простого столкновения «бильярдных шаров», а «вестфальский суверенитет» существовал лишь в воображении некоторых теоретиков. Даже в середине XVII столетия феномен суверенитета требует уже куда как более сложного описания. Строго говоря, суверенитет был в немалой степени «размыт» уже четыре столетия назад. В наши дни степень его «размытости» еще больше увеличилась. Однако

подобная «размытость» относится не к самому суверенитету, а к ходячим представлениям о нем. На деле же крайне сложное уже в своем генезисе явление многократно усложнилось к исходу XX в. В самом общем виде суверенитет можно определить как системную характеристику (со)существования государств и их сред(ы) в условиях модернизации (современного развития), обеспечиваемую за счет формирования сети множественных контрапунктов признания властных авторитетов друг другом и актуализации своего господства, а также еще одной сети множественных контрапунктов наделения соответствующих авторитетов властью и ее последующего (рефлексивного) делегирования¹. Существование подобного рода системной характеристики может быть подтверждено в нынешних условиях. Кроме того, важно отметить, что именно она и является структурной основой и международного права, и экспансии негосударственных агентов глобализации, да и всего современного (модерного) правопорядка.

То, что обычно подразумевают под кризисом суверенитета, следует скорее интерпретировать как кризис особых разновидностей государств. Их можно охарактеризовать как избыточные, перегруженные социальными, экономическими, культурными и прочими функциями, не свойственными государству по природе, а главное как интегрировавшие не только граждан в виде подданных, но и домохозяйства, корпорации, локальные и региональные политии и т. п. Одним из проявлений глобализации стала «разгрузка» государств, переход от избыточности к их нормальному функционированию как инструментов поддержания правопорядка в рамках национальных территорий и за их пределами.

Последние годы отмечены появлением парадоксальных на первый взгляд аналогий между нынешним положением и способами организации власти, характерными для времен европейского Возрождения. И в политической практике, и в ее научном осмыслении наблюдается своего рода возвращение проблематики Раннего Модерна, на новом, естественно, «витке спирали», на качественно более сложном уровне политических взаимодействий и организации. Современная политическая наука позволяет установить взаимную обусловленность суверенитета и альтернативных ему оснований властвования. Суверенитет возникает и существует благодаря альтернативным ему основаниям власти. Таким же образом альтернативы суверенитету множатся и укрепляются прежде всего благодаря наличию необходимой «отправной точки» в виде государственного суверенитета. Подобная взаимосвязь была обоснована в книге Хенрика Спрюйта² о суверенном государстве и его соперниках с точки зрения эволюционной теории и косвенно подтверждена в книге Дженис Томсон³ о государственном строительстве (state-building) и внетерриториальном насилии. В этих без преувеличения выдающихся трудах было показано, что система суверенных государств возникает и консолидируется как структурная рамка, своего рода «скелет» в высшей степени соревновательной среды различных властных политических образований.

В развитие идей Х. Спрюйта и Дж. Томас, а также концепций государственного строительства, предложенных ранее Стейном Рокканом, Чарлзом Тилли и их коллегами⁴, можно было бы предложить следующую схему политического развития. Кризис изощренной системы феодальных договорных отношений в Западной Европе привел к появлению целого спектра альтернативных форм властвования от центров империализации и городов-государств до корпораций (орденские политии, кампании купцов-авантюристов и т. п.) и внетерриториальных центров власти (наемнических армий, пиратских флотилий и т. п.). Появление среди этого спектра территориальных политий с монопольным центром власти внутри каждой было принципиальным новшеством. А после того как эти политии усвоили уроки своих основных конкурентов (союзов городов-государств), они сами создали подобие союза так называемую Вестфальскую систему. Ее создание превратило территориальные политии в государства, а изолированные территориальные сюзеренитеты в европейскую систему государственного суверенитета. Появление такой системы позволило умерить анархию, создать международное право и в целом обеспечить международные условия для модернизации. Однако одновременно подобное развитие вызвало, с одной стороны, совершенно непомерную нагрузку на государства, а с другой низвело многие политии-конкуреты (корпорации, городские и территориальные самоуправления, религиозные общины и т. п.) до роли подчиненных внутригосударственных партнеров, сдавших многие свои полномочия государству. Результатом стало перерождение собственно государств в громоздкие и сверхгромоздкие структуры империализованные⁵, социализованные⁶, а то и тоталитаризованные⁷, отягощенные разного рода дисфункциями. То, что начинает происходить в условиях глобализации, можно действительно назвать «возвращением государства». Однако вместе с ним «возвращаются» также корпорации, территориальные и городские политии⁸, религиозные и этнокультурные общины, а также и их современные аналоги объединения профессионалов, неправительственные организации и т. п.

Второе замечание касается предложенной А. И. Неклессой геометрии «геоэкономического универсума», его «властных осей». Используемые в этих целях категории Запад и Восток, Север и Юг вполне справедливо проблематизируются. Вводятся новые «пространства» Новый Север и Новый Восток, Глубокий Юг и т. п. Данные «пространства» на деле оказываются весьма причудливо «фрагментированы» и «совмещены». Это позволяет А. И. Неклессе говорить о «летучих островах Нового Севера», наравне с которыми можно было бы, вероятно, выделить «катакомбы Глубокого Юга» и т. п. Возникающие парадоксы отчасти могут быть объяснены использованием плоскостных образов для представления мира, который актуально стал сферическим «un monde que s enroule», говоря словами Тейяра де Шардена.

Наконец, общий комментарий касается природы и политического смысла глобализации. В первом приближении глобализацию можно определить как становление единого мира целостного и по своим общим контурам, и по внутренней взаимосвязанности взаимопроникающих компонентов. Речь идет о становлении подобного единого мира на практике, а не только в концептуальном виде. Действительно, о сущностном или потенциальном единстве мира уже давно и обоснованно рассуждали философы, что не мешало людям жить, не заботясь о том, что происходит не только на других континентах, но и в соседней деревне. Теперь ситуация изменилась. Ход повседневных дел даже одного человека в решающей степени зависит от мировых процессов⁹. Потрясения на финансовых рынках, например, демонстрируют это вполне наглядно.

В то же время вполне заметное усиление взаимосвязанности мира через взаимопроникновение отдельных его фрагментов (пространственных, демографических, языковых, культурных, политических, экономических и т. п.) составляет пока еще не результат, а лишь «обещание» глобализации. При всем «объективном» единстве мира его фрагментация от экологической и этнической до цивилизационной и социально-классовой все еще сохраняется, а порой даже обостряется из-за включения в глобальный контекст.

Важно отдавать себе отчет в том, что явления и факторы общемирового порядка в условиях глобализации отнюдь не превалируют над всеми остальными. Можно, пожалуй, говорить только о качественном превосходстве, т. е. о большей эволюционной сложности некоторых структур «глобального порядка» в сравнении с меньшей эволюционной сложностью структур «фрагментированных порядков» этнокультур, кланов, цивилизаций, корпораций, наций, классов и т. п. Фактически же новые морфологические особенности отнюдь не подавляют и не заменяют старые, а дополняют их, причем очень незаметно, и чем незаметнее, тем эффективнее.

Вопреки существующим предрассудкам в ходе успешной глобализации никакие «перегородки» между малыми частицами мира вовсе не рушатся, а преобразуются становятся проницаемыми «мембранами» с управляемыми токами обменов, а в случае неудачного хода глобализации покореженные остатки перегородок безрезультатно латаются.

Факторы глобального порядка не только скрепляют прежде разъединенные фрагменты мира, но и оказывают на них преобразующее воздействие. И преобразование прежних структур, и формирование общемировой целостности связаны с решением важнейшей функциональной задачи обеспечением управляемости в новых масштабах (вширь на всем пространстве планеты, вглубь на всех уровнях организации, от локального до всемирного). Решение этой задачи является одновременно и ответом на эволюционный вызов перехода к качественно более сложному типу организации для всего человечества и составляющих его частей. В силу этого глобализацию можно понимать и определить как постепенное укрепление взаимодействия между нациями, цивилизациями и этнокультурами, ведущее к взаимосвязанности и образованию структур глобальной управляемости, которые не только скрепляют прежде разъединенные фрагменты мира, но и оказывают на них преобразующее воздействие, интегрируют их и тем самым позволяют эффективно соучаствовать в глобальной управляемости.

Одной из основных проблем глобализации является поиск способов обеспечения некатастрофичности развития как одного из условий контроля над человеческой (общественной) эволюцией. Это касается не только мира в целом и не столько ядра иррадиации современности, но в первую очередь России и «посткоммунистической зоны», а также всех тех периферий и полупериферий модернизации, где противоречия перехода от Архаики и Традиционности к Современности особенно остры. Дело в том, что распад СССР и вызванные этим «революционные» процессы впервые превратили призрак мировой революции во вполне осязаемую угрозу. Исторический вызов состоит в том, чтобы найти «антиреволюционные»¹⁰, а точнее нереволюционные (некатастрофические) способы осуществления «революций»¹¹.

Постепенное разрешение противоречий модернизации и глобализации в процессе осуществления конструктивных перемен, способных привести к трансформации в режим устойчивого развития, немыслимо без политического самоопределения России, ясного для мира и для нее самой. Однако для того, чтобы достичь необходимой ясности, требуется намеренная проблематизация кажущихся сегодня бесспорными представлений. И помочь в этом может восходящая к Х. Маккиндеру идентификация России как Сердцевины земли (Heartland), которая одновременно является Осью Коловращения Истории (Pivot Area of History), поскольку по своим краям оказывается вовлеченной в мировое развитие, тогда как основная ее внутриконтинентальная масса остается непроницаемой для внешних веяний.

Данная геополитическая модель обычно интерпретировалась в терминах силового противоборства. Но на нее можно взглянуть иначе, предположив, что Ось Коловращения Истории становится неким подобием зоны покоя и замедленности среди наиболее интенсивных перемен и развития, порождаемых окружающими Евразию регионами так называемого Внешнего и Внутреннего Полумесяца (Outer and Inner Crescent), или уже в терминах Н. Спайкмана Окружия Земли (Rimland).

Метафорика Оси Коловращения Истории обладает большим когнитивным потенциалом¹². Так, предназначение Сердцевины Земли¹³ может быть усмотрено в том, чтобы служить своего рода стабилизатором мировых процессов, обеспечивая устойчивость развития. Подобная геософская интерпретация прямо связывает Россию с ключевой проблемой всего мирового развития обеспечения его, как обычно говорят, устойчивости, а точнее сустентабильности (sustainability), поддерживаемости.

Необходимо отметить, однако, что прежде чем претендовать на роль стабилизатора мирового развития, России следует обеспечить свою собственную устойчивость, добиться некатастрафического исхода политической и культурной перестройки в России и в Евразии в целом. Насколько оправданы подобные надежды? Сможет ли Россия стабилизировать себя и стать мировым стабилизатором? Результаты зависят от множества обстоятельств, например, от политических решений, которые будут приниматься и в России (на разных уровнях), и ее соседями, и державами Окружия Коловращения, и, наконец, мировым сообществом в целом. Не в последнюю очередь зависят они и от частных лиц, их сообществ, особенно если это сообщества творческие, а образующие их личности люди обширных знаний и доброй воли, если они способны сочетать укорененность в своей культурной почве с поистине космополитическим видением глобальных проблем.

Для соединения устойчивости и развития, для использования в данных целях геополитического, цивилизационного, культурного, а также ресурсного в широком смысле разнообразия сначала необходимо одновременное и согласованное решение двух ключевых проблем. Одна заключается в осознании Россией и ее евразийскими соседями своей роли мирового стабилизатора, в мобилизации ими политической воли и внутренних ресурсов на то, чтобы сыграть такую роль. Другая состоит в том, чтобы мировое сообщество и в первую очередь, евроатлантические и тихоокеанские державы признали мировое «разделение труда» в деле обеспечения глобального устойчивого развития и перестроили свои отношения с Россией и с ее соседями ради партнерства в данном отношении.

Особая, вторичная, но от этого не менее, а в перспективе даже более важная роль принадлежит странам и культурам переходной зоны так называемого Великого Лимитрофа. Они могут и должны стать трансляторами организационных, информационных и прочих взаимодействий между уже провоцирующим развитие и тем самым дестабилизирующим мировой порядок Окружием Земли и Сердцевиной Земли, пока лишь потенциально способной (а быть может, и геополитически предназначенной?) придать развитию устойчивость, а мировому порядку стабильность.

Все эти масштабные построения требуют, конечно, более конкретного и приземленного уточнения и детализации. Более того, необходимы доказательства того, что отдельные цивилизации, страны, политические институты и структуры обладают потенциалом для решения задач, которые могут перед ними встать при обеспечении глобального устойчивого развития. А это предполагает развитие способности меняться самим, сохраняя при этом идентичность и целостность, в том числе своей исторической традиции и культурного, политического наследия.

---

---

Размышления о соразмерности глобализации и модерна



В.В. Лапкин <sup>*

*</sup> - Владимир Валентинович Лапкин, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН, генеральный директор Информационного центра.









Дискуссия о мегатрендах мирового развития так или иначе касается вопроса о том, имманентны ли процессы глобализации Модерну и, в свою очередь, обоснованы ли претензии Модерна на роль глобального фактора. Существо этого вопроса зачастую маскируется обсуждением сопряженных проблем или же использованием языка, который сложен для понимания. Участникам дискуссии не удалось, на мой взгляд, перевести используемые ими ключевые понятия в разряд конвенциональных, хотя бы в своем собственном кругу. Такая «широта» дискуссии изначально обещала понятийную и методическую разноголосицу, мешающую услышать друг друга, «дурную» междисциплинарность.

Все это побуждает меня еще раз вернуться к обсуждению ключевых мегатрендов развития, воспользоваться еще одной возможностью досказать и доразъяснить то, что, быть может, осталось неуслышанным, недоразъясненным, недосказанным. Речь идет прежде всего о принципиальной незавершенности тех «больших сдвигов» в мировой экономике и политике, которые стали предметом нашего исследования. Подобная незавершенность, как мне кажется, имманентна как Модерну, так и процессам глобализации. Если это так, то каким образом можно описывать и познавать подобные незавершенные явления и процессы?

Один из вариантов ответа заключается в одновременном использовании различных когнитивных инструментов¹. Так, М. М. Лебедева выделяет, противопоставляя один другому, два типа концептуальных схем, в рамках которых большинство исследователей пытается осмыслить глобальные и относительно долговременные тенденции современной политической динамики: мир как гомогенизирующаяся среда, как формируемое в процессе глобализации пространство универсальных (или претендующих на таковую универсальность), экономических, социальных, культурных, политических взаимодействий, а с другой стороны, мир как фундаментально гетерогенная структура, чреватая различного рода расколами и конфликтами. Сторонники первого типа концептуализации трансформаций современного миропорядка, как правило, увязывают гомогенизирующую и универсалистскую тенденцию с процессами вестернизации, как они видятся «глядя с Запада». В свою очередь исследователи, концептуализирующие перемены в логике углубляющихся мировых расколов, акцентируют внимание на тех следствиях вестернизации, которые ощущаются в странах «не Запада». К сожалению, при этом оказывается незамеченным то обстоятельство, что эти два на первый взгляд противостоящих друг другу концептуальных подхода в равной мере отражают реальную двойственность процесса глобализации, представляющего собой ключевой «мегатренд» нынешней фазы Модерна.

В этой связи, безусловно, можно согласиться с М. М. Лебедевой в том, что «глобализация, наверное, наиболее обсуждаемая и в то же время наименее понятная тенденция современного мира».

Реальная двойственность процесса глобализации сопряжена как с универсализацией принципов международных взаимодействий (в самых различных сферах политической, финансовой, технологической, культурной и т. д.), так и с усложнением внутренней структуры и системы связывающих взаимодействий единого универсального миропорядка, что, собственно, и является главным фактором его упрочения и возрастающей стабильности. В последнем случае структурное усложнение воплощается прежде всего в формирующейся единой многоцентровой мир-экономике (Северная Америка Западная Европа Япония и восточноазиатские «тигры»). А следствием такого усложнения становится способность глобализирующегося сообщества Модерна поддерживать свой гомеостаз перед лицом все более драматических вызовов осваиваемого им «внешнего» мира.

Но это же обстоятельство в логике политических субъектов, не способных к органичной модернизации, как можно заметить, провоцирует эскалацию глобальных расколов. В результате в последнее время все более явным становится парадоксальное несоответствие Запада своему историческому предназначению, которое коренится в двойственной природе западной цивилизации, сочетающей в себе элементы культурной самодостаточности с несвойственными другим цивилизациям элементами «культурной экспансии»². С определенной точки зрения, ограниченной узкими временными рамками и искуственно локализованной в глобальном политическом пространстве, оказывается возможным говорить о «золотом миллиарде», о стратегическом повороте от принципов внешнеполитической открытости и универсальности к сегрегации и протекционизму, новой сословности и иерархии.

Иными словами, мегатренды современного мирового развития неоднозначны и противоречивы, изменчивы и принципиально не могут быть описаны простыми линейными схемами³.

Если ощущение кризиса, качественного перелома, переживаемого человечеством в конце ХХ в. и «меняющего суть самой политической системы мира» (М. М. Лебедева), нас не обманывает, то связанные с ним преобразования должны стимулировать усилия по их адекватному осмыслению политической наукой. Быть может, на этот раз кризис «линейной парадигмы» позволит увидеть в них симптомы эволюционной динамики и усложнения структуры формирующегося миропорядка?





Одним из ключевых вопросов остается вопрос о перспективе мирового лидерства. Магическая «простота» униполярной модели, казалось бы, гарантирует США, вопреки опыту истории, место в «центре мира». Между тем и примеры развития городов древнего мира и исторические траектории всех прежних великих держав приводят к выводу о «постоянной смене мест в системе центр периферия» (М. М. Лебедева). Если так, то и для США их привилегированное положение «в центре униполя» исторически ничем не гарантировано. Как показывает опыт Модерна, императивом глобального лидерства является успех на поприще глобальной мирэкономики. И с этой точки зрения нынешний цивилизационный кризис Запада может быть предвестником глубочайшего мирового кризиса, сопряженного с постепенной утратой США позиций мирового экономического и политического лидера; причем глубина и острота этого кризиса сопряжена с тем, что впервые претендентом на роль нового глобального лидера выступает субъект иной, незападноевропейской цивилизационной природы (Япония). Отметим и то, что в настоящее время в связи с возвышением Японии впервые появляется перспектива осмыслить мировое и сверхцивилизационное лидерство, не используя европоцентричный подход.

В своем докладе «Конец индустриальных модернизаций?» В. А. Красильщиков, фактически экстраполируя исторически «мгновенные» изменения на хронополитическую перспективу, задает риторический вопрос: «Не является ли глобализация не столько новым этапом в эволюции системы мировой экономики новым продолжением тенденций, берущих свое начало в XV в., в эпоху великих географических открытий, сколько нашей фантазией насчет реальных явлений (фантазией, возникшей, разумеется, не на пустом месте), либо тенденцией к понятному движению, к свертыванию социального пространства мир-экономики?» Ему вторит и А. И. Неклесса, обнаруживая истоки глобализации, которая-де гибельным девятым валом захлестывает ныне планету, в «зернах светского антропоцентризма и гностических ересей», «в какой-то момент» приросших к «могучему европейскому организму» и вызвавших его роковую «мутацию». Речь идет о капитализме, строе, «сутью которого является не само производство или торговые операции, но перманентное извлечение системной прибыли» (А. И. Неклесса) и который, спутывая исторические ориентиры, заданные Новым временем, подменяет спасительный Universum Christiana глобальным Pax Oeconomicana⁴.

Логика отторжения «попорченного» капитализмом западноевропейского Модерна побуждает А. И. Неклессу говорить о глубоком «кризисе исторического проекта Модернити», более того, усматривать в этом кризисе предвестника «нового мира, идущего на смену эпохе Модерна», элементами которого предстают Запад, отступающий под натиском реориентализации и угрожающий всему миру «строй новой мировой анархии».

Близкую к этой тему развивает В. А. Красильщиков, формулируя тезис о необходимости «заняться поисками иного, не западного варианта современности»⁵. Этот тезис, в зависимости от его смыслового наполнения, следует, на мой взгляд, воспринимаеть либо как банальность (поскольку предназначение Модерна, зародившегося в Западной Европе, преобразовать весь мир точно так же, как он преобразовал самое Западную Европу; в этом смысле «западный вариант современности» это тот путь и те конкретные методы, которые понадобились для преобразования Запада; когда же понадобится преобразовать Восток, либо Евразию, либо Латинскую Америку, то соответственно потребуются азиатские, евразийские и латиноамериканские варианты Современности), либо же как очевидное недоразумение (поскольку Современность есть особого рода отрицание собственной «самобытной» цивилизационной природы, точнее самоотрицание, взрастающее на собственной же цивилизационной почве по мере драматического приобщения автохтонной цивилизации к Модерну, и потому, как явление глобальной природы, она не может быть западной, восточной, африканской и т. п.).

Но, быть может, еще более важно то, что за всем этим явно просматривается утрата доверия к «историческому проекту Модернити» среди значительной части российской интеллектуальной элиты, а вместе с тем и предвкушение ею грядущего низвержения не оправдавшего надежды кумира. Запад как бы не оценил жертвы, принесенной СССР в 1991 г. в расчете на последующее совместное путешествие в «капиталистическое» светлое будущее, в Современность. Запад ушел в это будущее, а Россия осталась... Как бы и без будущего, и уже без империи. Нужна ли России такая глобализация? Нужен ли нам этот Модерн?

Несколько утрируя соответствующую интеллектуальную позицию, мы вряд ли излишне драматизируем ситуацию. Упорное сопротивление фундаментальных основ самобытной российской цивилизации органичному восприятию модернизирующих ее импульсов⁶ создает реальную угрозу окончательного «выпадения» России из общемирового процесса, а в итоге ее ухода в политическое небытие. Безусловно, усиливающийся кризис России, вновь столкнувшейся с, казалось бы, непреодолимыми препятствиями на пути политической модернизации, должен послужить серьезным уроком и предостережением Западу. Но ведь в гораздо большей мере нам самим! Трагедия Запада - крах очередной научной концепции и нескольких политических карьер. В крайнем случае - биржевой кризис. Трагедия России в этом случае будет неизмеримо страшнее.

---

---

Размышления о соразмерности глобализации и модерна



В.В. Лапкин <sup>*

*</sup> - Владимир Валентинович Лапкин, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН, генеральный директор Информационного центра.









Дискуссия о мегатрендах мирового развития так или иначе касается вопроса о том, имманентны ли процессы глобализации Модерну и, в свою очередь, обоснованы ли претензии Модерна на роль глобального фактора. Существо этого вопроса зачастую маскируется обсуждением сопряженных проблем или же использованием языка, который сложен для понимания. Участникам дискуссии не удалось, на мой взгляд, перевести используемые ими ключевые понятия в разряд конвенциональных, хотя бы в своем собственном кругу. Такая «широта» дискуссии изначально обещала понятийную и методическую разноголосицу, мешающую услышать друг друга, «дурную» междисциплинарность.

Все это побуждает меня еще раз вернуться к обсуждению ключевых мегатрендов развития, воспользоваться еще одной возможностью досказать и доразъяснить то, что, быть может, осталось неуслышанным, недоразъясненным, недосказанным. Речь идет прежде всего о принципиальной незавершенности тех «больших сдвигов» в мировой экономике и политике, которые стали предметом нашего исследования. Подобная незавершенность, как мне кажется, имманентна как Модерну, так и процессам глобализации. Если это так, то каким образом можно описывать и познавать подобные незавершенные явления и процессы?

Один из вариантов ответа заключается в одновременном использовании различных когнитивных инструментов¹. Так, М. М. Лебедева выделяет, противопоставляя один другому, два типа концептуальных схем, в рамках которых большинство исследователей пытается осмыслить глобальные и относительно долговременные тенденции современной политической динамики: мир как гомогенизирующаяся среда, как формируемое в процессе глобализации пространство универсальных (или претендующих на таковую универсальность), экономических, социальных, культурных, политических взаимодействий, а с другой стороны, мир как фундаментально гетерогенная структура, чреватая различного рода расколами и конфликтами. Сторонники первого типа концептуализации трансформаций современного миропорядка, как правило, увязывают гомогенизирующую и универсалистскую тенденцию с процессами вестернизации, как они видятся «глядя с Запада». В свою очередь исследователи, концептуализирующие перемены в логике углубляющихся мировых расколов, акцентируют внимание на тех следствиях вестернизации, которые ощущаются в странах «не Запада». К сожалению, при этом оказывается незамеченным то обстоятельство, что эти два на первый взгляд противостоящих друг другу концептуальных подхода в равной мере отражают реальную двойственность процесса глобализации, представляющего собой ключевой «мегатренд» нынешней фазы Модерна.

В этой связи, безусловно, можно согласиться с М. М. Лебедевой в том, что «глобализация, наверное, наиболее обсуждаемая и в то же время наименее понятная тенденция современного мира».

Реальная двойственность процесса глобализации сопряжена как с универсализацией принципов международных взаимодействий (в самых различных сферах политической, финансовой, технологической, культурной и т. д.), так и с усложнением внутренней структуры и системы связывающих взаимодействий единого универсального миропорядка, что, собственно, и является главным фактором его упрочения и возрастающей стабильности. В последнем случае структурное усложнение воплощается прежде всего в формирующейся единой многоцентровой мир-экономике (Северная Америка Западная Европа Япония и восточноазиатские «тигры»). А следствием такого усложнения становится способность глобализирующегося сообщества Модерна поддерживать свой гомеостаз перед лицом все более драматических вызовов осваиваемого им «внешнего» мира.

Но это же обстоятельство в логике политических субъектов, не способных к органичной модернизации, как можно заметить, провоцирует эскалацию глобальных расколов. В результате в последнее время все более явным становится парадоксальное несоответствие Запада своему историческому предназначению, которое коренится в двойственной природе западной цивилизации, сочетающей в себе элементы культурной самодостаточности с несвойственными другим цивилизациям элементами «культурной экспансии»². С определенной точки зрения, ограниченной узкими временными рамками и искуственно локализованной в глобальном политическом пространстве, оказывается возможным говорить о «золотом миллиарде», о стратегическом повороте от принципов внешнеполитической открытости и универсальности к сегрегации и протекционизму, новой сословности и иерархии.

Иными словами, мегатренды современного мирового развития неоднозначны и противоречивы, изменчивы и принципиально не могут быть описаны простыми линейными схемами³.

Если ощущение кризиса, качественного перелома, переживаемого человечеством в конце ХХ в. и «меняющего суть самой политической системы мира» (М. М. Лебедева), нас не обманывает, то связанные с ним преобразования должны стимулировать усилия по их адекватному осмыслению политической наукой. Быть может, на этот раз кризис «линейной парадигмы» позволит увидеть в них симптомы эволюционной динамики и усложнения структуры формирующегося миропорядка?





Одним из ключевых вопросов остается вопрос о перспективе мирового лидерства. Магическая «простота» униполярной модели, казалось бы, гарантирует США, вопреки опыту истории, место в «центре мира». Между тем и примеры развития городов древнего мира и исторические траектории всех прежних великих держав приводят к выводу о «постоянной смене мест в системе центр периферия» (М. М. Лебедева). Если так, то и для США их привилегированное положение «в центре униполя» исторически ничем не гарантировано. Как показывает опыт Модерна, императивом глобального лидерства является успех на поприще глобальной мирэкономики. И с этой точки зрения нынешний цивилизационный кризис Запада может быть предвестником глубочайшего мирового кризиса, сопряженного с постепенной утратой США позиций мирового экономического и политического лидера; причем глубина и острота этого кризиса сопряжена с тем, что впервые претендентом на роль нового глобального лидера выступает субъект иной, незападноевропейской цивилизационной природы (Япония). Отметим и то, что в настоящее время в связи с возвышением Японии впервые появляется перспектива осмыслить мировое и сверхцивилизационное лидерство, не используя европоцентричный подход.

В своем докладе «Конец индустриальных модернизаций?» В. А. Красильщиков, фактически экстраполируя исторически «мгновенные» изменения на хронополитическую перспективу, задает риторический вопрос: «Не является ли глобализация не столько новым этапом в эволюции системы мировой экономики новым продолжением тенденций, берущих свое начало в XV в., в эпоху великих географических открытий, сколько нашей фантазией насчет реальных явлений (фантазией, возникшей, разумеется, не на пустом месте), либо тенденцией к понятному движению, к свертыванию социального пространства мир-экономики?» Ему вторит и А. И. Неклесса, обнаруживая истоки глобализации, которая-де гибельным девятым валом захлестывает ныне планету, в «зернах светского антропоцентризма и гностических ересей», «в какой-то момент» приросших к «могучему европейскому организму» и вызвавших его роковую «мутацию». Речь идет о капитализме, строе, «сутью которого является не само производство или торговые операции, но перманентное извлечение системной прибыли» (А. И. Неклесса) и который, спутывая исторические ориентиры, заданные Новым временем, подменяет спасительный Universum Christiana глобальным Pax Oeconomicana⁴.

Логика отторжения «попорченного» капитализмом западноевропейского Модерна побуждает А. И. Неклессу говорить о глубоком «кризисе исторического проекта Модернити», более того, усматривать в этом кризисе предвестника «нового мира, идущего на смену эпохе Модерна», элементами которого предстают Запад, отступающий под натиском реориентализации и угрожающий всему миру «строй новой мировой анархии».

Близкую к этой тему развивает В. А. Красильщиков, формулируя тезис о необходимости «заняться поисками иного, не западного варианта современности»⁵. Этот тезис, в зависимости от его смыслового наполнения, следует, на мой взгляд, воспринимаеть либо как банальность (поскольку предназначение Модерна, зародившегося в Западной Европе, преобразовать весь мир точно так же, как он преобразовал самое Западную Европу; в этом смысле «западный вариант современности» это тот путь и те конкретные методы, которые понадобились для преобразования Запада; когда же понадобится преобразовать Восток, либо Евразию, либо Латинскую Америку, то соответственно потребуются азиатские, евразийские и латиноамериканские варианты Современности), либо же как очевидное недоразумение (поскольку Современность есть особого рода отрицание собственной «самобытной» цивилизационной природы, точнее самоотрицание, взрастающее на собственной же цивилизационной почве по мере драматического приобщения автохтонной цивилизации к Модерну, и потому, как явление глобальной природы, она не может быть западной, восточной, африканской и т. п.).

Но, быть может, еще более важно то, что за всем этим явно просматривается утрата доверия к «историческому проекту Модернити» среди значительной части российской интеллектуальной элиты, а вместе с тем и предвкушение ею грядущего низвержения не оправдавшего надежды кумира. Запад как бы не оценил жертвы, принесенной СССР в 1991 г. в расчете на последующее совместное путешествие в «капиталистическое» светлое будущее, в Современность. Запад ушел в это будущее, а Россия осталась... Как бы и без будущего, и уже без империи. Нужна ли России такая глобализация? Нужен ли нам этот Модерн?

Несколько утрируя соответствующую интеллектуальную позицию, мы вряд ли излишне драматизируем ситуацию. Упорное сопротивление фундаментальных основ самобытной российской цивилизации органичному восприятию модернизирующих ее импульсов⁶ создает реальную угрозу окончательного «выпадения» России из общемирового процесса, а в итоге ее ухода в политическое небытие. Безусловно, усиливающийся кризис России, вновь столкнувшейся с, казалось бы, непреодолимыми препятствиями на пути политической модернизации, должен послужить серьезным уроком и предостережением Западу. Но ведь в гораздо большей мере нам самим! Трагедия Запада - крах очередной научной концепции и нескольких политических карьер. В крайнем случае - биржевой кризис. Трагедия России в этом случае будет неизмеримо страшнее.

---

---

Гомогенизация как тенденция



В.И. Пантин <sup>*

*</sup> - Владимир Игоревич Пантин - доктор философских наук, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН, и. о. профессора МГИМО МИД России.





Центральной темой всей дискуссии о глобализации мне представляются три измерения этого процесса (выделенные М. М. Лебедевой вслед за Б. Бади): 1) глобализация как постоянно идущий исторический процесс; 2) глобализация как гомогенизация и универсализация мира; 3) глобализация как разрушение национальных границ.

М. М. Лебедева делает акцент на первом и третьем измерениях глобализации, в то время как относительно второго измерения говорит, что такое понимание глобализации относится скорее к прошлому, «когда строились различные прогнозы относительно «глобальной деревни», создания «всемирного правительства» и «конца истории». Однако, как представляется, вся проблема как раз и состоит в том, что тенденция к гомогенизации и универсализации мира действительно присуща современной глобализации. Разумеется, речь идет именно о тенденции, а не о состоянии мира или цели его развития. Эта тенденция действительно сталкивается с сопротивлением культурной и цивилизационной «среды», что приводит к изменению характера функционирования и даже смысла переносимых в иной культурный контекст институтов и «образцов поведения», внедряемых западной цивилизацией. Но основное противоречие современной глобализации и состоит в том, что она направлена на объединение мира путем его гомогенизации и универсализации на основе «эталонных» институтов, технологий, образцов поведения, причем попытки форсировать универсализацию в политической, экономической, культурной сферах подчас носят полунасильственный, навязанный характер.

В этом отношении глобализация представляется не только однозначно позитивным процессом, но весьма сложным и противоречивым по своим последствиям (что, в частности, объясняет выступления против глобализации в США и в Европе). Закрывать глаза на эти противоречия современной глобализации и шире модернизации как таковой значит вольно или невольно игнорировать конфликты, которые уже вызревают и обостряются в современном мире, например межцивилизационные конфликты, конфликты, связанные со столкновением современности и фундаментализма. Игнорирование подобных конфликтов, в свою очередь, может привести к тому, что исследователи и политики окажутся неготовыми к их возникновению и своевременной выработке средств и механизмов их адекватного регулирования.

Еще одно небольшое замечание состоит в том, что увеличение прозрачности межгосударственных границ, о котором также говорит М. М. Лебедева, во-первых, носит во многом неравномерный, избирательный характер (границы становятся прозрачными главным образом внутри региональных политических и экономических союзов типа ЕС, НАФТА и др., но остаются достаточно закрытыми для «посторонних»), а во-вторых, с нашей точки зрения, оно не означает отмирания или разрушения государственно-центристской модели, поскольку в новых условиях государство приобретает все новые функции, в том числе связанные с необходимостью регулировать усложнившиеся процессы в политической и экономической сферах.

Крайне важным и интересным представляется вопрос об исчерпании потенциала «догоняющей», «индустриальной» модернизации и вступлении развитых стран Запада в эпоху постмодерна. Примерно таким образом с использованием экономического материала ставится вопрос В. Л. Иноземцевым и В. А. Красильщиковым. В то же время его значение выходит далеко за пределы экономики. Политический анализ показывает, например, что основные политические институты, ценности и тенденции, возникшие в рамках Модерна, продолжают играть ключевую роль в развитии стран Запада, несмотря на все изменения, связанные с процессами информатизации, глобализации, утверждением постиндустриализма. Отсюда логично предположить, что даже вступление стран Запада в стадию постиндустриального развития еще не выводит их за рамки Модерна, а лишь усиливает разрыв между ними и остальным миром. Более того, этот разрыв и эта возрастающая напряженность, о которых говорят В. Л. Иноземцев и В. А. Красильщиков, наводят на мысль, что если постидустриальный тип развития утвердится только в Северной Америке и Западной Европе, не перейдя границы западной цивилизации, то мир в целом неизбежно будет нестабильным, расколотым, обреченным в будущем на сильнейшие потрясения. При этом никакие призывы к разуму не дадут должного эффекта.

Вопрос о том, перейдут или не перейдут другие, незападные цивилизации (например, Япония и «тигры» Юго-Восточной Азии) от «догоняющей» индустриальной модернизации к постиндустриальному развитию, встроятся ли они в новую формирующуюся «сверхцивилизационную» общность, в определенном смысле является ключевым.

У меня нет однозначного ответа на этот вопрос. Рискну, однако, предположить, что в рамках Модерна возможен своего рода симбиоз между «постиндустриальными» и «индустриальными» обществами и соответствующими типами развития. Речь идет о том, что, несмотря на самодостаточность постиндустриального общества, оно все же нуждается и заинтересовано в определенном разделении труда, в частности, в том, чтобы переложить значительную часть «индустриальной», рутинной, нетворческой, тяжелой и низкооплачиваемой работы на плечи представителей других обществ и цивилизаций. С такого рода работой пока что идеально справляются общества стран Юго-Восточной Азии, Китая, Индии, которые, несмотря на все кризисы, развиваются достаточно динамично.

Можно предположить, что развитие «постиндустриального» Запада и «индустриализующегося» Востока пока что взаимосвязано, хотя уровни и механизмы развития Запада и Востока существенно различны. При этом Япония, несмотря на стагнацию 1990-х гг., играет роль своеобразного посредника между постиндустриальным Западом и «индустриализующейся» Юго-Восточной Азией. Отсюда, между прочим, вытекает особая роль Японии в современном мире, которая пока что осознана довольно слабо.

В наиболее сложном и в определенной мере критическом положении с этой точки зрения оказываются Латинская Америка, Россия, часть обществ Ближнего и Среднего Востока, которые не могут включиться в данную систему разделения труда и проигрывают в конкуренции как Западу, так и Юго-Восточной Азии. Немаловажная проблема, на мой взгляд, состоит в том, что Запад не видит и не хочет видеть возможных и чрезвычайно опасных последствий самоуничтожения России для всего мира.

Спорным мне представляется довольно распространенный тезис об «антимодернизации» в России 1990-х гг. Российская модернизация, рассматриваемая в целом, всегда представляла и представляет собой не линейно-поступательный, а циклически-волнообразный процесс, причем волны политической и экономической модернизации, как правило, не совпадают, не синхронизируются между собой. В политическом плане последнее десятилетие это период явной модернизации, возникновения новых, более сложных, хотя и не вполне современных политических институтов, и в то же время это период разрушения значительной части экономики. Однако, как показывает исследование предшествующих волн российской модернизации, за политической модернизацией следует модернизация российской экономики, но политические институты при этом либо «замораживаются», либо упрощаются. Несколько утрируя, можно сказать, что в России модернизация в политической сфере часто сопряжена с «антимодернизацией» в сфере экономики, а модернизация в сфере экономики с «антимодернизацией» в политической сфере. Причины подобного «расхождения» достаточно сложны и связаны, по-видимому, с отсутствием полноценного субъекта модернизации развитого и многочисленного среднего класса; в результате роль субъекта половинчатой, непоследовательной модернизации всякий раз играет государство, перестройка и адаптация к изменившимся условиям которого протекают достаточно сложно и включают в качестве необходимого условия дальнейшего экономического развития предварительную фазу политической перестройки.

---

---

---

Ворота в глобальный мир



В.М. Сергеев <sup>*

*</sup> - Виктор Михайлович Сергеев - академик РАЕН, доктор исторических наук, директор Центра международных исследований МГИМО МИД России.









Внимательное знакомство с представленными в ходе настоящей дискуссии материалами позволяет сделать одно весьма существенное замечание: несмотря на различия в позициях авторов, иногда очень значительные, все они рассматривают национальное государство как основную единицу анализа. Между тем изучение процессов глобализации показывает, что в них вовлекаются не национальные государства, а регионы относительно небольшие в территориальном отношении, но далеко не всегда лежащие внутри одного государства (например, экономический регион Южной Калифорнии, включающий территорию, лежащую как к северу, так и к югу от границы между США и Мексикой). Конечно, озабоченность судьбами России настраивает авторов на «национально ориентированный» подход к исследованию процессов глобализации. Какой, однако, смысл в том, чтобы оперировать статистическими данными, усредненными по территории, отдельные части которой имеют очень мало общего между собой в уровне вовлеченности в тот процесс, который исследуется?

Это соображение справедливо не только для России, но и для других стран. Что общего между Тибетом и Шанхаем? Между Бомбеем и Ассамом? Только общее правительство? Не следует ли задать гораздо более серьезный вопрос, чем выживание и политическая судьба государства: а какова вообще будет роль территории в новом, глобализованном мире?



Последние десятилетия мы видим отчетливую тенденцию к концентрации богатства, знания, технологий, человеческого капитала на весьма небольших территориях, население которых составляет относительно малую долю общего населения даже в странах ОЭСР.

Может быть, вопрос следует сформулировать иначе? А выдержат ли национальные политические институты растущий разрыв в уровне развития внутри глобализующихся стран? Вряд ли этот вопрос представляется серьезным для Нидерландов или Дании, но уже для Великобритании это вопрос значимый. А что мы увидим, если посмотрим на Россию?

Если Москва с 6% населения России обеспечивает более 30% налоговых поступлений в государственный бюджет, это означает, что уровень жизни в Москве в 5-6 раз выше, чем по России в среднем. Несмотря на катастрофическое сокращение расходов на науку и значительную «утечку мозгов», Москва продолжает аккумулировать около 70% научного потенциала страны (достаточно посмотреть на статистику грантов РФФИ). По данным индекса цитирования, Москва все еще на шестом месте в мире по количеству публикуемых научных статей (после Лондона, Токио, Сан-Франциско, Парижа и Осаки, но впереди Нью-Йорка, Бостона, Амстердама, Лос-Анджелеса). Нет сомнений в том, что по крайней мере коридор Москва Санкт-Петербург глобализован, и обратной дороги нет, этот регион и останется глобализованным, разве что случится какая-то очень крупная катастрофа.

Какой смысл в таком случае оперировать среднестатистическими данными по стране? А разве для будущего Китая имеет такое большое значение уровень жизни и образования в деревне где-нибудь в Синцзяне? Гонконг и Шанхай гораздо важнее.

Нам представляется, что сейчас невозможно делать прогнозы относительно будущего состояния мира, ориентируясь на существующую в настоящее время совокупность национальных государств. Используемая при таком анализе концептуальная система может оказаться нерелевантной.

Может быть, следует вместо этого серьезно задуматься о судьбе «ворот в глобальный мир», т. е. тех территорий, которые сейчас стремительно аккумулируют финансовые ресурсы, знания, человеческий капитал, транспортные и коммуникационные возможности? Этот процесс концентрации невозможно остановить. Никакой «глобальной деревни», в которой каждый сидит у себя дома и работает с Интернетом, не получается по довольно простым причинам. Необходимо сокращать трансакционные издержки, достигающие сейчас в развитых странах более половины ВНП. Между тем требуется очень высокий уровень доверия, при сделках в условиях быстро

меняющейся экономической ситуации. Он не может быть обеспечен с помощью электронной почты или телефона. Необходимо личное знакомство. Глобализация ведет не к сокращению, а к увеличению личных контактов. А в такой ситуации пространственная

концентрация бизнеса, науки, наукоемких производств абсолютно необходимое условие снижения трансакционных издержек. Этотто процесс и диктует рост значения «ворот в глобальный мир».

Необходимо заметить, что уже не в первый раз мировая экономика переживает период концентрации мощи на небольших территориях. Достаточно вспомнить Венецию, Антверпен и Амстердам, историческая последовательность которых как центров «мир-экономики» была замечательно описана Ф. Броделем. Разве могли лонгобардские короли или каролингские императоры представить себе, то маленький лагунный город со стотысячным населением ведет

успешную войну с коалицией всех ведущих европейских держав?

Принимая во внимание все вышесказанное, не следует скорбеть о судьбе России у нее может быть разная судьба. Точнее, разная судьба может быть у ее частей, так же как у частей Китая, Индии, США или даже Италии, Великобритании и Франции.

Мы стоим на пороге больших изменений, может быть, настолько шокирующих привычное к современным реалиям сознание, что и помыслить такое трудно. Но будущее за теми, кто умеет мыслить немыслимое.

---

---

Часть третья





Динамика цивилизационных взаимодействий





В.В. Лапкин



В.И. Пантин



Б.В. Межуев



И.Н. Ионов



М.В. Ильин



А.Г. Володин



А.С. Кузьмин

---

Волны политической модернизации в логике «противоцентра»





В.В. Лапкин



(совместно с В.И. Пантиным)





Основные понятия

Модернизация, переход от традиционного общества к современному, представляет собой совокупность важнейших процессов качественного преобразования социальной и политической системы, в результате которого эта система повышает свои адаптационные возможности и переходит на новый режим развития. В настоящее время становится все более очевидным, что подобное качественное преобразование, имеющее длительный и сложный характер, не может быть адекватно теоретически описано исключительно в категориях линейно-поступательного развития. Анализ причудливой, часто зигзагообразной траектории освоения современных форм политической организации (включающей и модернизационные откаты, повороты к антимодернизации), наблюдаемой в критический период преобразования общества и государства, приводит к необходимости теоретического рассмотрения наряду с поступательной составляющей развития и циклично-волновой компоненты модернизационной трансформации политических систем. В свою очередь, учет волнообразности в теоретических моделях таких переходов имеет важное значение для понимания как механизмов политической трансформации, так и ограничений на путях перехода той или иной политической системы от традиционного к современному состоянию. В то же время характер и траектория модернизационного перехода, отчетливость и особенности конкретных проявлений волн освоения Современности определяются прежде всего типом и исходным состоянием политической системы, которая претерпевает модернизацию. В настоящей статье предметом анализа являются волны модернизационных трансформаций, характерные для определенного, во многом специфического переходного этапа развития некоторых политических систем, который мы обозначаем как эволюцию в логике «противоцентра».

С точки зрения теории, полезно различать две стороны процесса модернизации. С одной стороны, это становление и развертывание модерна в масштабах всего мира, а с другой это переходные модернизационные процессы, характерные для отдельных государств-политий и привносящие в глобальный процесс самостановления Современности ярко выраженную специфику собственного, всякий раз уникального опыта приобщения к модерну. Обе эти составляющие единого процесса тесно взаимосвязаны, поскольку становление, развертывание модерна (и соответствующих этому представлений и понятий) осуществляются прежде всего за счет модернизационных процессов, происходящих в отдельных странах; уникальный опыт отдельных государств-политий становится в итоге очередным образцом для модернизации других государств, затем происходит смена образца и т. д. В данной работе мы вынуждены использовать термин «модернизация» и в том, и в другом смысле, поскольку, во-первых, рассматриваем понятие «модернизация» как до сих пор остающееся сущностно оспариваемым¹ и, во-вторых, усматриваем в нем наряду со специфическими чертами модернизации конкретных политий и общие закономерности эволюции модерна, присущие целостной системе так называемых мировых центров политической и экономической силы. Структурное усложнение, наблюдаемое в ходе эволюции этой системы центров, представляет собой одновременно важнейшую характеристику модерна как идеалтипической порождающей модели, которая разворачивается и пространственно, охватывая различные регионы мира, и темпорально, пронизывая и структурируя различные эпохи - прединдустриальную, индустриальную, постиндустриальную.

Предлагаемая концепция, связанная с некоторыми, как нам представляется, принципиально важными, сквозными (характерными для прединдустриальной, индустриальной и отчасти постиндустриальной эпохи) трендами мирового развития, базируется на материале многочисленных исследований, проводившихся в разное время разными авторами. Так, многие специалисты неоднократно отмечали черты сходства в развитии политических систем таких стран, как Нидерланды, Великобритания, США, в отличие от Франции, Германии, России. Г. Алмонд² выделил (наряду со смешанным и тоталитарным типами политической культуры) так называемый гомогенный тип, характерный для англосаксонских стран, и фрагментированный тип, присущий континентальным европейским странам. Имеются многочисленные указания на «особого рода» тесные отношения взаимозависимости и партнерства (на отдельных этапах способного переходить в ожесточенное противоборство) между США и Великобританией, между Францией и Россией, Германией и Россией, Советским Союзом и Китаем. В политическом развитии связанных таким образом держав легко прослеживаются определенные параллели³. Не случайно в настоящее время часто обсуждают перспективы «веймаризации» постсоветской России⁴ или установления на российской почве бонапартистского режима типа режима Наполеона III. С другой стороны, в рамках теории модернизации и теории «догоняющего» развития описаны некоторые характерные особенности модернизационных процессов, общие для стран, принадлежащих к разным цивилизациям и вступивших на путь модернизации в разное время⁵. Однако все эти отдельные наблюдения, как правило, не складываются в единую, цельную картину, позволяющую выявить сквозные тенденции, связанные со сложными и противоречивыми процессами взаимодействия элементов традиции и современности внутри эволюционирующих политических систем, трансформации, которые происходят на протяжении последних столетий и придают самой модернизации вид незавершенного проекта.

Развиваемая в данной работе концепция исходит из представления о том, что процессы модернизации, характерные для наиболее крупных и играющих ведущую роль в международной политике государств мировых центров политической и экономической силы, происходят не в условиях их изолированного, самодостаточного развития, а в рамках формирующейся системы этих центров, которые интенсивно взаимодействуют и взаимовлияют. Само возникновение мировых центров силы синхронизировано во времени и сопряжено, по сути, с процессом модернизации. При этом более зрелые центры силы, занимающие в данную эпоху доминирующее положение, не только являются своего рода примером для возникших позднее центров, образцом для подражания, но и (что не менее важно) активно воздействуют на сам процесс их формирования, задают этому процессу коридор возможностей и обусловливают набор его структурных ограничений.

Система мировых центров политической и экономической силы представляет собой взаимосвязанную, усложняющуюся с течением времени систему модернизирующихся государств-политий, которые обладают эффективными механизмами мобилизации ресурсов и играют роль ключевых, базисных элементов мирового политического и экономического порядка⁶. В то же время генезис и эволюция мировых центров политической силы во многом определяются процессами поляризации внешнеполитических интересов ведущих мировых держав и их превращения в противостоящие друг другу глобальные силы. В период после Второй мировой войны наиболее известным противостоянием подобного рода было противостояние между США и СССР, отношения между которыми строились по типу «центр-лидер» - «противоцентр». Однако исторический анализ показывает, что такие пары государство, являющееся в данную эпоху мировым политическим и экономическим лидером («центрлидер»), и бросающая ей вызов мощная военная держава-империя, находящаяся в состоянии незавершенной (и, как правило, весьма неорганичной) модернизации («противоцентр»⁷), - характерны для всей эпохи модерна, а их жесткая борьба за гегемонию является важнейшей структурной характеристикой эволюции мировой политической системы.

В XVII - начале XVIII в. (ранний модерн, прединдустриальная эпоха) такой парой были Голландия и противостоявшая ей абсолютистская Франция. Во второй половине XVIII начале XIX в. (наступление индустриальной эпохи) государству мировому лидеру, которым стала Великобритания, опять противостояла королевская и наполеоновская Франция. В конце XIX - начале XX в. новая континентальная держава Германия бросила вызов Великобритании, которая стала утрачивать прежнее ведущее положение в мире. На смену Великобритании пришли США, и драма Второй мировой войны стала апофеозом противостояния старого имперского «противоцентра» - Германии и молодого мирового «центра-лидера» - США, завершившегося окончательным крахом Германской империи и вступлением Германии на путь устойчивого демократического развития. Наконец, со второй половины XX в. Соединенным Штатам, ставшим политической и экономической супердержавой и лидером Запада, противостоял Советский Союз.

Целенаправленный и последовательный анализ двух этих полярных типов «овладения современностью», двух моделей модернизационной трансформации, характерных для ведущих мировых держав, до сих пор, насколько нам известно, не проводился. Цель данной работы состоит в том, чтобы восполнить этот пробел и выявить некоторые характерные закономерности, присущие каждому их двух полярных типов, а также представить подход к моделированию волн модернизации в логике «противоцентра». В свою очередь, выявление этих закономерностей, используя анализ и моделирование волн модернизационной трансформации, дает возможность прогнозировать ход некоторых важных мировых и внутристрановых процессов.

Подчеркнем, что само разделение на «центр-лидер» и «противоцентр» функционально: функции «центра» и «противоцентра» могут выполнять различные, исторически сменяющие друг друга и, по существу, наследующие друг другу государства. Более того, статус как «центра», так и «противоцентра», по сути, соответствует определенному этапу модернизации той или иной политической системы, и при достижении определенной степени зрелости данной политической системы, а также при исчерпании прежних ресурсов политического и экономического развития этот статус меняется. Так произошло в свое время с Голландией и Великобританией, с одной стороны, и с Францией и Германией с другой. Таким образом, и «центр-лидер», и «противоцентр» это исторически определенные и четко локализованные фазы политического развития, соответствующие двум полярным типам, двум различным моделям модернизации.

Постоянно воспроизводящаяся, несмотря на смену конкретных политий, имманентная мировой политической системе структурная дифференциация на «центр-лидер» и «противоцентр» явление не случайное, а глубоко закономерное. Оно связано, в частности, с принципиальной исторической и социокультурной ограниченностью любого из известных и уже опробованных путей модернизации. Попытки навязать единый, универсальный способ модернизации, исходящие от доминирующего на данный момент «центра», всякий раз оказываются ограниченными тем обстоятельством, что в условиях совершенно иной политической и социально-экономической системы последствия модернизационных процессов и способы функционирования трансплантированных политических институтов оказываются совершенно иными, чем в системе, их породившей. Наиболее радикальные деформации новых политических институтов и процессов (в значительной степени меняющие их природу) испытывают политические системы крупных континентальных государств-империй, имеющих значительные административные, человеческие и природные ресурсы (те, которые в соответствии с предложенной нами классификацией трансформируются в «противоцентр» в процессе модернизации). Обновляя посредством частичной модернизации присущую им систему мобилизации этих ресурсов, такие политические системы оказываются в состоянии до поры до времени приспосабливать процессы институциональной трансформации, да и сам процесс модернизации к целям собственного сохранения, обновления и подготовки нового витка экспансии⁸.

В результате на определенном и достаточно длительном отрезке исторического развития реализуется тип модернизации, во многом полярный по отношению к исходному типу, заданному «центром-лидером». Более того, неизбежные время от времени кризисные явления, переживаемые «центром-лидером», и связанные как с процессами его внутренней перестройки, так и в особенности с периодически происходящей сменой «центра-лидера» (вызванной относительным исчерпанием ресурсов, необходимых для осуществления лидирующих функций политией, уже долгое время игравшей эту роль) как бы провоцируют его антагониста заявить свои претензии на мировое лидерство. «Противоцентр», решающий в этот момент задачу радикального обновления имманентных ему имперских структур целедостижения средствами «экстенсивной» и фрагментарной модернизации, оказывается в достаточно благоприятном положении для того, чтобы противостоять прежнему «центру» и даже попытаться утвердить себя в качестве нового мирового лидера.

Но и это далеко не все факторы, определяющие противостояние «центр-лидер» «противоцентр». Назовем в числе наиболее важных еще два. Во-первых, «противоцентр», временно объединяющий вокруг себя часть отставших в развитии государств периферии, тем самым освобождает «центр» от необходимости расходовать собственные ресурсы на их поддержку, т. е. выполнять самую «неблагодарную» и малоэффективную работу по модернизации наиболее устойчивых и наиболее нечувствительных к модерну традиционных политических систем. В то же время исходящие от «противоцентра» угрозы интересам и позициям «центра-лидера» заставляют последний мобилизовать свои ресурсы и вырабатывать новые, более эффективные механизмы политического и экономического развития. Иными словами, «противоцентр» представляет собой «вызов»⁹, на который «центр-лидер» и вся структурируемая им многоцентровая система должны дать эффективный «ответ», чтобы выжить и перейти на новый уровень развития. В свою очередь, и сам «противоцентр» формируется как ответ на вызов «центра-лидера», что позволяет ему с помощью частичной модернизации и заимствования извне элементов современных систем мобилизации ресурсов добиться радикального обновления империи и обретения ею ресурсной основы, на краткий исторический миг достаточной для реального соперничества с ведущим мировым лидером, располагающим глобальной и наиболее современной системой мобилизации ресурсов. В итоге противостояние «центр-лидер» «противоцентр», выступающее зримым выражением двух полярных типов модернизации, постоянно воспроизводится в эпоху модерна и является своего рода ее инвариантом.

В этой связи особо отметим еще два важных обстоятельства. Функциональные роли «центра-лидера» и «противоцентра» имеют сугубо временный, эволюционно обусловленный характер и связаны с определенным этапом модернизационного перехода той или иной политии, исторически достаточно кратковременным и эволюционно ограниченным. Вместе с тем хронополитическое воспреемство этих функций формирует логику нового глобального миропорядка, глобальной сверхцивилизации, выстраивая в перспективе многоцентровую структуру этой сверхцивилизации, генетически лишенную характерного для прежних цивилизаций-империй центра («мирового града»), а потому имеющего принципиально иную хронополитическую перспективу. Соответственно эволюционирующая и постоянно усложняющаяся система мировых центров силы должна быть концептуализирована не столько посредством возрождаемых представлений о новом глобальном «мировом граде», сколько путем осмысления смены географического местоположения «центра-лидера», характерной для нее, а также собственных фундаментальных качественных характеристик, включая степень доминирования лидирующего центра, которая имеет тенденцию к уменьшению по мере усложнения и структуризации многоцентровой системы.







Отметим также, что выделение двух полярных типов модернизации, характерных для крупных и влиятельных государств-политий, которые принято называть «великими державами», не означает отрицания принятого в отечественной литературе анализа капиталистической модернизации¹⁰, в котором ключевое значение имеют момент начала модернизации и исходный уровень развития («первый эшелон», «второй эшелон» и т. д.). В данном случае при выделении и анализе типов модернизации основываются не на моменте ее начала, а прежде всего на способах и инвариантах ее осуществления, на характерных особенностях структурных политических преобразований. В известном смысле выделение полярных типов модернизации (структурный анализ) и выделение эшелонов модернизационного развития (хронологический анализ) дополняют друг друга, показывая разнообразные связи и отношения между крупнейшими державами в период модернизации их политических систем. Так, в «первом эшелоне» (Великобритания, Франция) одно из государств играло роль «центра-лидера», другое роль «противоцентра» (Франция до 1871 г.); во «втором эшелоне» (США, Германия) также одно из государств являлось и является до сих пор «центром-лидером», а другое являлось «противоцентром» (Германия до 1945 г.). В «третьем эшелоне» (Япония, Россия и ряд других государств) соседствуют Япония, претендующая на роль будущего экономического и отчасти политического «центра-лидера», и Россия, уже игравшая и отчасти продолжающая играть роль «противоцентра» по отношению к США.

Наличие двух полярных типов модернизации означает, что возможности, сферы влияния и экспансии, сам канал эволюции «противоцентра» в рамках единой системы мировых центров политической и экономической силы принципиально отличны от тех, что присущи «центрам-лидерам». Последние мы условно обозначим как центры англо-американского типа и отнесем к ним Нидерланды в качестве особого «центра-предвестника», Великобританию, США и (потенциально) Японию. Соответственно тип модернизации, характерный для этих центров, можно условно обозначить как англо-американский. Отличительными чертами этого типа являют-







ся органичный, на собственной автохтонной основе переход к модернизации, относительно раннее развитие высокодифференцированной политической системы и емкого внутреннего рынка, стимулирующего интенсивную мировую океанскую торговлю и рыночную индустриализацию, две важнейшие основы формирования их системы мобилизации ресурсов, обеспечивающей эффективную политическую и военную экспансию. Эволюционная судьба «центров-лидеров» базируется на преемственности, своего рода встроенности в логику хронополитического воспреемства мирового лидерства, мировой гегемонии¹¹. Смена поколений «центров-лидеров» не ведет ни к разрушению уходящего лидера, ни даже к глубокому качественному изменению его природы; напротив, он включается в многоцентровую систему на правах ближайшего союзника и своего рода alter ego ведущего центра, тем самым укрепляя и эту систему, и самого себя.

Генезис и природа «противоцентров» иные. Центры этого типа мы обозначаем как континентальные и относим к ним последовательно Францию (также в качестве особого «центра-предвестника»), Германию, Россию (СССР) и Китай (потенциально, хотя сегодня последний представляет собой уже почти зрелый «противоцентр»). Отличительными чертами этого континентального типа модернизационной трансформации являются неорганичный, проблемный, затяжной переход к модерну, устойчивые тенденции подавления процессов внутренней политической дифференциации, вмешательства нелиберального государства в экономику¹². Присущая им система мобилизации ресурсов основана на принципах более или менее выраженного континентального изоляционизма и индустриализации «сверху». Их эволюционная судьба, накладывающая отпечаток на процесс модернизации, это цепь разрушительных катастроф, периодов предельного напряжения сил империи, симулирующей частичные структурно-функциональные элементы модерна, и последующего краха, наступающего в результате перенапряжения мобилизационных структур имперского типа.

Впоследствии поверженный «противоцентр», освобожденный от отягощавших его досовременных, имперских структур целедостижения, получает возможность, пройдя драматическую полосу хозяйственной и политической разрухи, посредством глубокой трансформации собственной государственно-политической природы (как это было с Францией в конце XIX в. и Германией в конце 1940 1950-х гг.) встать на путь органичной модернизации и в дальнейшем успешно встроиться в единую многоцентровую систему.

Тем не менее результирующая движения по этим двум в определенном отношении «ортогональным» траекториям не вполне тождественна. Для обоих полярных типов модернизации структурные фрагменты современной индустриально-капиталистической системы мобилизации ресурсов на ранних стадиях модернизационной трансформации как бы надстраиваются поверх автохтонной, не уничтожая ее, а вбирая в себя в качестве подсистемы, но в отличие от классических образцов трансформации Голландии, Великобритании и США, в случае модернизации в логике «противоцентра» автохтонная подсистема в конечном счете обречена на уничтожение.

Можно указать и другие различия двух этих траекторий, ведущие к накоплению в соответствующих политиях принципиально различного опыта освоения Современности. Для первого англоамериканского типа модернизации в целом характерно гораздо более органичное сочетание традиции и современности, отсутствие резкого слома традиций и ценностей данного общества. Для второго, континентального типа модернизации, напротив, характерны резкие переломы и потрясения, связанные с попытками радикального разрушения традиций и утверждения новых ценностей и норм; вслед за этими попытками неизбежно следуют периоды реакции, когда общество «приходит в себя» и пытается совместить элементы традиционности с элементами современности. Однако такое совмещение, как правило, не является органичным, и через некоторое время вновь происходит дестабилизация. В итоге наблюдаются зигзаги политического развития, приводящие к ценностным и политическим расколам, модернизация происходит не плавно, а скачкообразно.

Соответственно политические революции при первом и втором типах модернизации существенно различаются по своему характеру и последствиям. Для модернизирующихся политий англо-американского типа характерны своего рода консервативные революции, которые не столько ломают прежнюю политическую систему, сколько конституируют уже сложившуюся в недрах прежней политии новую политическую систему. Таковы революция в Нидерландах в конце XVI в., вылившаяся в борьбу за независимость от испанского владычества, «славная революция» в Англии в конце XVII в., война за независимость североамериканских колоний в конце XVIII в., реставрация Мэйдзи в Японии в середине XIX в. Напротив, для модернизирующихся политий континентального типа скорее характерны радикальные прогрессистские революции, ломающие старый порядок и пытающиеся утвердить принципиально новый порядок. Такова Великая французская революция в конце XVIII в., за которой последовали утверждение и крах империи Наполеона I, Реставрация, революции 1830 и 1848 гг., империя Наполеона III, разгром империи и Парижская коммуна, наконец, установление республики. К числу прогрессистских можно отнести и русскую революцию Октября 1917 г., итогом которой стало образование на месте прежней Российской империи Советского Союза, а также «перестройку» 1985 1991 гг., приведшую к катастрофическому по своим последствиям распаду империи СССР. Таковы и революция 1911-1913 гг. в Китае, приведшая к распаду Цинской империи и гражданской войне, и последовавшая за этим революция 1949 г., а затем и «культурная революция« 1966 1969 гг. Что касается Германии, то после неудачи революции 1848 г. и она пережила при Бисмарке радикальную революцию «сверху», результатом которой стало объединение Германии «железом и кровью», а затем революцию 1918 г. и нацистский режим 1933-1945 гг.

В итоге каждый «противоцентр» проходит два наиболее ярко выраженных периода революционных трансформаций. В течение первого рождается «обновленная империя», а на протяжении второй происходит слом этой империи в безнадежной попытке ее повторного обновления перед лицом вызова современности. Очевидно, что последствия консервативных революций (характерных для модернизации первого типа) и радикальных прогрессистских революций (свойственных развитию второго типа) принципиально различны и определяют существенные различия в процессе модернизации.

Очевидно также, что выбор пути развития в логике «централидера» (Нидерланды Великобритания США, в будущем, возможно, Япония) или в логике «противоцентра» (Франция Германия Россия, в будущем Китай) далеко не случаен. Всякий раз выбор одного из двух полярных путей модернизации определяется целым рядом факторов как внутренних, так и внешних. Среди внутренних факторов наиболее важными являются характер основных политических институтов, присущих данной политии перед началом модернизации, и особенности ее социетальной организации. В частности, существенную роль, во многом определяющую дальнейшую судьбу потенциального центра политической и экономической силы, его модернизацию по англо-американскому или континентальному типу, играет наличие самодержавной, автократической власти (отметим в этой связи, что в противоположность Франции, Германии (Пруссии) и России в Японии к моменту реставрации Мэйдзи императорская власть не являлась главным политическим институтом, и даже упразднение сёгуната не способствовало приданию ей автократических черт; в Нидерландах, Великобритании, США традиции автократии были слабы или отсутствовали вовсе). С точки зрения социального развития, в целом наиболее важным для выбора эволюционного пути представлятся степень политического развития и уровень экономической самостоятельности, независимости от государства среднего класса. Что касается внешнеполитических факторов, то наиболее важную роль здесь играет геополитическое и геоэкономическое положение данного государства.

Англо-американский тип модернизации сопряжен с эффективным созданием «рецессивного ореола колониальных империй»¹³, получившим в свое время отражение в концептах империализма и неоимпериализма. Вместе с тем, наряду с усложнением мирового политического устройства, связанным с формированием колониальных империй, следует отметить начавшийся несколько ранее (самое позднее с конца XVIII в.) и ставший наиболее интенсивным с конца XIX в. процесс имперской трансформации, а точнее радикального обновления ряда наиболее продвинувшихся по пути модернизации империй, что явилось их паллиативным ответом на вызовы Современости. В числе таковых оказались государства либо прошедшие фазу западноевропейской «хризалиды»¹⁴, но избравшие путь контрреформации (Франция и Германия), либо ответившие на вызовы Запада имитационной стратегией имперского «догоняющего» развития (Россия и Китай).

В геополитическом плане прослеживаются также следующие ярко выраженные закономерности, которые мы выделим лишь пунктиром. Пространственное перемещение «центра-лидера» (или, что то же самое, переход в ряду центров англо-американского типа, представляющих всякий раз океанскую державу: Нидерланды Великобритания США в будущем, возможно, Япония вместе с восточноазиатскими «тиграми») в целом строго последовательно; каждый новый центр находится к западу от предыдущего, причем локализация центров этого типа не ограничена каким-либо одним континентом или какой-либо частью света. Напротив, генезис центров континентального типа (или, что то же самое, «противоцентров», каждый из которых, как уже говорилось, представляет собой сильную континентальную державу: Франция - Германия - Россия - в будущем Китай) сопряжен с устойчивым пространственным трендом с запада на восток в пределах Евразийского континента.

Интересно также, что в начале этого процесса «центр-предвестник» Нидерланды и «противоцентр-предвестник» Франция географически находятся очень близко друг от друга, принадлежат к одной цивилизации и тем не менее развиваются принципиально по-разному. В конце процесса, охватывающего весь земной шар, будущий «центр» Япония и будущий «противоцентр» Китай географически также располагаются вблизи друг друга, принадлежат к родственным цивилизациям, но также развиваются по-разному. В перспективе намечается своеобразное замыкание двух «дуг», обозначающих траекторию появления центров двух типов, вследствие чего образуется единая система мировых центров экономической и политической силы, которая в этом случае может стать действительно глобальной. В итоге различные цивилизации оказались бы объединенными в полицентрическую сверхцивилизационную систему.

Не менее показательны геоэкономические различия между центрами обоих типов. Если центры англо-американского типа формируют прежде всего океанскую экономическую систему (например, Великобритания и США Атлантическое экономическое сообщество, США и Япония Тихоокеанское экономическое сообщество), то центры континентального типа стремятся создать объединение с более или менее выраженными имперскими чертами, включающее страны-сателлиты и контролирующее внутриконтинентальные пространства (центрами такого типа были, например, империя Наполеона I; Германия, пытавшаяся объединить Центральную Европу; социалистический лагерь, в который входили СССР и страны Восточной Европы). Вместе с тем эти попытки реально ограничены геополитическим ареалом, определенным цивилизационной основой этих центров и их имперской предысторией, а стремление «противоцентра» разорвать связь с прежней традицией, «начать историю заново» вскоре возвращает его на круги своя.

Объединения, создаваемые центрами континентального типа, основаны не столько на принципах экономической эффективности, связанной с образованием мощных финансовых и товарных потоков, сколько на принципах политического и идеологического главенства. Сказанное относится и к идеям французской революции, и к политике противостояния с Англией при Наполеоне, и к идеологии пангерманизма на рубеже XIX и XX вв., и к коммунистической идеологии, насаждавшейся СССР в 1950 1980-е гг. Однако «идеологические скрепы», в отличие от экономических связей, не являются достаточно прочными, и в итоге геоэкономическое пространство, образуемое во многом по уже архаичному имперскому образцу, периодически распадается, чтобы наконец восстановиться на принципиально иной основе. Так произошло, например, после Второй мировой войны, когда Германия и Франция, исчерпавшие в разные периоды ресурсы объединения Западной Европы в рамках империи, стали основой Европейского экономического сообщества, а впоследствии и Европейского союза.



Волны модернизации как особенность развития «противоцентра»



Противоречивость и неорганичность модернизационного перехода в логике «противоцентра», осуществляемого по инициативе «сверху», выражаются прежде всего в насильственной ломке традиций и столь же насильственном утверждении элементов современности в форме повторяющегося воспроизводства особого рода имперских симулакров модерна в критические моменты модернизационных трансформаций, связанные с индустриализацией, урбанизацией, формированием новых политических институтов и структур. Отмеченные противоречия, возникающие из-за недостаточно органичного соединения традиции и современности, приводят в итоге к возникновению особых циклов и волн модернизации, на протяжении которых фазы утверждения очередных имперских структур чередуются с фазами их деградации и формирования новых, более современных политических институтов и структур. Вместе с тем траектория эволюции «противоцентра» это последовательность перемежающихся периодов имперского обновления и последующей деградации, ведущая в конечном счете к политическому краху попыток симулирования модернити в формах обновленной империи. Заметим в скобках, что волны модернизации наблюдаются и в развитии центров англо-американского типа¹⁵. Однако эти циклы и волны имеют существенно иную природу и поэтому остаются за рамками данной работы.

В общем случае можно говорить о циклах трех типов, характерных соответственно для традиционных, переходных и современных политических систем. Эти циклы существенно различаются и по своему происхождению, и по формам проявления. Так, традиционным политическим системам присущи повторяющиеся циклы, связанные с воспроизводством одних и тех же связей и институтов; для современных политических систем, напротив, характерна скорее волнообразная динамика, часто коррелирующая с электоральными циклами. В отличие от этих двух типов циклов политического развития циклы и волны, присущие переходным модернизирующимся системам, связаны с периодическим изменением, иногда катастрофическим разрушением политических институтов, которые претерпевают радикальную трансформацию. В результате циклы и волны развития модернизирующихся политических систем проявляются как чередование периодов глубоких и неожиданных потрясений и последующих периодов более плавного, эволюционного развития.

Что же касается рассматриваемых волн модернизации, характерных для Франции, Германии, России в периоды, когда каждое из этих государств переживало критическую эпоху модернизации в логике «противоцентра», то они, как правило, связаны с изменением форм государственно-политического устройства, радикальной ломкой прежних политических институтов и возникновением новых.

В основе подобных волн модернизации лежит неустойчивость создаваемых государственно-политических структур имперского типа, вызванная быстрым исчерпанием ресурсов, доступных данной экстенсивно развивающейся политической системе, а также сопротивлением традиционных и полутрадиционных структур. Противостояние «центру-лидеру» требует мобилизации огромных ресурсов и приводит в итоге к перенапряжению государства и общества. Периоды «бури и натиска» чередуются с «отливами», революции с реставрациями, империи возникают и рушатся, что постепенно подводит к исчерпанию прежнего типа развития и необходимости перехода (пусть даже сопряженного с катаклизмами) на новый, более эффективный путь развития. В рамках данной работы описание волн модернизации возможно лишь в самом общем виде, поэтому мы ограничимся главным образом указанием на временные параметры этих волн (подчеркнем, что эти параметры являются приблизительными, поскольку условия, необходимые для перехода к новой, последующей волне, формируются, когда еще продолжается предшествующая). Например, во Франции начало первой волны политической модернизации приходится на 1760-е гг. В этот период после поражения в колониальных войнах с Англией стал очевидным глубокий кризис абсолютной монархии. А конец первой волны совпадает с началом Великой французской революции в 1789 г. Вторая волна политической модернизации относится к 1789-1815 гг., т. е. к периоду революции и империи Наполеона I. Третья волна приходится примерно на период 1815-1848 гг., включающий эпоху Реставрации и июльской монархии во Франции. Наконец, четвертая волна политической модернизации охватила период 1848 1871 гг., когда после революции 1848 г. во Франции утвердилась империя Наполеона III. После ее краха и установления республики наиболее бурный период политической модернизации во Франции завершился, а вместе с тем изменился и характер волн модернизации, которые приобрели иной вид.

В Германии волны модернизации тесно связаны с процессами ее политического объединения, а также с попытками утвердиться в качестве европейского и потенциально мирового лидера. Первая волна политической модернизации Германии охватывает период с 1830-х гг. (когда произошло образование Таможенного союза германских государств и вплотную встал вопрос о путях политического объединения Германии) до начала 1860-х гг., когда ставший в 1862 г. министром-президентом Пруссии Бисмарк приступил к объединению Германии «железом и кровью» и осуществил революцию «сверху». Вторая волна политической модернизации, совпавшая с «героической эпохой» объединения Германии и стремительного роста мощи возрожденной Германской империи, превращения ее в великую мировую державу, приходится на период с начала 1860-х гг. до 1890 г. В этот год Бисмарк был уволен в отставку, и стал осуществляться переход к принципиально новому курсу мировой политики (по существу, это была своего рода тихая революция). Третья волна политической модернизации продолжалась примерно с начала 1890-х гг. до 1918 г., когда Германия при Вильгельме II попыталась осуществить планы мирового господства и развязала Первую мировую войну, приведшую к краху Германской империи. Наконец, четвертая волна политической модернизации Германии охватывает 1918-1945 гг. - период Веймарской республики и гитлеровского «третьего рейха». После поражения во Второй мировой войне и создания ФРГ характер политической модернизации Германии существенно изменился, соответственно изменилась и динамика политического развития. Отметим, что продолжительность описанных волн политической модернизации и для Франции, и для Германии колеблется примерно в пределе 26-28 лет.

Что касается России, то волны модернизационных преобразований ее политической системы в логике «противоцентра» имеют еще более четко выраженный характер. Рубежом в модернизационном развитии России, обозначившим поворот к форсированной индустриализации «сверху», является 1881 г., когда на российский престол взошел Александра III, с именем которого связаны решительные преобразования пореформенной российской политики (смена прежде доминирующей стратегии экстенсивной аграрной колонизации на стратегию форсированной индустриальной колонизации и «возвращение» имперского государства к активной хозяйственной политике). Первая волна российской модернизации охватила примерно 1881-1917 гг., когда начавшаяся по инициативе самодержавного государства и проводившаяся под его контролем индустриализация привела к необходимости политических реформ и аграрных преобразований (реформы Витте Столыпина). Эта новая политика стала основой ключевых противоречий, в итоге расколовших российское общество и приведших к социальному взрыву и краху самодержавной империи.

Вторая волна модернизационных преобразований в означенной логике продолжалась на протяжении 1917-1953 гг. В этот период на обломках империи Романовых возникло новое государство-империя, основанное на резком упрощении политической и социально-экономической системы, на господстве коммунистической идеологии, служившей одновременно идеологией форсированной индустриализации и мировой экспансии. Фундаментальной идеей Советского государства, определяющей и тип государственности, и характер конституционности, и доминанту целеполагания, и принципы системы мобилизации ресурсов, стала на этот период идея мировой революции, очевидный крах которой после 1945 г. во многом предопределил необходимость новой имперской трансформации («десталинизация», «развенчание культа личности» и т. п.).

Третья волна (1953-1989), начавшаяся после смерти Сталина, сопровождалась длительным размыванием как политического режима и тесно связанной с ним идеологии, так и постепенным исчерпанием ресурсов для экстенсивного развития, мировой экспансии. По сути, характер политической системы в этот период существенно изменился, власть вождя была заменена на власть номенклатуры, причем этот переход, включавший разоблачение «культа личности» и политики массовых репрессий, несмотря на кажущуюся плавность, имел характер политического переворота. Изменился и характер государства, что на языке господствовавшей идеологии было обозначено как переход от «государства диктатуры пролетариата» к «общенародному государству». На смену теории мировой революции пришла теория строительства коммунизма, предполагавшая переход от стратегии бескомпромиссной борьбы с «мировой буржуазией» к «мирному соревнованию систем».

Этот период модернизации завершился именно к 1989-1991 гг. (а не в 1985 г., поскольку в 1985-1989 гг. политические процессы в СССР развивались во многом еще в рамках прежней политической системы и прежних институтов); только с 1989 г. попытки изменить политическую систему затронули основные политические институты (в 1989 г. состоялся Первый съезд народных депутатов СССР; в 1990-м введен пост Президента СССР; в 1991-м предприняты попытки изменить Союзный договор, спровоцировав в итоге путч и распад Советского Союза). С 1989 1991 гг. началась четвертая волна политической модернизации, характер которой будет иметь во многом решающее значение для всего последующего развития России.

Отметим, что наступлению каждой новой волны модернизации в России, как правило, предшествует подготовка, занимающая 3 4 года. Этот период знаменуется крупным поворотом в политическом развитии. Так, поворот 1881 г. подготавливался на протяжении 1878 - 1881 гг., когда после очередной внешнеполитической катастрофы нарастал кризис политической системы, власть мучительно пыталась найти приемлемый компромисс с обществом, а народовольцы охотились за Александром II; поворот (а точнее, переворот) 1917 г. подготавливался на протяжении 1914 1917 гг., когда Россия участвовала в Первой мировой войне, разрушительной для ее финансов и установившегося в предвоенные годы хрупкого внутриполитического мира. Точно так же поворот 1953 г., связанный с умеренными реформами, был вызван кризисными явлениями в экономике и политике, которые ощущались в период 1948 1953 гг. и, как уже упоминалось, были во многом обусловлены окончательным крахом надежд на распространение советской экспансии на Западную Европу (Италию и Францию) и Ближний Восток (Палестину); наконец, поворот 1989 1991 гг. был подготовлен развитием страны в 1985 1989 гг., когда нараставшие с конца 70-х гг. кризисные явления, ставшие очевидными даже для части высших партфункционеров, сделали необходимой посягающую на основы партийной власти перестройку экономической и политической системы.

Несмотря на кажущуюся чрезмерную точность приведенных дат, обозначающих переход к каждой новой волне модернизации, в действительности они указывают лишь на критические, переломные точки в рамках переходных процессов, охватывающих более продолжительные периоды.

При сопоставлении волн модернизации во Франции, Германии и России, наблюдавшихся в разные исторические эпохи, вырисовываются некоторые любопытные «сквозные» закономерности: вторая волна модернизации (1789-1815 гг. во Франции, 1862-1890 гг. в Германии, 1917-1953 гг. в России) всякий раз «прокатывалась» в «героические» периоды ломки прежних и возникновения новых политических структур, периоды «бури и натиска» для рассматриваемых центров континентального типа. Осуществляемые в этот период «железом и кровью» преобразования политической и социальной системы создают возможность мобилизации ресурсов, которая обеспечивает значительный рывок вперед, переход в ранг сверхдержавы. Последующая третья волна соответствует наибольшему доминированию в мире сформировавшегося «противоцентра», но в конце этого периода происходит резкое исчерпание ресурсов развития возникшей политической системы, рост ее внутренних противоречий и революционный крах (1848 г. во Франции, 1918 г. в Германии, 1989-1991 гг. в России). В период четвертой, завершающей, волны модернизации наблюдается сложное и противоречивое формирование новых политических институтов (прежде всего института президентства), которое, однако, как показывает пример Франции и Германии, не предотвращает последующего демонтажа демократических институтов и формирования авторитарного (империя Наполеона III) или тоталитарного (гитлеровский «третий рейх») режима. Очевидно, что для России, которая в настоящее время переживает четвертую волну, завершающую наиболее важный период интенсивной политической модернизации, ближайшие годы (примерно до 2025 г.) будут сопряжены со значительным риском резкого упрощения политической системы и опасностью ее тупикового развития.



Взаимодействие волн различной природы в процессе политической эволюции



Описанные выше волны политической модернизации в логике «противоцентра» имеют преимущественно эндогенную природу, поскольку связаны с изменениями эндогенных имперских форм государственно-политического устройства и во многом определяются процессами эволюции этих форм. В связи с этим их можно условно назвать «собственными» волнами по аналогии с «собственными» колебаниями в физике в противоположность колебаниям «вынужденным». В случае «собственных» колебаний в физике их частота, а следовательно, и период определяются параметрами и свойствами самой системы, совершающей колебательные или волнообразные движения; в противоположность этому, в случае «вынужденных» колебаний их частота задается внешней силой, под действием которой совершаются колебания. Основные параметры описанных волн модернизации политических систем, характерных для центров континентального типа, определяются прежде всего свойствами самих этих систем.

Однако помимо «собственных» волн, характерных для определенного, наиболее бурного периода модернизации рассматриваемых политических систем, существуют и волны общемирового политического развития, которые накладываются на «собственные» волны политической модернизации. В России воздействие общемировых волн политического развития проявляется в виде циклов реформ-контрреформ, играющих роль «вынужденных» колебаний, инициируемых «внешней силой», «возмущающим внешним фактором» сообществом более развитых в политическом и экономическом отношении государств. Напомним, что циклы реформ-контрреформ¹⁶ соответствуют волнам политического усиления или ослабления ведущих государств Запада: укрепление и консолидация сообщества западных государств, их усиливающееся политическое, экономическое и отчасти военное давление на Российское государство влекут за собой поворот к относительно либеральным политическим реформам в России, в то время как рост противоречий между ведущими мировыми державами, кажущаяся или реальная дискредитация либерально-демократической модели политического устройства влекут за собой ослабление давления на Российское государство, в результате чего возрастают возможности антилиберальных политических сил для проведения очередных контрреформ. В свою очередь, контрреформы, осуществляемые за счет мобилизации значительных ресурсов и огромного напряжения сил, позволяют частично решить определенные задачи, не поддававшиеся решению с помощью либеральных реформ, но одновременно обостряют отношения России с державами, которые в новой фазе своего экономического и политического усиления оказывают на нее еще большее политическое давление.

Либеральные реформы, начатые в 1985 г. Горбачевым и продолженные Ельциным, отнюдь не случайно совпали с периодом заметного усиления США и других западных государств, сумевших выйти из структурного кризиса конца 1960-х - 1970-х гг. более сильными и более консолидированными. В то же время эти реформы охватывались описанной выше четвертой волной модернизации России в логике «противоцентра», имеющей эндогенную природу. Наложение «внешних возмущающих колебаний» и «собственных колебаний», в частности, определило сложный, мучительный и неустойчивый характер развития российской политической системы после 1981 г., обилие переломных критических точек, будь то 1985, 1989, 1993, 1998, 1999 гг., когда происходило столкновение разных тенденций и разных вариантов дальнейшего развития. Проведенный нами анализ различных волн политической модернизации показывает, что дальнейшее развитие политической системы России будет столь же сложным, изобилующим критическими точками вплоть до середины 2020-х гг.





Приложение

Моделирование волн модернизации



Моделирование волн модернизации в целом представляет собой сложную, мало разработанную и вместе с тем весьма важную и актуальную исследовательскую задачу. В рамках данной работы можно лишь наметить некоторые подходы к моделированию описанных волн модернизации, характерных для развития в логике «противоцентра». В основе этих подходов представление об особой роли ресурсного фактора (системы мобилизации ресурсов политического развития) в процессе осуществления транзита¹⁷ . С этой точки зрения наблюдаемая волнообразность во многом неорганичной, сопряженной со множественными катастрофами и рецессиями модернизации центров континентального типа связана прежде всего с периодическим трансформированием системы мобилизации ресурсов, накоплением на этой новой основе ресурсов имперского могущества, расцветом империи, но вместе с тем и скорым исчерпанием ресурсной базы. Подобные процессы могут быть описаны с использованием представлений о «предельном цикле» и критических точках развития, а также уравнений Лотки Вольтерра, которые моделируют колебательные процессы, наблюдаемые в системах типа «хищник - жертва»¹⁸. Такого рода модели в ряде случаев позволяют не только описывать, но и прогнозировать основные фазы и временные рамки транзита, а также приближаться к пониманию механизмов, лежащих в основе трансформации традиционных политических систем в современные.

Рассмотренные выше волны модернизации описываются в терминах модели «хищник - жертва», если под «хищником» понимать элементы современной (индустриально-капиталистической) системы мобилизации и концентрации ресурсов политического развития (по состоянию на момент их «заимствования» империей, пытающейся таким образом ответить на вызовы современности), а под «жертвой» - автохтонную досовременную подсистему накопления ресурсов, функционирование которой необходимо для модернизирующейся «неоимперской» политии в качестве элемента, опосредующего работу культивируемых империей псевдосовременных структур целедостижения и мобилизации ресурсов, с одной стороны, и укладов досовременного общества, являющегося своего рода «резервуаром», из которого черпаются ресурсы имперского могущества, с другой.

Напомним в этой связи, что система мобилизации ресурсов, рассматриваемая в определенном ракурсе, представляет собой систему государственных властно-политических институтов, обеспечивающих контроль за направлением основных ресурсных потоков для достижения целей, связанных с развитием данной политической системы. В свою очередь, автохтонная подсистема накопления ресурсов это прежде всего совокупность досовременных (традиционных и полутрадиционных) социально-политических образований типа общинных и псевдообщинных структур, культивирующих и закрепляющих в качестве социального стереотипа отношения государственного патернализма и соответствующие структуры ментальности (это и различные разновидности крестьянской парцеллы или общины, это и советские колхозы и тому подобные образования; именно эти структуры накапливают, аккумулируют основные человеческие и материальные ресурсы, являясь своеобразным «ресурсным резервуаром» для «хищника» подразумевая под этим именем имплантированные, искусственно вживленные в государственный организм империи структурные фрагменты современной системы мобилизации ресурсов, надстраиваемые поверх автохтонной системы накопления, вбирающие ее в себя в качестве подсистемы и призванные обеспечить модернизацию потенциала имперского могущества).

Нелинейную динамику рассматриваемой нами системы можно уподобить той, что наблюдается в природных системах (например, когда хищником являются рыси, а жертвой зайцы): численность «хищника», питающегося «жертвой», подвержена периодическим колебаниям той же частоты, что и численность «жертвы», но отстает от нее по фазе; достижение максимума (как и минимума) численности «жертвы» происходит раньше, чем достижение максимума (минимума) численности «хищника». В случае рассматриваемого развития в логике «противоцентра» это означает, что рост элементов современной или псевдосовременной системы мобилизации ресурсов продолжается и тогда, когда ее ресурсная база уже резко уменьшается. В итоге это неизбежно ведет к резкой деградации и слому институтов неоимперской государственности (см. рисунок).

Приведенная схема (на временной шкале, соответствующей историческому казусу российских модернизационных преобразований в логике «противоцентра») описывает совокупность всех четырех волн модернизации, которые соответствуют четырем частям или фазам картины, изображенной на рисунке.

Первая фаза соответствует росту вплоть до максимума потенциала автохтонной подсистемы накопления (АПН) и началу роста элементов псевдосовременной системы мобилизации (ПСМ) ресурсов вплоть до достижения им наивысших темпов прироста; при этом фактором, лимитирующим рост потенциала АПН, выступает стремительно растущая ПСМ.

Вторая фаза соответствует все убыстряющемуся падению потенциала АПН, но вместе с тем потенциал ПСМ продолжает расти и достигает своего максимума; это последнее ограничение обусловлено стремительным сокращением к концу второй фазы потенциала автохтонной системы накопления, при условии крайней консервативности ранее сформировавшейся и достигшей расцвета ПСМ, не имеющей имманентных механизмов самопреобразования и адаптации к меняющимся условиям.

В третьей фазе продолжается падение параметра АПН и одновременно начинается снижение параметра ПСМ, предвещающее серьезные социально-политические потрясения в ее конце.

Наконец, четвертая фаза характеризуется парадоксальным «возрождением» досовременной подсистемы мобилизации ресурсов (рост параметра АПН, наряду с катастрофическим падением параметра ПСМ, означающим завершение всего развития в логике «противоцентра», в рамках которой оказывается невозможным реализовать переход к современности). Следует отметить, что это частичное возрождение традиционной, «досовременной» подсистемы создает предпосылки для дальнейшего перехода к более органичному режиму модернизации.

По завершении четвертой фазы «противоцентр», пройдя драматический период глубокой государственно-политической трансформации (как это было с Францией в 1870 - 1890-х гг. и Германией в конце 1940 - 1950-х гг.) обретает способность к более органичной модернизации.

Вместе с тем и каждую из описанных выше фаз переходного цикла, соответствующую одной из волн модернизационного перехода в логике «противоцентра», в свою очередь, можно описать с помощью приведенной на рисунке схемы. Для каждой такой фазы характерна волнообразная динамика, включающая начальную инициацию экспансии очередной частичной формы мобилизационноресурсной системы (соответствующей определенной государственной форме частично модернизированной империи), обусловленную первоначальным подъемом ресурсной базы, а затем резкое ослабление и деградация этой системы. При этом в конце каждой волны, как и изображено на рисунке, оказывается, что мобилизационноресурсная система и соответствующая ей государственная форма частично модернизированной империи практически исчерпаны, в то время как автохтонная подсистема накопления ресурсов находится на подъеме, что порождает новую волну. Тем не менее это не просто волнообразные колебания, а процесс эволюции, который в итоге, после четвертой волны, достигает критической точки, после которой модернизирующаяся система принципиально меняется, претерпевая переход к более устойчивому и органичному развитию.











Модель «Хищник – Жертва» на примере эволюции России

«Универсальная цивилизация»: генезис и противоречия





В.И. Пантин



(совместно с В.В. Лапкиным)





Глобализация как проявление «сверхцивилизационного» мегатренда

Происходящие на рубеже XX - XXI вв. крупные сдвиги, охватывающие все стороны жизни современного общества, требуют всестороннего осмысления. Представляется, однако, что такое осмысление будет, по крайней мере, неполным, если все внимание сосредоточить только на тех тенденциях, которые четко проявились в последние десятилетия, отказавшись от анализа более масштабных и более длительных во временном плане мегатрендов. Необходимость их учета вызвана прежде всего тем, что краткосрочные тенденции так или иначе «вписаны» в них и взаимодействуют с ними, порождая в итоге более сложную, более динамичную и более объемную картину происходящего.

К числу таких мегатрендов относятся процессы модернизации, которые начались в Западной Европе в XVII в., а затем распространились на другие регионы. В то же время анализ целого ряда концепций¹ позволяет утверждать, что классические подходы к исследованию модернизации приобретают новый смысл и во многом обогащаются, если дополняются цивилизационным подходом, который позволяет исследовать взаимодействие социально-политических структур модерна с культурно-цивилизационной тканью данного общества, понять причины институциональных трансформаций, происходящих в рамках той или иной цивилизации. Собственно, присутствие цивилизационной компоненты можно уловить в сочетании таких, казалось бы, близких по смыслу, но в целом различных и подчас даже противоположных понятий, как модернизация и вестернизация (о корнях этой далеко не случайной оппозиции будет сказано ниже). В определенной мере подобное взаимодействие модернизационного и цивилизационного анализа характерно, например, для мир-системного подхода, основоположниками которого являются Ф. Бродель и И. Валлерстайн² . Само разделение мир-системы на центр и периферию фактически исходит из того, что центр представляет собой совокупность обществ, успешно осуществивших модернизацию и принадлежащих главным образом к западной цивилизации, а к периферии относятся несовременные (или полусовременные) общества, принадлежащие к другим, незападным цивилизациям. При этом, с точки зрения мир-системного подхода, успешная модернизация и интеграция в центр мир-экономики в настоящее время чрезвычайно затруднены прежде всего из-за цивилизационных различий, препятствующих успешному развитию политических и экономических институтов в незападных обществах. Действительно, в настоящее время такие региональные экономические и политические образования, как Европейский союз и Североамериканская зона свободной торговли (НАФТА), формирующие центр мир-системы, являются одновременно и цивилизационными образованиями, интегрирующими внутри себя нации-государства, принадлежащие соответственно к западноевропейской и североамериканской цивилизациям.

Вместе с тем в рамках мир-системного подхода, а также в целом ряде концепций, явно или неявно исходящих из представлений о том, что только западные общества способны осуществить успешную и органичную модернизацию, игнорируется или рассматривается как второстепенный тот факт, что центр мир-системы, объединяющий развитые государства, фактически представляет собой межцивилизационное образование, обладающее чертами своего рода сверхцивилизации («мегацивилизации», «универсальной цивилизации)³. В этой статье под «универсальной цивилизацией», или сверхцивилизацией, понимается прежде всего динамичное сообщество интегрированных на основе развития современных политических и экономических институтов и тесно взаимодействующих между собой цивилизаций, выступающих как единое и подчас даже «замкнутое» геоэкономическое и геополитическое образование по отношению к другим, не интегрированным в это сообщество цивилизациям. В то же время термин «универсальная цивилизация» имеет и другое значение здесь под ним понимается также институциональная «надцивилизационная надстройка», интегрирующая успешно модернизирующиеся общества, принадлежащие к разным цивилизациям.

Очевидно, что понятие «универсальная цивилизация» принципиально отличается от понятия «всемирная цивилизация», под которой обычно понимают цивилизацию, охватывающую все страны мира. «Универсальная цивилизация» интегрирует не все, а лишь современные, успешно модернизирующиеся государства-политии (в этой связи тезис С. Хантингтона о том, что «только всемирная власть способна создать всемирную цивилизацию»⁴, является столь же справедливым, сколь и не имеющим отношения к генезису современной «универсальной цивилизации»). Речь здесь идет вот о чем. Во-первых, так называемая западная цивилизация в историческом и в культурном плане далеко не едина и при более тщательном рассмотрении представляется совокупностью по крайней мере двух родственных, но все же разных цивилизаций западноевропейской и североамериканской (причем сама западноевропейская цивилизация является сложным, структурно дифференцированным цивилизационным образованием). А во-вторых, Япония и «тигры» Юго-Восточной Азии, принадлежащие к совершенно отличным от Запада цивилизациям японской и конфуцианской, глубоко интегрированы в состав центра мир-системы. Сколько бы ни говорилось о том, что Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг и другие государства или территории Юго-Восточной Азии не способны к самостоятельному, без использования западных технологий и институтов экономическому и политическому развитию, невозможно отрицать и обратное: в настоящее время развитие всей мировой экономики и мировой политики, а значит, и развитие Запада, невозможно представить без такого динамичного и аккумулирующего гигантские капиталы, стратегически важного региона, как Юго-Восточная Азия. Более того, несмотря на то что в настоящее время США по-прежнему остаются мировым политическим и технологическим лидером, существует множество современных и бурно развивающихся отраслей, в которых Япония и «тигры» остаются вне конкуренции. Напомним в этой связи, что Япония в современном мире представляет собой отнюдь не «придаток» Запада и западной цивилизации, а вторую по уровню экономического развития державу, успешно идущую по пути развития постиндустриального, информационного общества. Несмотря на существующие экономические противоречия между США и Японией, налицо своеобразный технологический, финансовый и военно-политический симбиоз этих двух экономически наиболее развитых государств мира, единство во внешней политике и своеобразное разделение труда в рамках единого сверхцивилизационного сообщества.

Представляется, что именно формирование во второй половине XX в. в более или менее зрелом, хотя и далеко не завершенном виде сверхцивилизационного сообщества как новой геополитической и геоэкономической реальности способствовало стабилизации мирового политического и экономического развития, наступившей после длительной эпохи кризисов, потрясений и мировых войн. Своеобразный выход западной цивилизации за свои пределы или, что то же самое, распространение современных политических и экономических институтов, возникших на Западе, за пределы западноевропейского и североамериканского ареалов не только стабилизировало Запад и позволило объединиться Западной Европе, но и придало всему мировому политическому и экономическому развитию невиданный ранее динамизм, сочетающийся с невиданным же глобализмом. Если бы Западная Европа и Северная Америка оставались локальными цивилизациями, их развитие никогда не имело бы столь глобальных и универсальных по своей сути последствий.

Разумеется, следует оговориться, что само представление о сверхцивилизационной общности, охватывающей ряд наиболее важных и бурно развивающихся регионов мира, интегрирующей успешно модернизирующиеся общества, исходно принадлежащие к различным цивилизациям, в целом является гипотетическим, а понятие «универсальной цивилизации» (или сверхцивилизации) относится к числу «идеальнотипических» конструкций в веберовском смысле. Тем не менее, как представляется, рассмотрение современных политических и других процессов в логике формирования сверхцивилизации является перспективным и полезным в эвристическом плане, способным объяснить ряд тенденций, которые трудно понять, если оставаться в рамках классической теории модернизации или классического цивилизационного подхода.

К числу подобных тенденций относятся и современные процессы глобализации, которые нельзя объяснить исключительно в логике крушения биполярного мира и формирования мира униполярного. Дело в том, что предпосылки современной глобализации, в том числе интеграция современных наций-государств в региональные сообщества, образование международных политических и экономических организаций, развитие транснациональных корпораций (ТНК) и международных финансовых институтов, формирование мощных международных финансовых потоков и т. п., начали складываться задолго до крушения биполярного мира скорее в период его расцвета, начиная с окончания Второй мировой войны. Именно интеграция Германии, Японии, а затем и азиатских «тигров» в международное либерально-рыночное сообщество, ставшая возможной в результате успешно проведенной модернизации этих государств, обеспечила формирующейся сверхцивилизационной общности устойчивость и в конечном счете возможность того, что международные политические и экономические процессы стали действительно глобальными. Парадоксально, но попытки сформировать альтернативную сверхцивилизационную общность предпринимались и в рамках второго полюса, образуемого СССР, другими социалистическими странами и странами, шедшими по пути некапиталистического развития, принадлежавшими к разным цивилизациям (православной, конфуцианской, исламской, по С. Хантингтону). Реально происходила конкуренция двух полюсов за право выстроить новую, глобальную, по своей сути, политическую и экономическую систему. Тот факт, что победил «проект», возникший в рамках либерально-рыночного сообщества, разумеется, не случаен, но победил он именно в процессе конкуренции с другим «государственно-социалистическим» проектом, в частности, благодаря изменению некоторых важных параметров исходного «либерального проекта», изменению, осуществленному под угрозой победы альтернативного проекта. Мировое развитие, основанное на биполярной модели, подготовило современную глобализацию, которая стала зримым воплощением тенденции к формированию сверхцивилизационного сообщества современных в своей основе политических систем. При этом сверхцивилизационный проект в настоящее время является еще более незавершенным, еще более проблематичным, чем модернизация, которая также во многом представляет собой незавершенный проект. (Заметим в этой связи, что вопреки распространенным представлениям о завершении эпохи модерна и вступлении лидирующих в мировом развитии регионов в фазу постмодерна, реальная практика лидеров мирового политического процесса до сих пор отягощена досовременным имперским наследием, мощным влиянием рецессивно-рецидивных имперских синдромов. Проявления этих вторичных, рецессивных признаков имперских притязаний в международной практике современных наций-государств описываются, как справедливо отмечает М. В. Ильин, в терминах «центров мощи», «а породившие их империи или нации-государства называются великими державами, или сверхдержавами, т. е. используются домодерные концепты центра, мощи, величия, воли, державности и силового контрапункта»⁵).

Исходя из сказанного выше, можно предположить, что современная глобализация в определенном смысле представляет собой совокупность тенденций, которые «вписаны» в более долгосрочные тренды мирового развития, включающие мегатренд становления сверхцивилизационной общности, универсальной, или, точнее, универсализующей цивилизации. Говоря о последнем, пока что гипотетическом мегатренде, следует внимательнее и под новым углом зрения проанализировать некоторые характерные черты и стороны развития западноевропейской цивилизации, ее двойственной и одновременно противоречивой природы, заключающей в себе фермент глобального развития.



Западноевропейская цивилизация: локальность и универсальность



В процессах глобализации последнего десятилетия прослеживается и иная тенденция: растущая поляризация мира, когда структурно дифференцированному единству основных демократий (во взаимоотношениях которых друг с другом, казалось бы, уже достигнута институционализация баланса могущества) противостоит мир культурно, этнически, конфессионально и цивилизационно разъединенных государств, раздираемых внутренними и внешними конфликтами⁶. По мере усиления этой последней тенденции свойственная прежде западной геостратегии концепция трансформации внешнего баланса могущества в баланс внутренний дополняется вполне понятными соображениями о необходимости противостоять угрозам межцивилизационных конфликтов путем концентрации внешнего могущества объединенных демократий. Но такого рода соображения находятся в очевидном противоречии с логикой вестернизации, распространения западного влияния и норм западной демократии на весь мир, поскольку теоретически обосновывают его (мира) фундаментальную гетерогенность.

Претензии Запада, и в особенности США, на особую мессианскую роль распространителя собственной культуры в качестве универсальной, общемировой вызывают оправданную критику не только со стороны представителей незападных народов, но и у ряда авторитетных западных политологов. Так, С. Хантингтон, говоря о «разрыве между принципами и практикой Запада», указывает, что «лицемерие и двойные стандарты служат платой за универсалистские претензии... Вера в то, что незападные народы должны принять западные ценности, институты и культуру, если говорить всерьез, аморальна по своим последствиям»⁷.

Существующие на этот счет иллюзии развеиваются по мере того, как усиливается «демократическая агрессия» Запада по отношению к государствам, политически ему нелояльным (Ирак, Югославия). Все более обоснованно звучат сомнения в том, что Запад, и в первую очередь его сегодняшний лидер США, в должной мере соответствуют требованиям, предъявляемым мировой эволюцией к лидеру процесса глобализации: «положение обязывает», но груз организационно-политических традиций заставляет использовать методы и идеологии имперского господства, которые, будучи принципиально чужеродными принципам глобального миропорядка, в то же время в качестве рецессивных признаков сохраняются в политическом генофонде держав лидеров западной цивилизации. Участившиеся в последнее время случаи проявления этих признаков в действиях Запада дают ряду аналитиков повод усматривать в этой практике «самоубийственное разрушение... вполне устоявшихся за последние четыре столетия принципов Pax Europeana». Происходящее квалифицируется, в частности, как «распад начал миропорядка, которые позволяли Западу создать привлекательные образцы модерна, заинтересовать другие народы и цивилизации в модернизации различных сторон своего существования»⁸ .

Рискнем высказать предположение о причине столь усилившегося в последнее время парадоксального несоответствия Запада своему историческому предназначению. Эта причина заключена в двойственной природе западной цивилизации (сочетающей в себе элементы культурной самодостаточности с несвойственными другим цивилизациям элементами культурной экспансии), что обусловлено уникальным характером ее эволюции. Возникнув как «равная среди равных», в последние столетия она потеснила и, следует признать, на какой-то период даже затмила все прочие цивилизации (не без воздействия западной цивилизации погибли или пришли в глубокий упадок многие из них. Так, «автохтонные цивилизации» Центральной и Южной Америки были фактически стерты с лица Земли, а развитие ряда крупнейших и древнейших цивилизаций Азии и Африки цивилизаций Индостана, Персии, Аравии, Магриба, Эфиопии и др. надолго вошло в полосу стагнации и мучительного приспособления к вызовам Запада). Локальная западноевропейская цивилизация обнаружила черты цивилизации универсальной.

Напомним, что специфическим исходным состоянием Западной Европы было состояние цивилизационной гетерогенности, своего рода исторического котла, в котором смешиваются, но не достигают однородности различные цивилизационные потоки. Причина тому сосуществование, с одной стороны, единой католической религии, сохранившей для Западной Европы духовное и политикоправовое наследие римской цивилизации и структурно предстающей в виде феодализованной теократии, соединяющей сакральную вертикаль с горизонтальной сетью договорных отношений⁹, а с другой стороны, целого спектра еретических и языческих культов. В том же ряду универсальный язык западной цивилизации (латынь) и культурное единство ее элиты сосуществовали с крайней языковой и культурной гетерогенностью простонародья. Полиэтничность средневековой Европы и, более того, преобладание этнического элемента над цивилизационным, иными словами, неоднородность европейской цивилизации, не позволили сложиться в ее пределах сколь-нибудь могущественному имперскому административному центру. Вместе с тем указанный фактор благоприятствовал развитию рыночных механизмов цивилизационной интеграции.

Долгое время под мировой историей традиционно понималась история мировой экспансии западной цивилизации, вся мировая история последних столетий воспринималась как бы сквозь «западную оптику». Основа этих успехов цивилизации Запада в том, что, исходя из этнической и культурной разнородности и пройдя через период глубочайших культурных, конфессиональных и социальных преобразований XVI XVII вв., в течение XVII XX вв. она выработала механизмы преодоления межконфессиональных и шире межцивилизационных противоречий путем институционализации конфликтов, но во многом и путем редуцирования содержательной составляющей конфликтующих позиций к простейшей и в этом смысле универсальной основе. Действительно, в культурном, этническом и историческом отношении западноевропейская цивилизация исходно представляла собой единство трех ветвей - романской, германской и англосаксонской, каждая из которых, в свою очередь, дробилась на ряд этнических и субэтнических общностей. Главным интегрирующим началом, объединявшим все эти народы и государства, как уже отмечалось, были прежде всего христианская религия и Католическая церковь. Однако культурная и этнополитическая гетерогенность, о которой шла речь, в итоге проявилась в процессе Реформации, который охватил прежде всего германскую и англосаксонскую ветви западноевропейской цивилизации, но сравнительно слабо затронул ее романскую ветвь. Более того, Англиканская церковь, утвердившаяся в XVI в. в Англии, имела ярко выраженные отличия от протестантизма в Германии, Швейцарии, Южной Франции. Иными словами, культурная и этнополитическая гетерогенность в Западной Европе трансформировалась в гетерогенность конфессиональную, которая привела к вспышке религиозных войн в XVI XVII вв.

Возникновение Вестфальской системы после Тридцатилетней войны стало одним из важных этапов формирования механизмов, позволявших разрешать межэтнические, межконфессиональные и межцивилизационные противоречия. Начиная с XVI XVII вв. высокий потенциал внешнеполитической и цивилизационной экспансии, характерный для крупных западноевропейских политий, был реализован в виде внешней по отношению к Западной Европе колонизации создания торгово-колониальных империй (Португальской, Испанской, Голландской, Британской, Французской), представлявших собой межцивилизационные образования. Таким образом, наиболее важными в западноевропейской истории являются этапы формирования сложной межэтнической и межцивилизационной общности, на основе которой стала возможной выработка все новых механизмов интеграции и решения разнообразных конфликтов.

Если попытаться самым кратким образом охарактеризовать специфику этих механизмов, выработанных западноевропейской цивилизацией в ходе ее многовекового развития, то они состоят прежде всего в утверждении и развитии «абстрактных» и «формальных» (и потому универсальных) институтов, таких, как право, рынок, разделение властей и т. п. Подобные «абстрактные», «формальные» институты в наибольшей мере способствуют универсальному и в этом смысле «упрощенному» общению; в то же время оборотной стороной этой универсализации является неизбежное упрощение и нивелировка личности, ее культуры. Так, рыночным агентам не важно, какие именно потребности, сформированные в рамках какой именно культурно-цивилизационной общности, они обслуживают. В процессе развития рынка его агенты неизбежно стремятся к стандартизации и «омассовлению» этих потребностей, приведению их к единому знаменателю. В этом во многом и состоит «секрет» универсальности механизмов, сформировавшихся в рамках западноевропейской и шире западной цивилизации, единство и целостность которой в конечном счете неразрывно связаны с ее интегральностью, структурным динамизмом и сложностью, многомерной внутренней дифференциацией.

Обретение качеств ярко выраженной внешнеполитической открытости, способствующей повсеместному распространению западноевропейского политического и экономического порядка в качестве универсального, приложимого даже к чужеродной цивилизационной основе (очевидно, не случайно такого рода внешняя политика в конце XIX в. стала именоваться империализмом), в достаточно органичном сочетании с последовательно развивающимся процессом либерально-демократических преобразований внутриполитической сферы, обеспечило устойчивую динамику процесса модернизации ведущих держав Запада и их лидирующие позиции в глобальном модернизационном развитии. Западная цивилизация обрела практически неограниченные возможности экспансии и освоения внешних миров.

Ценою этого, как известно, стал кризис средневекового религиозного миросозерцания, глубочайший религиозный и культурный раскол Западной Европы, а впоследствии широко распространившийся в западном обществе «отказ от религии», своего рода атеистическая культурная революция, всемерное распространение светской культуры, сопровождающееся ощущением утраты прежней цивилизационной идентичности. И, в конце концов, религиозность трансформировалась в свою собственную тень, в культурную традицию, все более беззащитную перед напором агрессивной массовой культуры, возросшей, по существу, уже на новой цивилизационной основе на основе универсальной и нивелирующей культурные различия (часто ценой подавления более высокой культуры) технологической цивилизации современного капитализма. Эта новая цивилизация возникает как бы поверх старой, прорастая сквозь нее и не уничтожая, а лишь оттесняя ее на периферию социальной жизни. Модернизация, собственно, и есть процесс цивилизационной «мутации», преобразования традиционной цивилизации в форму цивилизации универсальной, в которой традиционные, «унаследованные» элементы сохраняются как бы в снятом виде, но которая со временем обретает все большую самостоятельность и качественную определенность, все больше отличаясь от своей прародительницы западноевропейской цивилизации.

Важно отметить и отнюдь не очевидное обстоятельство: в процессе формирования «сверхцивилизации» нации-государства не только не исчезают и не «размываются», как это иногда принято считать¹⁰, а, напротив, обретают свой зрелый, законченный вид. В сущности, процессы формирования нации-государства как субъекта политики и становления «сверхцивилизационного» сообщества протекают параллельно, взаимодействуя и дополняя друг друга. Тот факт, что нации-государства возникли в Западной Европе и там же начали формироваться основы и механизмы «универсальной цивилизации», далеко не случаен. Дело в том, что до тех пор, пока западноевропейская цивилизация оставалась локальной, процесс формирования нации-государства не мог получить необходимого развития, поскольку каждое из образовавшихся после распада империи Карла Великого основных государств-политий стремилось воспроизвести черты имперского образования, границы которого в пределе должны были бы совпадать с границами данной локальной цивилизации (подобно тому, как границы Древнеегипетского государства или Китайской империи, как правило, совпадали с границами соответственно древнеегипетской или китайской цивилизации). Собственно, континентальные границы западноевропейской цивилизации в основном соответствовали границам империи Карла Великого, и вплоть до начала эпохи Модерна основными субъектами западноевропейского политического развития оставались имперские, по своей сути, образования, генетически связанные с ней. Перерастание западноевропейской цивилизации из локальной в зародыш «универсальной цивилизации» сопровождалось формированием столь уже универсальных по своей природе наций-государств. Постепенно нации-государства «обрастали» все новыми функциями, а в современную эпоху, когда более явно обнаружилась «универсальная цивилизация», они выполняют новые функции - геоэкономические, геополитические, информационно-коммуникативные и т. п. В этой связи можно сослаться на исследование П. Херста и Г. Томпсона, в котором показано, что в современных условиях глобализующегося мира возникает необходимость управления на пяти уровнях от международного до локально-регионального, интегрировать которые может только нация-государство посредством: 1) соблюдения межгосударственных соглашений, особенно между странами Европы, Северной Америки и Японии; 2) усилий значительного числа государств, создающих международные регулирующие организации типа ВТО; 3) региональных торгово-экономических ассоциаций и союзов типа ЕС или НАФТА; 4) использования национальных рычагов и институтов типа Ассоциации Рэнд в США; 5) проведения внутригосударственной региональной политики для развития местных промышленных центров¹¹. Таким образом, в условиях формирующегося «сверхцивилизационного» или «надцивилизационного» сообщества налицо не упрощение, а усложнение функций современных наций-государств. Иными словами, для локальной цивилизации характерны неразвитость и неустойчивость нации-государства, для «универсальной цивилизации» - развитие нации-государства, приобретающего действительно универсальное значение.



Кризисы и противоречия «универсальной цивилизации»



В конце XIX - начале XX в. одни находили основания говорить об эпохе глубочайшего кризиса традиционной западноевропейской цивилизации и ее культуры¹², другие же считали, что являются свидетелями триумфа прогресса. Очевидно, что здесь мы снова имеем дело с противоречием «локальности» и «универсальности», присущих западноевропейской цивилизации. И чем глубже становился кризис «старой Европы», тем яснее проступали основы новейшей цивилизации цивилизации техники и промышленного капитализма, постоянно обновляющихся технологий и коммуникативных средств, непрерывно возрастающего и самоподдерживающегося накопления ресурсов развития, всеобщей, в том числе и культурной, унификации и универсализации, в общем, всего того, что, собственно, и составляет содержание процесса глобализации.

Разные цивилизации, существовавшие в мире, вынуждены были вступать во взаимодействие друг с другом задолго до эпохи европейского цивилизационного кризиса. Но ни мировая торговля, ни даже вооруженные конфликты между странами и народами, представляющими различные цивилизационные блоки, не меняли природы и культурных основ конфликтующих сторон, преодолевали, но не в силах были разрушить межцивилизационные барьеры. Иначе говоря, до эпохи модерна не существовало внешних средств, с помощью которых субъект экспансии, вторгаясь извне, мог бы инициировать цепную реакцию самопреобразования цивилизации. Веберовский «дух капитализма», преобразовавший западноевропейскую цивилизацию, дал Европе средства преобразования всего мира. Накопленный торговый капитал позволил ей овладеть мировым рынком, а с помощью капитала промышленного, с помощью индустрии Европа получила средство преобразования основ общественной жизни повсюду, где возникали с ее помощью очаги индустриализации.

Но уже с середины XIX в. - с того момента, когда индустриальная цивилизация Запада начала предпринимать интенсивные попытки выхода за пределы западноевропейского цивилизационного ареала, выявились серьезные социо-исторические ограничения возможностей мировой экспансии промышленного капитализма. Именно кризисные явления, нараставшие (с конца XIX в.) по мере распространения индустрии за пределы западноевропейского культурно-исторического и хозяйственного ареала, дали импульс формированию цивилизационной парадигмы, противоположной прежде популярной концепции «линейного прогресса». Основная проблема, как ее позднее обозначил А. Тойнби¹³, заключалась в том, что успешная экспансия западной цивилизации за собственные цивилизационные пределы подталкивала страны, служащие объектом такой экспансии, к модернизации, сопряженной с усвоением некоторых особых элементов западной цивилизации. Соответствующие модернизационные преобразования заключались, с одной стороны, в приспособлении форм массового производства к местной цивилизационной специфике и, следовательно, в продвижении техники и технологии Запада в новые социокультурные регионы, а с другой стороны, в освоении политических форм современной демократии. В то же время процессы вестернизации (сопряженные с процессами модернизации и даже, быть может, неизбежно сопутствующие ей), вторжение элементов не до конца редуцированной западной культуры в инородное цивилизационное пространство зачастую вызывали (и не могли не вызывать) резкую реакцию отторжения.

Внешне всякий раз такой пароксизм отторжения проявляется в форме глубокого кризиса экспансионистской стратегии европейского (ныне мирового) капитализма, а в наиболее критические моменты такого кризиса оказывается под вопросом само существование западного миропорядка. В этом проявляется одно из наиболее крупных и очевидных противоречий, присущих «универсальной цивилизации» как явлению и как понятию, описывающему это явление: развитие «универсальной цивилизации» периодически становится то явным, то неявным, она то интегрируется и консолидируется, то дезинтегрируется и, казалось бы, распадается на различные цивилизационные образования. С этой противоречивой, «осциллирующей» природой «универсальной цивилизации», повидимому, и связаны значительные сложности ее изучения, а также тот факт, что соответствующее понятие, обозначенное тем или иным термином, лишь эпизодически фигурирует в работах отдельных авторов. Тем не менее эволюционный смысл столь внутренне противоречивой экспансии заключается в том, что, преодолевая очередной кризис, формирующаяся в рамках «универсальной цивилизации» система центров силы совершенствует соответствующий «фермент разложения» хозяйственных массивов, втягиваемых в сферу глобальной мир-экономики.

Сегодня человечество переживает уже третий такой кризис. Первый - в конце XVIII - начале XIX в., когда утверждалась мировая гегемония Великобритании. Реакцией на экспансию английского промышленного капитализма стал тогда всплеск национализма на всем пространстве Западной Европы, завершившийся объединением Италии, формированием Германской империи и окончанием эпохи «перманентных революций и гражданских войн» во Франции.





Второй кризис связан с нашествием (в конце XIX - начале XX в.) тяжелой индустрии на пространства Восточной Европы и России. Победы индустриализации в этих странах обернулись социализмом, этим своеобразным инструментом модернизации в отсутствие нормальных условий формирования буржуазного предпринимательского класса (модернизация в условиях социализма зачастую осуществлялась в «неклассических», антибуржуазных формах, как, например, в России после 1917 г.). В свою очередь, преодоление этого кризиса связано как с крахом тоталитаризма в Германии и ее возвращением в консолидированную семью «западных демократий», так и с окончательным отказом СССР от реализации дестабилизировавших Запад проектов «мировой революции».

Новый экспансионистский рывок «универсальной цивилизации» в конце XX - начале XXI в., превосходящий предшествующие как широтою, глобальностью цивилизаторских претензий Запада, так и глубиною проникновения практик современного капитализма в самые глубины укладов незападных цивилизаций, как можно предположить, приведет мир к еще более глубокому кризису, в основе которого могут оказаться проблемы культурного и религиозного неприятия незападными цивилизациями форм и методов западной экспансии.

Отметим также, что и европейский национализм XIX в., и российский или, если так можно выразиться, евразийский, социализм XX в. проявили себя в истории как мощные орудия низвержения старых элит и разрушения традиционных укладов в соответствующих странах. Главный итог их исторического существования значительная нивелировка прежних социокультурных различий и радикальное уничтожение тех пластов культуры, которые «не вписались в сверхцивилизационный контекст». Есть основания полагать, что и ныне дело идет к тому же, и те регионы, где активизация «цивилизационного фактора» приближает открытый конфликт с Западом, рискуют создать новое средство погрома собственной культуры, как, например, это уже демонстрирует в ряде районов мира исламский фундаментализм¹⁴.





В рамках рассматриваемой «сверхцивилизационной парадигмы» отмеченные выше кризисные эпохи рубежа веков представляют собой критические периоды сложного, нелинейного процесса утверждения «универсальной цивилизации» с соответствующими этапами ее развития как вширь, так и вглубь. Само наличие этих критических, кризисных периодов связано с периодически возникающей необходимостью перестройки и переструктурирования формирующегося «сверхцивилизационного» сообщества, а также его расширения. Эти перестройка и расширение всякий раз сопровождаются достаточно сильными потрясениями, которые в итоге устраняют препятствия для развития «универсальной цивилизации». Так, включение в орбиту нового «сверхцивилизационного» сообщества стран континентальной Европы сопровождалось революционными и наполеоновскими войнами конца XVIII начала XIX в., уничтожившими прежние абсолютистские режимы; включение США и Японии происходило через социально-политические потрясения первой половины XX в. и две мировые войны, сломавшие прежние имперские формы политической и экономической интеграции. Что же касается бурной и далеко не завершившейся эпохи конца XX - начала XXI в., то она уже привела к включению в орбиту «сверхцивилизационного» сообщества стран Восточной Европы, а в перспективе, возможно, приведет к интеграции в это сообщество Россию и страны Латинской Америки. В то же время начавшееся уже изменение мирового порядка неизбежно будет сопровождаться крупными потрясениями, характер которых еще не вполне определился, но в целом, по-видимому, соответствует обрисованной С. Хантингтоном перспективе «столкновения цивилизаций».

Еще в период 1950 - 1970-х гг. ощущение двойственности природы западной цивилизации обусловило формирование в рамках цивилизационного подхода, как бы венчая его понятийный континуум представлений о «всеобщей цивилизации», или «сверхцивилизации» (А. Дж. Тойнби, Н. Эллиас). Однако природа последней и ее место в ряду других цивилизационных феноменов до настоящего времени остаются, как уже отмечалось, не вполне определенными и противоречивыми, вызывая ряд вопросов, не находящих исчерпывающего ответа. Например, можно ли считать сверхцивилизацию особой цивилизацией или это сущность принципиально иного порядка? Или: какова природа интеграции различных цивилизаций в рамках формирующейся «сверхцивилизации», какова роль рыночных отношений, информационных и иных средств общения в процессах такой интеграции? Да и само право на существование представлений о «сверхцивилизации» подвергается сомнению многими сторонниками цивилизационной парадигмы.

Между тем в рамках этой парадигмы остается без ответов множество вопросов, в первую очередь связанных с межцивилизационными взаимодействиями. Актуализация цивилизационной тематики с начала 1990-х гг. обусловливалась рядом объективных перемен: распространением фундаменталистских идеологий, прогрессирующей десекуляризацией мира, возрастающей ролью цивилизационной и конфессиональной принадлежности в качестве источника самоидентификации индивида. Наблюдаемое ныне усиление цивилизационного фактора в мировой политике вполне закономерно, а пристальное внимание исследователей к нему вполне оправдано. Его выход на авансцену мировой истории обусловлен тем, что прежние факторы стабилизации мировой системы, например двуполюсность глобального геополитического пространства, себя исчерпали, а сама «универсальная цивилизация» вступает в фазу смены лидера. Но осуществление этой смены занимает целую эпоху и сопровождается полосой общемировых кризисных потрясений. В этот период ослабление регулирующих функций универсальной системы международных взаимодействий проявляется в том, что в качестве временных, вспомогательных оказываются востребованными функциональные возможности структур низшего порядка сложности, в нынешнюю эпоху цивилизаций.

Тем не менее при более внимательном анализе и при несколько дистанцированном взгляде на происходящее, эти перемены последнего времени скорее следует счесть признаками очередного мирового эволюционного кризиса, нежели вехами в развитии новой магистральной тенденции. Более того, учитывая историческую перспективу, можно вскрыть факты, зачастую противоречащие самой цивилизационной концепции, поставить вопросы, требующие критического переосмысления ее основ. Вот один из наиболее очевидных вопросов такого рода: в какой мере в рамках цивилизационной парадигмы возможно осмысление того факта, что в условиях глобализации и доминирования в мире универсалистского по своей природе капитализма природа традиционных цивилизаций претерпевает радикальную трансформацию, связанную с тем, что эти условия элиминируют заложенное в любой цивилизации имманентное стремление к распространению своего цивилизующего воздействия на окружающее пространство (так что в результате эти цивилизации вынуждены под давлением извне разрушать свои собственные структуры имперского господства)?

Между тем, используя понятия «универсальная цивилизация» или «сверхцивилизация» можно указать эмпирически вполне определенные отличия цивилизационного подхода от «сверхцивилизационного». Там, где первый лишь отмечает ограничения в процессе освоения внешних культурных, политических и хозяйственных форм, последний изыскивает приемлемые для данной цивилизации пути освоения этих форм, пути ее адаптации к процессам глобализации и распространения феномена культуры мира за пределами Европы. Смысл «сверхцивилизации» и основное содержание «сверхцивилизационного» подхода состоит прежде всего в поисках и выработке механизмов, обеспечивающих нейтрализацию межцивилизационных конфликтов.

С этой точки зрения, нынешний кризис следует рассматривать как симптом эволюционного усложнения формирующейся «универсальной цивилизации» и вместе с тем как феномен, требующий адекватного осмысления политической наукой. Заокеанские сторонники униполярной модели¹⁵ с энтузиазмом рисуют концентрические структуры, полагая гарантированным место США в «центре мира» и игнорируя при этом опыт прошлого. Между тем в процессе эволюционного роста «универсальной цивилизации» важны отнюдь не прежние заслуги, иначе говоря, положение США «в центре униполя», потеснивших в ХХ в. Великобританию, исторически ничем не гарантировано. Опыт модерна показывает, что императивом глобального лидерства является успех на поприще глобальной мир-экономики. Вместе с тем, как это ни парадоксально, именно грандиозность стоящих перед «универсальной цивилизацией» проблем внушает определенный оптимизм и надежду на то, что на этот раз генетически обусловленные противоречия западноевропейского модернизационного и «сверхцивилизационного» проекта найдут свое конструктивное разрешение, в результате Обретение Современности станет действительно универсальным и действительно глобальным феноменом.

Россия и формирование «универсальной цивилизации»



Особая тема, связанная с рассмотренными выше тенденциями, - судьба России, ее способность к адекватному ответу на вызов Современности. Устойчивое сопротивление фундаментальных основ ее самобытной цивилизации органичному восприятию модернизирующих импульсов создает реальную угрозу окончательного «выпадения» России из числа стран-лидеров, определяющих траекторию общемирового процесса, утраты Россией способности отвечать на вызовы Современности без потери своей цивилизационной идентичности (тем более что упорно продвигаясь по пути имитации или неорганичного воспроизведения институтов модерна, Россия давно уже сожгла мосты, связывавшие ее с патриархальным прошлым). В преддверии грядущих структурных трансформаций глобального миропорядка положение России выглядит, пожалуй, наиболее драматичным. Ее переход от традиционного общества к современному и трансформация ее самобытной и самодостаточной цивилизации с целью органичного вхождения в надцивилизационное сообщество еще далеко не завершены, хотя эти процессы длятся уже более столетия (а по другим оценкам¹⁶ - и все три столетия), и это последнее обстоятельство обусловливает крайнюю степень усталости общества и крайнюю скудость ресурсов, необходимых для трансформации. Тем не менее поиски альтернативы катастрофическим сценариям развития и в этом случае приводят к необходимости более глубокого и всестороннего анализа новых возможностей, открывающихся с учетом упрочения глобальной и универсальной цивилизации.

В самом общем виде можно выделить три основных варианта взаимодействия России с формирующимся «сверхцивилизационным» сообществом, соответствующих трем вариантам дальнейшего развития России. Первый вариант предполагает стратегию развития, ведущую к изоляции России от Запада, превращению ее в лидера блока, состоящего из «государств-изгоев», продолжению ее открытого противостояния «универсальной цивилизации» как политической и экономической общности. Второй вариант, напротив, связан с интеграцией России в «сверхцивилизационное» сообщество, но ценой фактической утраты статуса субъекта международной политики, превращения в объект политики других государствполитий, а также источник ресурсов для развития «универсальной цивилизации». Следует отметить, что этот второй вариант при своем последовательном осуществлении неизбежно сопряжен не только с отказом России от своих геополитических и геоэкономических интересов, но и с последующей дезинтеграцией, распадом России на ряд слабых в политическом отношении государств с последующей фундаменталистской реакцией на эти процессы и дестабилизацией значительной части Евразии. Наконец, третий, наиболее сложный и проблематичный вариант взаимодействия России со «сверхцивилизационным» сообществом, требующий от нее выработки современных институциональных форм и политических структур, состоит в постепенной интеграции в это сообщество при сохранении своей субъектности политической, экономической, культурной. Этот тип интеграции, осуществленный Японией и некоторыми другими государствами, требует, с одной стороны, отказа от прежних имперских амбиций и государственно-патерналистских комплексов (для России это весьма сложная и тяжело решаемая проблема), а с другой стороны, готовности и способности «сверхцивилизационного» сообщества помочь России интегрироваться в него. В настоящее время обе эти предпосылки отсутствуют, но это не означает, что такое положение будет сохраняться и впредь. Именно процессы глобализации в перспективе создают необходимые условия и новые каналы для взаимодействия различных политических систем. Главная проблема, как представляется, состоит в том, чтобы выявить эти новые мировые тренды и воспользоваться ими, не упустив благоприятный момент. К сожалению, приходится констатировать, что подобная задача не только находится вне поля зрения представителей российской интеллектуальной и политической элит, но часто и просто отвергается как утопическая и не актуальная. Объясняется это целым рядом факторов, среди которых важную роль играют инерция мышления и устойчивый синдром недоверия Западу, вызванный попытками «вестернизировать» Россию, не считаясь с ее исторической, цивилизационной и культурной спецификой.

Выше уже говорилось о том, что Россия и затем СССР в течение длительного времени участвовали в процессах становления «универсальной цивилизации», хотя преимущественно негативным образом, выступая в роли антагониста Запада. При этом наша страна пыталась осуществить собственный альтернативный проект построения нерыночной и нелиберальной «сверхцивилизационной» общности. После крушения этого проекта, повлекшего за собой и распад межцивилизационной общности, именуемой «мировая социалистическая система» с ее ядром СССР, Россия оказалась в весьма сложной ситуации. С одной стороны, сохраняющийся потенциал межцивилизационной интеграции, присущий российской цивилизации на всем протяжении ее многовекового развития, не может реализоваться в силу того, что России из-за незавершенности модернизации чрезвычайно трудно перейти к новому неимперскому типу интеграции, к новым формам геоэкономических и геополитических связей, характерных для современного мира. В частности, поэтому проекты прежней, более или менее отчетливо выраженной имперской интеграции продолжают существовать, несмотря на очевидную исчерпанность ресурсов для такой интеграции, прежде всего демографических. С другой стороны, попытки ассимиляции институциональных форм, присущих Западу, у которого Россия привыкла заимствовать технологические и иные достижения, вызывают реакцию отторжения, и есть угроза, что в ней соединятся все три разрушительные, с точки зрения модернизации, элемента: национализм, социализм и фундаментализм. Иными словами, естественная реакция на вестернизацию, на попытки нивелировать цивилизационное своеобразие России может обернуться реакцией на модернизацию как таковую. В этой ситуации главная и самая трудная задача состоит в создании условий для широкой интеграции России не только со странами Запада, но и с другими государствами, включая страны СНГ, на современной, неимперской основе. Наиболее опасной и для самой России, и для всего мирового сообщества является ее изоляция или самоизоляция, которая в условиях современного мира не только будет сопровождаться быстрым экономическим отставанием и резким обострением социально-политического кризиса, но и неизбежно приведет к попытке «реванша», чреватой полным разрушением российской цивилизации.

К сожалению, в настоящее время приходится констатировать, что политическая элита постсоветской России, ее национальный политический класс в целом не готовы консолидировать общество на новой, отвечающей сегодняшним мировым реалиям основе и, следовательно, не готовы к осуществлению эффективного взаимодействия с формирующимся «сверхцивилизационным» сообществом. Российский политический класс в значительной мере продолжает имитировать современность, вместо того чтобы продвигаться к ней. Одна его часть живет только сегодняшним днем, не думая о том, что будет завтра, а другая тоскует по дню вчерашнему и позавчерашнему, мечтая о возрождении имперского государства и монопольно организованной политической системы. Такая ситуация не только не позволяет ликвидировать или хотя бы смягчить расколы в российском обществе, но и ведет к прогрессирующей недееспособности власти на всех уровнях. В результате внешне современные политические институты в российских условиях приобретают архаичное содержание.

С этим последним обстоятельством связана и неэффективность многих демократических институтов в постсоветской России, а также низкая результативность российской внешней политики. Так, очевидна малая продуктивность попыток (предпринимавшихся российским руководством с учетом официальной концепции многополярного мира) разделить единое в своей основе либерально-демократическое «сверхцивилизационное» сообщество на «друзей» и «врагов», противопоставить страны Западной Европы или Японию Соединенным Штатам. «Сверхцивилизационная» общность уже сегодня является реальностью международной политики, и расколоть эту общность вряд ли по силам не только России, но и вообще кому бы то ни было. Более того, такие мощные государства-цивилизации, как Китай и Индия, а также страны, принадлежащие к исламской цивилизации, экономически также тесно связаны с этой «сверхцивилизационной» общностью, и попытки сыграть на противоречиях между США, Китаем, Японией, Индией, исламскими государствами также не слишком эффективны. Наиболее адекватной в современных условиях представляется стратегия, направленная на поиск Россией своего места в формирующихся между различными регионами мира геоэкономических связях, в мировых технологических, информационных, транспортных, финансовых потоках, без подчеркивания своей исключительности и одновременно с максимальным использованием выгод своего географического положения, наличия сырьевых ресурсов, связей с государствами,

традиционно строившими на конструктивной основе свои отношения с Россией или бывшим СССР¹⁷. Такая базирующаяся на прагматическом расчете стратегия является гораздо более эффективной и более безопасной, чем поиск «друзей» и «врагов». У России, как говорил Александр III, нет друзей; тем более у нее нет и не может быть «братьев на век», включая даже самые близкие в этническом отношении государства СНГ. В то же время у нее есть и должны быть многочисленные партнеры, к каждому из которых необходимо подходить дифференцированно, исходя из быстро меняющихся реалий современного мира.

Адаптация к условиям нового геоэкономического и геополитического образования «сверхцивилизационной» общности является для России весьма трудной и мучительной, но жизненно необходимой. Вместе с тем и для формирующейся «сверхцивилизации» интеграция России важная и трудная проблема, требующая своего адекватного решения. К сожалению, естественное неприятие перспективы превращения России в агрессивное неоимперское государство часто оборачивается действиями, способными лишь подтолкнуть ее к развитию в этом направлении, формируя в массовом сознании российских граждан новый «версальский синдром». Господствующее среди политической элиты многих западных, исламских и других государств убеждение, что Россия слишком слаба, чтобы противостоять нажиму, а то и прямой агрессии, не учитывает того факта, что Россия, несмотря на явное ослабление и отставание от лидеров военно-технического прогресса, по-прежнему способна уничтожить не только себя, но и весь мир. Если в свое время небогатые ресурсами Германия и Япония сумели развязать Вторую мировую войну, поставившую весь мир на грань катастрофы, то подобное вполне может произойти и с Россией. При этом никакие новейшие системы национальной противоракетной обороны (НПРО) никогда не будут достаточной гарантией предотвращения новой глобальной войны; напротив, их развертывание скорее подтолкнет Россию и некоторые другие незападные государства, не принадлежащие к «сверхцивилизационной» общности (например, Китай, Пакистан, Иран), к неадекватному «асимметричному» ответу, вызванному страхом за свою безопасность и ощущением изоляции. Новые «санитарные кордоны» и «железные занавесы», как и прежние, будут эффективны лишь до тех пор, пока западному сообществу будет удаваться сохранять «мировой порядок», сдерживать развитие межнациональных и межцивилизационных конфликтов; если же эти конфликты перерастут в открытое противоборство держав, то никакие «кордоны» в условиях современного мира никого ни от чего не защитят. Отмеченная особая роль России обусловлена не столько пресловутым «россиецентризмом», сколько тем обстоятельством, что именно Россия находится в настоящее время в самом неустойчивом и опасном состоянии, обрекающем ее, как ни одну другую державу, на конфронтацию со «сверхцивилизационным» сообществом, если она не сможет постепенно интегрироваться в него. В перспективе вырисовывается дилемма: либо «универсальная цивилизация» станет универсальной в реальности, либо весь мир будет обречен на новые катастрофы и потрясения.

Можно с уверенностью прогнозировать, что в ближайшем будущем «универсальная цивилизация» столкнется с двумя главными вызовами. Первый вызов связан с тем, насколько прочно и необратимо интегрированы в нее Япония и азиатские «тигры», представляющие соответственно японскую и конфуцианскую цивилизации. Эта проблема является принципиальной, поскольку впервые в эпоху модерна речь идет о столь тесной культурной и социальнополитической интеграции таких различных по своей природе цивилизаций, как западноевропейская и восточноазиатские. Второй вызов также связан с проблемой межцивилизационной интеграции: интеграция России в «универсальную цивилизацию», при всей ее проблематичности, является своего рода категорическим императивом как для России, так и для «сверхцивилизационного» сообщества. Прочие российские альтернативы (изоляционизм и последующая глобальная конфронтация или же утрата статуса субъекта международной политики и окончательный переход в разряд стран «третьего» мира) уже были выше изложены и в обоих случаях сопряжены с дезинтеграцией страны и утратой ею своей цивилизационной идентичности. В то же время провал попыток России интегрироваться в «универсальную цивилизацию» даст дополнительные импульсы еще большему отрыву пресловутого «золотого миллиарда» от остального человечества, что в дальнейшем вполне может привести к формированию режима «глобального апартеида» и в конце концов к глобальному политическому взрыву.

Необходимо в полной мере осознать, что некатастрофическая и более или менее органичная интеграция России в развивающуюся «сверхцивилизационную» общность представляет собой необычайно трудную и в определенном смысле беспрецедентную задачу. Одних призывов к интеграции с Западом и даже рациональных объяснений, почему это необходимо для самой России, недостаточно. Дальнейшее сползание России на периферию современной мирэкономики не облегчает, а затрудняет решение этой задачи, провоцируя, с одной стороны, центробежные тенденции, а с другой - опасные попытки подавления или подмены демократических политических институтов неэффективным в современных условиях государственно-патерналистским режимом. Игнорирование того обстоятельства, что Россия не может интегрироваться в «универсальную цивилизацию» без учета своей ярко выраженной и отличной от Запада цивилизационной специфики, может привести и уже приводит к драматическому непониманию с обеих сторон, толкает Россию на путь губительного для нее изоляционизма. Учет глобальных тенденций и мегатрендов эволюции международной политической и экономической системы, о которых идет речь, как представляется, может способствовать выработке более адекватной и более эффективной стратегии российского и мирового развития.

---

---

Теория модернизации и геополитика: проблематичность концептуального соотнесения





Б.В. Межуев <sup>*

*</sup> - Борис Вадимович Межуев - кандидат философских наук, член редколлегии журнала «Политические исследования».









Статьи давно и плодотворно сотрудничающих В. В. Лапкина и В. И. Пантина представляют одну и ту же концептуальную модель - они дополняют друг друга, и поэтому, я полагаю, позволительно говорить о теории Лапкина Пантина. Наиболее общие положения этой теории сформулированы в статье Лапкина, где вводится заимствованное у Парсонса определение процесса модернизации («повышение адаптационных возможностей системы») и вместе с тем формулируется исходная и наиболее фундаментальная предпосылка концепции: модернизационный процесс приводит к возникновению «системы мировых центров», играющих первенствующую роль в международной политике¹.



Дальнейшее изложение посвящено не столько доказательству этого тезиса, сколько его конкретизации, а также эмпирическому описанию развития мировой системы в ситуации генерируемой модернизацией биполярности. В. В. Лапкин в конце работы несколько меняет направленность своего исследования, занимаясь в основном рассмотрением волнообразного или скачкообразного развития политических систем, находящихся в состоянии незавершенной модернизации и по этой причине составляющих второй континентальный (в противоположность первому островному) геополитический центр или «противоцентр». В. И. Пантин анализирует характер той, предположительно «универсальной цивилизации», которую выстраивает «центр», а также рассматривает противоречия, возникающие в процессе ее развития. Среди этих противоречий наиболее значительное между западным происхождением цивилизации «центра» и ее потенциально «универсальным», «глобальным» (и в этом смысле не узкозападным и тем более не узкоамериканским) статусом. О теоретическом описании В. И. Пантиным данного противоречия, ставшего, по его мнению, вполне актуальным к концу XX столетия, мне еще предстоит сказать несколько слов, но вначале хотелось бы вернуться к основополагающему тезису работы В. В. Лапкина - о биполярности мировой системы как закономерном следствии модернизационного процесса, - позволяющему ему перекидывать мост от теории модернизации к геополитике.

Представим на секунду, что мы ничего не знаем ни о процессе модернизации, ни о том, как он реально протекал в Европе, ни о геополитической конфигурации последней. Забудем на время и о множестве теоретических схем, которые были выработаны зарубежной социологией и геополитикой с целью объяснения стационарных напряжений между определенными странами, сохраняющихся на протяжении продолжительного времени. Ответим тогда на простой вопрос: обусловливает ли неодинаковое протекание одного и того же процесса в двух разных странах наличие в их отношениях мощного конфликтного потенциала? Я думаю, ответ на этот абстрактный вопрос может быть только отрицательным. Если мой организм лучше справился с ангиной, чем организм моего приятеля, то из этого совершенно не следует, что мы должны быть соперниками или врагами. Иначе говоря, процесс модернизации, подобно любому другому процессу, равно как и неодинаковая адаптация к нему, сами по себе противостояния между двумя странами или народами объяснить не могут. Для такого объяснения нужно указать на возникающие в результате разного приспособления к модернизации конфликтные интересы, создающие основу для силового противостояния.

В. В. Лапкин обнаруживает два фактора конфликтного противостояния, вводя их в свою схему посредством тойнбианской модели «вызова ответа». Оба центра по разным причинам составляют «вызов» друг для друга, на который каждому из полюсов следует дать адекватный ответ. Один из этих вызовов, а именно «вызов центра противоцентру» подробно В. В. Лапкиным не охарактеризован - можно предположить, что он имеет в виду «идеологический» вызов нового, либерального порядка порядку старому, в основе своей консервативному. Говоря языком Тютчева, это вызов Революции Религии, или вызов нового времени средневековому мироустройству. Впрочем, подобная концептуализация «вызова» центра оказывается не совсем адекватна эмпирическому материалу, приводимому Лапкиным. Согласно его версии, в некоторых исторических ситуациях именно «противоцентр» демонстрирует большую революционность, и по отношению к нему органично модернизирующийся «центр-лидер» выступает как консервативный полюс порядка и стабильности. Такая историческая перверсия происходила два раза в европейской истории: в первом случае в ситуации с якобинской и наполеоновской Францией в ее конфликте с Британией, а во втором - с коммунистической Россией, противостоявшей западному миру. И в первом, и во втором случаях «центр-лидер» - Англия или США - исполнял именно консервативную функцию в мировом балансе сил.

Такого рода констатация меняющейся идеологической миссии разных стран, разумеется, не вызывает возражений, но, приняв ее, сложно разобраться с ролью самого «идеологического вызова» в геополитических коллизиях европейской истории, ибо в этом случае оказывается неясным, кто кому и в каком отношении бросал «вызов» и кому приходилось давать на этот «вызов» ответ. Сама волнообразность социально-политического развития государства«противоцентра» свидетельствует о наличии в его истории многих ценностных и идеологических детерминант, и если конфликт с «центром-лидером» оказывался возможен при господстве каждой из них, то из этого следует, что, во-первых, данный конфликт порожден причинами, прямо с этими идеологиями не связанными, а, во-вторых, устранить конфликтную напряженность, приняв какую-то одну, «правильную», систему взглядов, нельзя.

«Вызов противоцентра центру» прописан Лапкиным более четко. Автор доказывает, что «противоцентр» «временно объединяет вокруг себя часть отставших в развитии государств периферии» и тем самым «освобождает «центр» от необходимости расходовать собственные ресурсы на их поддержку, т. е. выполнять самую «неблагодарную» и малоэффективную работу по модернизации наиболее устойчивых и наиболее нечувствительных к модерну традиционных политических систем». Иными словами, «противоцентр» является временным заместителем «центра-лидера», который, борясь с последним, одновременно исполняет необходимую для «центра» работу. Нетрудно усмотреть в этом положении заимствованное из мир-системного анализа представление о парадоксальной роли полупериферийных «мир-империй», одновременно играющих роль и помощника «центра», и агрессивного его оппонента, а точнее претендента на его место. Поскольку именно последнее положение в концепции Лапкина является, по сути, единственным аргументом в пользу каузальной связи между модернизационным процессом и биполярностью, то это заставляет нас пересмотреть теорию Лапкина Пантина через призму мир-системного анализа.

Итак, анализируя наиболее существенные положения теории Лапкина, мы пришли к нескольким интересным результатам. Вопервых, мы убедились, что постулируемая автором биполярность мировой политической системы на самом деле иллюзорна и просто камуфлирует униполярную структуру модернизирующегося мира. Мировая политическая система вовсе не биполярна, а униполярна и трехступенчата: в ней есть «центр», «периферия» и «полупериферия», маскируемая под «противоцентр» и иногда таковым себя осознающая. «Противоцентр» функционально подчинен «центру», выполняет полезную для него работу, тогда как обратной функциональной зависимости «центра» от «противоцентра» в теории Лапкина Пантина не прослеживается. Во-вторых, единственный подлинный «центр» чрезвычайно агрессивен, собственно, его агрессивные поползновения и создают основное конфликтное напряжение во всей системе, именно ему «приходится» в первую очередь «расходовать собственные ресурсы на поддержку отставших в развитии государств периферии»; «противоцентр», как мы помним, только замещает его в этой роли. Кстати, утверждения Лапкина о сугубо экономическом характере этой экспансии несколько расходятся с действительностью перечисляя созданные «центром» межгосударственные объединения, автор почему-то называет исключительно Атлантическое и Тихоокеанское экономические сообщества и вообще не упоминает НАТО. Да и можно ли всерьез говорить, что распространяемая Североатлантическим сообществом экономическая модель идеологически нейтральна? Я уже не говорю о том, что вместе с рыночной экономикой то же сообщество пытается утверждать ценности демократии, прав человека и т. д.

Итак, концепция Лапкина - Пантина оказывается оригинально переосмысленным вариантом теории И. Валлерстайна, дополненным положением о существовании в мировой системе «противоцентра». Похоже, что в рассматриваемой нами теории «противоцентр» выполняет ту же функцию, что и в реальной истории, он фактически камуфлирует экспансию центра на периферию системы, иными словами, прикрывает принципиально имперский или неоимперский характер создаваемого по инициативе «центра-лидера» глобального сообщества. Кстати, при таком переосмыслении рассматриваемой нами концепции нельзя не задаться вновь вопросом об определении базового для нее понятия модернизации. В какой степени она повышает адаптационные возможности тех политических систем, которым требуется еще только приспособить процесс модернизации «к целям собственного сохранения, обновления и экспансии», иначе говоря, адаптироваться к процессу адаптации?

Два вывода из всего сказанного. В. В. Лапкин в сотрудничестве с В. И. Пантиным проделали серьезную теоретическую работу, попытавшись синтезировать различные концепции мирового развития: социологию Т. Парсонса, мир-системный анализ И. Валлерстайна, цивилизационную теорию А. Тойнби, традиционную геополитику с ее выделением «континентального» и «островного» типов господства. Подобную попытку синтеза, независимо от ее успеха, следует оценить очень высоко. Не вызывает концептуальных возражений и моделирование В. В. Лапкиным волн модернизации, с той оговоркой, однако, что он чрезмерно преувеличивает «катастрофизм» развития «противоцентров» в противоположность «органичности» «центров-лидеров». Автор почему-то вообще не обращает внимания на такой факт истории США, который должен был бы заставить усомниться в совершенстве их развития, как гражданская война XIX в. между Севером и Югом. Я не вижу никаких причин считать ее менее катастрофическим событием истории, чем революция 1848 г. в Германии, значительно в меньшей степени изменившая социально-политический облик государства. Вместе с тем сложно отрицать, что развитие России и в самом деле было волнообразным, и математическая модель ее политической эволюции, наверное, и в самом деле будет способствовать теоретическому анализу отечественной истории.

Однако результаты попытки синтеза теории модернизации с геополитикой, которую предпринимает Лапкин, как мы видим, оставляет много вопросов. Автору потребуются дополнительные теоретические усилия, чтобы подтвердить обнаруженную им связь между модернизационным процессом и биполярной структурой политического развития, а также обосновать самостоятельное значение «противоцентра» в мировой политике. В этом случае его попытку создать геополитическую развертку модернизационного процесса можно будет счесть приемлемой и удачной.

В. И. Пантин в большей мере касается causa finalis (целевой причины) модернизационного процесса, который, по его мнению, должен завершиться возникновением некоей «универсальной цивилизацией» или «сверхцивилизацией», т. е., по его определению, «институциональной «надцивилизационной настройки», интегрирующей успешно модернизирующиеся общества, которые принадлежат к разным цивилизациям». Основная и наиболее интересная идея автора заключается в том, что «сверхцивилизацию» следует отличать как от «всемирного» сообщества (в прямом смысле этого слова, т. е. охватывающего все страны мира), так и от западной цивилизации. К «сверхцивилизации» помимо Запада относятся также Япония и дальневосточные «тигры». Более того, их все более увеличающаяся роль внутри «сверхцивилизации» приводит к реанимации у нынешнего цивилизационного лидера США «имперских атавизмов» или, говоря словами автора, «рецессивно-рецидивно имперских синдромов».

Проблема теоретического разграничения «универсальной» души «сверхцивилизации» и ее временного «североатлантического» обиталища все же едва ли полностью решена В. И. Пантиным. Особенно такой дефицит ясности становится очевиден при рассмотрении автором проблем российской внешней политики. Так, он предостерегает Россию от противостояния «универсальной цивилизации» в союзе с «государствами-изгоями». Вне зависимости от справедливости этого предостережения нужно отметить, что в реальности оно означает (по крайней мере, без дополнительных разъяснений) призыв к отказу от сопротивления тем самым «рецессивно-рецидивным имперским синдромам цивилизации западной», а точнее НАТО и ее союзников, которые сам же Пантин фиксирует и осуждает. Возникает вопрос: допустимо ли в практической политике различение этих двух реальностей «сверхцивилизации» и «цивилизации западной», можно ли интегрироваться в «универсальную цивилизацию» и одновременно не становиться пассивным объектом внешнеполитической активности США?

Хотелось бы согласиться с двумя основополагающими тезисами В. И. Пантина. Первый состоит в том, что в современную эпоху действительно неприемлема политика, основанная исключительно на цивилизационном или национальном эгоизме, и поэтому любое государство, желающее участвовать в мировом политическом процессе в качестве активного игрока, должно соизмерять национальные цели и задачи с глобальными приоритетами. Второй тезис: североатлантическая версия развития не является единственно возможной, более того, она не отвечает многим требованиям «универсализма» (и даже «универсальной демократии»).

В какой-то степени духовное всесилие современной «североатлантической» цивилизации порождено тем, что все «вызовы», с которыми ей приходится иметь дело в настоящее время, окрашены в национал-изоляционистские или религиозно-фундаменталистские тона. Это всесилие обусловлено и отсутствием на поле «глобализма» у нее серьезных конкурентов. Поэтому без своего «глобального проекта», перед лицом одной идеологической монополии всякая иная цивилизация, также, впрочем, как и каждый отдельный человек, будет духовно уязвима. Однако о том, каким может быть этот не обязательно противостоящий западному, но непременно конкурирующий с ним вариант «универсализма» или «глобализма», нужно говорить серьезно и подробно, что, разумеется, невозможно в рамках данной статьи. Замечу только, что В. И. Пантин в какой-то степени наметил контуры того проекта, который может быть взят Россией на вооружение и который позволит скорректировать многократно оспариваемое, но до сих пор сохраняющее свою убедительность утверждение о «конце истории», вызванном компрометацией всех глобальных проектов переустройства мира, за исключением Pax Atlantica.

---

---

Динамика цивилизаций





И.Н. Ионов <sup>*

*</sup> - Игорь Николаевич Ионов - кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.









При обсуждении статей В. И. Пантина и В. В. Лапкина отдельного разговора заслуживает не только их проблематика, но и вводимые авторами понятия. Говоря о глобальной цивилизации, они затрагивают действительно новые темы. Анализируется, например, неоднородная в цивилизационном отношении структура ядра капиталистической миросистемы, состоящего из европейской, североамериканской и японской цивилизаций. Поднимается вопрос об особом цивилизационном статусе других общностей, подготавливающих процесс глобализации (в том числе СССР и социалистического лагеря). Исторически эта тематика восходит к провидению Л. Февра, который писал о возможности межконтинентальных цивилизационных образований на пути к мировой цивилизации¹, а также к рассуждениям американского историка Д. Уилкинсона о «центральной цивилизации» образовании, поглощающем на пути своего развития локальные цивилизации².

Суть данной проблемы сводится к следующему: как при образовании «надцивилизационного» формирования подавляются имперские, агрессивные потенции локальных цивилизаций? Это одна из центральных проблем анализа глобализационных процессов. Авторы решают ее, обнаруживая на пути развития европейской цивилизации в XVI - XVII вв. такой период, когда резкое обострение внутренних конфликтов привело к созданию надежного механизма их институциализации. В результате стало возможным преобразование локальной европейской цивилизации в универсальную - своего рода мутация.

Такое решение проблемы не ново. Среди работ последних лет можно назвать, например, статью Я. Г. Шемякина³, в которой основное внимание уделяется этике терпимости и механизму снятия конфликта в европейской культуре. Гораздо более интересным было бы изучение процесса институционализации (и ритуализации) конфликта в японской культуре, в которой для этого существует вполне самостоятельная традиция. Это позволило бы резко проблематизировать тему, поставило бы ее изучение в контекст исследований современных культурологов и историков.

Исследования, которые проводятся в последнее время под руководством М. В. Дмитриева в рамках проекта сравнительного изучения православия и католичества, позволили выдвинуть гипотезу о том, что предпосылкой снятия конфликта и воспитания терпимости является открытое проявление нетерпимости и конфликта. В традиционных цивилизациях эти отношения приглушены⁴. Лишь в западноевропейской и японской культурах нетерпимость в отношении соответственно евреев или христиан достигает уровня геноцида. Противостояние усугубляется острой конкуренцией за ресурсы, происходящей на очень ограниченной территории, где нет места для чужаков. Такая конкуренция отсутствует в большинстве традиционных цивилизаций и в современных периферийных цивилизациях типа латиноамериканской или российской. Поскольку нетерпимость не проявляется, то и проблема терпимости не артикулируется: до поры до времени. Соответственно не происходит и «мутация», обнаруженная Пантиным и Лапкиным.

Следовательно, прежде чем научиться надежно институционализировать конфликт, люди должны почувствовать, что руки у них по локоть в крови, и ужаснуться этому. На ограниченных территориях и при острых конфликтах это чувство приходит легко. Гораздо труднее преодолевать традиционность в иных условиях. Заслуживает, например, обсуждения ход подобных процессов в субконтинентальных цивилизациях. Европа в этом контексте полуостров.

Для подобного преодоления и становится необходимой обозначенная авторами триада: национализм социализм фундаментализм. Они провоцируют на континентах такие бойни, которые вынуждают ставить вопрос о терпимости и снятии противоречий. В сущности, они являются симптомами кризиса традиционной цивилизации, преддверием глобалистской мутации. Хронологически их можно совместить с отмеченным С. Хантингтоном конфликтным периодом урбанизации, когда лишенное традиционных корней крестьянство буйствует, ощущая себя запертым в чуждой ему среде больших городов⁵.

Однако, отмечая важность обозначенной проблемы, надо одновременно поставить вопрос о необходимости дальнейшей работы над понятийным аппаратом. Разделение универсальной цивилизации как ядра глобальной цивилизации и всемирной цивилизации получилось, на мой взгляд, довольно искусственным. Во французском языке начиная с 1787 г. мировая цивилизация обозначалась именно как «civilisation universelle», когда это понятие ввела Ж. де Сталь⁶. Тем более неудачным представляется термин «сверхцивилизация». При переходе от провиденциализма к историзму слово «цивилизация» стало обозначать сущность исторического процесса. Оно маркировало место высшей ценности, вокруг которой вертится история, т. е. место Бога. Цивилизация воплощение человеческого богоподобия, преломленного в разуме, гражданском обществе и правовом государстве. Поэтому термин «сверхцивилизация» способен заставить думать не о структуре глобальной человеческой общности, а о чем-то заоблачном. Астрономы, например, обозначают сходным понятием «суперцивилизация» внеземные цивилизации «первого поколения», существующие 8 9 млрд. лет. В таком обозначении есть своя логика⁷.





Проблема, по моему мнению, состоит в том, что за 250 лет существования понятия «цивилизация» на нем образовалось слишком много смысловых напластований. Поэтому им очень трудно оперировать, трудно менять его смысловое наполнение. В данном случае особая трудность состоит в том, что необходимо совместить представления о возможности единой глобальной цивилизации и идею множественности цивилизаций, т. е. противоположные подходы к истории однолинейный и многолинейный. Способы, какими это делали А. Дж. Тойнби и Н. Элиас, давно не актуальны. Поэтому лучше было бы, по крайней мере в период адаптации специалистов к этой проблеме, говорить не о сверхцивилизации, а о традиционных и современных цивилизациях, а также о цивилизационных проблемах функционирования центра глобального сообщества.

Что касается статьи о центрах и противоцентрах модернизации, то подход В. В. Лапкина и В. И. Пантина к характеристике волн или ритмов модернизации интересен тем, что он позволяет совершенно по-иному взглянуть на перспективу мировой истории. В противостоянии центров и противоцентров лишь первая или вторая фаза характеризуются непосредственным контактом культур, в дальнейшем противоцентр взаимодействует со сложно структурированным центром, среди мировоззренческих моделей которого он находит культурные оправдания своей активности. Только французские просветители брали пример с английских, немецкие и русские ориентировались скорее на французских. Немцы заимствовали идею расизма у А. де Гобино, а русские идею социализма у Ш. Фурье, А. де Сен-Симона и К. Маркса.

Противоцентр создавал собственную модель мировой истории, легитимизирующую его деятельность. Он выстраивал преемственность противоцентров как основную линию мировой истории.

Очевидно, усилия и страдания народов стран-противоцентров, их «историчность», резко контрастирующая с будничными и полными компромиссов, гораздо менее героическими мутациями в странах центра, делали модель истории, созданную в противоцентрах, весьма распространенной, если не господствующей. До сих пор история Нового времени в России остается во многом «франкоцентричной» (история революций), а не «англоцентричной» (история промышленного переворота и колониальных империй). То же можно сказать о странах «третьего» мира, особенно находящихся в сфере действия французской культуры.



Средством преодоления неорганичности такого рода моделей и их явного противоречия с современными тенденциями мировой истории в рамках французской традиции служит постмодернизм, разрушающий представления о доминантных причинно-следственных связях в истории. Его можно рассматривать как самокритику историографии противоцентра. С данной точки зрения он актуален и для российской историографии. Миросистемный подход Ф. Броделя, выстраивание им последовательности центров капиталистической мир-экономики были попыткой уйти от старой (революционной) парадигмы без ее разрушения, которое неминуемо затронуло бы основы макроисторического подхода как такового.

Однако, говоря об интересной концепции Лапкина и Пантина, невозможно не пофантазировать, используя еще более широкий исторический материал, тем более что концепция, как мы увидим, дает для этого основания. Она базируется в конечном счете на библейской исторической схеме пророка Даниила, которая трактовалась в более поздние времена как смена Вавилонской, Персидской, Селевкидской и Римской империй, а затем получила выражение в виде учения о переносе империи - Translatio Imperii⁸. Это тоже смена центра мира, подготавливающая его грядущее воссоединение в Царстве Божием.

Но одновременно это история деградации традиционной культуры как культуры закрытой, основанной на священных текстах. В сущности, это тоже история противоцентров древнего мира, противостоящих неким подлинным центрам, сохраняющим свою закрытость и берегущим священные тексты. Такими центрами будут выступать цивилизации, которые Г. Рюккерт и Н. Я. Данилевский характеризовали как «уединенные»: Индия, Китай и венец закрытости Япония, единственная страна, которая без посторонней помощи сумела на долгое время пресечь влияние европейцев на свою культуру. Это общая точка обеих моделей, позволяющая характеризовать полученный исторический образ как целостный.

Только Индия и Иран в данном случае сохраняли общие ценности. Зороастрийские Гаты, как и индийские Веды, сотни лет оставались не записанными, ибо это могло оскорбить их сакральность.





Греки, хотя и пытались завоевать Индию, соотносили себя с персами и египтянами, а не с индусами. Римляне ориентировались на греков, а вовсе не на китайцев. В истории Запада осталась лакуна, которую не могли заполнить вплоть до последнего времени и которая была маркирована мифологемой Востока, мира ложных ценностей, как характеризовал его Г. Т. Бокль.

Пока страны противоцентра традиционного мира экспериментировали с формами открытости (поиск универсальных, т. е. рациональных оснований диалога, синкретические культы), страны центра экспериментировали с формами социально-политической, культурной и духовной закрытости в поиске стабильности и гармоничности бытия. Традиция приобрела столь важный характер, что в ХI в. выбор между индуизмом и «новомодным» буддизмом в Индии решился в пользу первого. Тогда же в Китае были подорваны основы экономической модернизации. Одной из причин стало то, что изобретение книгопечатания сделало книги слишком дешевыми и что священные тексты перестали заучивать наизусть. Это побудило ревнителей благочестия ополчиться против истока порчи книгопечатания, а вместе с ним и против экономической рационализации в целом. Торможение экономического развития в Китае заняло более 300 лет и имеет, по мнению многих исследователей, не меньшее значение, чем модернизация на Западе.

Надо учитывать, что политика закрытости не исключала колонизации, и индусы освоили берега Индийского океана, распространив свою традицию от Индокитая и Индонезии до Мадагаскара, а китайцы расселились в Индокитае, Филиппинах и Японии. Создалась мир-экономика азиатского мира, которая может считаться попыткой глобализации, альтернативной ныне наблюдаемой⁹. В этой мир-экономике индусы и китайцы играли совсем не ту роль, которую играют сейчас европейцы и американцы. Они не суетились и не ездили по миру это делали арабы. Они хранили свои уникальные знания и технологии, применяя их к материалам, которые привозили и увозили другие. Тем не менее можно было из руды, добытой в Зимбабве, сделать сталь в Индии и превратить ее в клинок в Ханчжоу.

В этой логике высшим достижением японцев, равнозначным западной модернизации, была максимальная изоляция от Китая, связанная с формированием собственной политической системы, общественных традиций, религиозной культуры, достижением самообеспечения драгоценными металлами, тканями, красителями, сахаром, керамикой и т. п. Обретя к 1800 г. это идеальное состояние, Япония ощутила себя центром восточного мира и в ходе Второй мировой войны попыталась объединить его.

И сейчас, когда Япония вошла в центр капиталистической миросистемы и участвует в совершенно ином, имеющем противоположный культурный вектор процессе глобализации, старые, но все еще актуальные мегатренды истории воплощаются в исторических произведениях. Это, например, книги «Пересмотр перспектив всемирной истории» (1992) и «(Историческое) мышление с азиатской точки зрения» (1993). В них «отделение» Запада от Евразийского материка приравнивается к отделению от него Японии. Евразийство в обоих случаях осмысливалось как варварство. Многие историки видят «энергию периферии» (в наших терминах центра) как положительный фактор, источник динамичного развития страны в послевоенное время, определяющий стратегические преимущества Японии перед другими странами ядра капиталистической миросистемы¹⁰.

Таким образом, в Японии замыкается не только круг модернизации, но и круг традиционализации в мировой истории. Волны истории при этом дважды обходят земной шар. Осознавая всю ограниченность возможностей исторического моделирования и отсутствие предсказательной силы у такого рода моделей, надо отметить, что красивые схемы в истории человеческой мысли всегда привлекают больше внимания, чем некрасивые, и дают импульс дальнейшим поискам. Человек ищет в истории не только смысл, но и красоту, и радуется, когда ее находит.

---

---

Новая жизнь традиционных укладов



М.В. Ильин



Примерно на третьем или на четвертом году «перестройки» появился анекдот. Архитектора «перестройки» спрашивают: «А перестройку чего же вы, собственно, затеяли?» Ответ: «Конечно, застоя».

Этот злой и в общем-то несправедливый анекдот не только забавен. Он содержит весьма глубокую мысль, которая привнесена не сочинителем, а языком. Мудрость же языка не только русского, но и многих других в том, что преобразующее действие, обретшее свою особую концептуализацию и имя (не я перестраиваю, ты перестраиваешь и т.п., а перестройка; не я преобразую, ты преобразуешь и т.п., а преобразование) связывается с тем, что подлежит изменению родительным падежом. Смысл же его, как известно, двойствен. Школьный пример: выражение <...> победа варваров может означать, и что варвары победили, и что они потерпели поражение. С одной стороны, стоящее в генетиве слово выражает некоторые качества субъектности, а наделенное ими явление трактуется как «родитель» и тем самым как «обладатель» соответствующего действия. С другой стороны, родительный падеж может выражать отношение «принадлежности» действию, «сыновства», то есть обозначать то, на что действие «переходит», а именно прямое дополнение, объект.

В данном случае интерес представляет не сама по себе двусмысленность генетива, а теснейшая связь между тем, что подлежит изменению и самим изменением. По сути дела, повседневный язык в крайне примитивной форме ухватывает и выражает идею диалектического снятия, которая для своего адекватного выражения потребовала создания Гегелем специального философского языка, например введения особого понятия снятия (Aufheben)¹.

Данное замечание крайне важно для того, чтобы показать искусственность и противоестественность мнений, будто новое возникает вопреки старому и вместо него. Куда точнее подсказанное обыденным языком и отточенное философами-диалектиками представление, что новое возникает благодаря старому и вместе с ним. Коренная проблема понимания сути политического развития, заключается не в установлении нового (оно и без того бросается в глаза), а в уяснении, из какого же старого, часто очень-очень «удаленного» старого, это новое формируется. Требуется также прояснение того, каким образом «ближайшее» старое может сохраниться, превратиться из антагониста нового в его органическую часть и внутреннего помощника.

Кардинальным принципом развития является сохранение старого в снятом виде. Без этого развития попросту не было бы. Была бы простая замена одного (условно «старого») другим (условно «новым») в бессмысленной круговерти случайных форм. На деле так называемая смена эпох (данное выражение есть дань историцизму и традиционалистскому мышлению) фактически означает появление нового не вместо, а вместе со старым, которое при этом, естественно, преобразуется и преображается.

Проблемы, поставленные в статьях В. В. Лапкина и В. И. Пантина, самым непосредственным образом связаны с преображением старого в процессе развития. Взять ту же идею универсальной цивилизации. На первый взгляд может показаться абсурдным даже использование понятия цивилизация при описании наиболее продвинутых проявлений модернизации. Ведь цивилизацию как эволюционную форму обычную связывают с так называемым традиционным обществом, а политической ее ипостасью является (в терминах Т. Парсонса) историческая империя. А что может быть враждебнее «неоконченному проекту» современности, чем свято блюдущая традицию теократия, весь смысл существования которой состоит в полном цивилизовывании всей Поднебесной и в окончательном торжестве правоверия? Ответ будет, как модно говорить нынче, «однозначным» или, точнее, недвусмысленным, если придерживаться «логики вместо», например, традиционалистской, историцистской логики предзаданной смены форм и эпох. Конечно же традиционные (исторические) цивилизации и империи враждебны современным нациям и демократиям. Более того они непримиримы при любых условиях. Империи следует сокрушать, чтобы освободить площадку для строительства наций.

Иным будет ответ, если принять «логику вместе». Нации формируются внутри, а значит вместе с цивилизациями. Они «вылупляются» и перерабатывают уже сослужившие им службу «оболочки», старые формы, в некие новые институты. Но это также будет ответ доктринальный, сформулированный на языке ученого наблюдателя развития, который удобно устроился в своей библиотеке. Действительность же далека от столь благостной чистоты. Фундаментальные основания уклада традиционного общества исторических империй и цивилизаций, очевидно, противоречат началам современной организации плюрализму, незавершенности и непредрешенности принципу погрешимости и т. п. Поэтому зарождение наций и прочих структур модерности, их самоопределение и соперничество со структурами традиционного уклада, а затем приспособление и переработка под себя данных структур проходят через череду конфликтов и кризисов. Подобное развитие сопряжено с образованием разного рода химер, совмещающих в одном «политическом теле» (body politic) эволюционно и морфологически разные органы и «части тела».

Можно было бы предположить, что химерическая двусмысленность модернизующихся политий постепенно изживается за счет вытеснения традиционализма модерностью. Действительно, общее усиление современной составляющей налицо, однако никакое вытеснение при этом не осуществляется, напротив, происходят многочисленные и все более двусмысленные превращения форм организации. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно даже бегло

проследить соотношение нациогосударственных (nation state) и имперских составляющих политической организации в процессе распространения институтов и практик модерности. Он начался около 400-500 лет назад в Западной Европе, точнее в контактной зоне взаимодействия романской и германской Европы Северная Италия и так называемый «пояс городов» от Швейцарии до Нидерландов, затем в продолжении этого пояса в Англии (вдоль условной оси Колчестер Честер), а также в примыкающих к поясу зонах в Северо-Западной Франции и в прирейнской части Германии.

Лидерами эндогенной модернизации были политии в «поясе городов» и в примыкавших к нему зонах, то есть в Швейцарии, Люксембурге, Нидерландах и, особенно отчетливо, в Англии. К сожалению, страны, где модернизация исторически зарождалась (Бургундия, нидерландские, рейнские и североитальянские города и земли), за редкими исключениями (Нидерланды и Люксембург с «периферийными» Англией и Швейцарией), не смогли выжить и продемонстрировать незамутненные или малозамутненные варианты эндогенной модернизации. В результате могут быть исторически и эволюционно прослежены лишь три основные традиции эндогенной модернизации: прежде всего претендующая на самодостаточность Швейцария², затем Нидерланды и, наконец, Англия. Первые две традиции остались во многом локальными и неимперизованными, если не считать ряда важных, но пресекшихся попыток экспортировать нидерландскую модель за пределы Европы³. Зато третья стала основой превращения модернизации в мировой процесс. И что любопытно эта экспансия модерности осуществлялась в основном за счет империализации.

Формирование так называемой Первой Британской империи в XVII и в первых двух третях XVIII в. вне всякого сомнения способствовало распространению политических практик и стандартов современности. Более того трудно вообразить эффективную трансляцию подобных стандартов и практик исключительно путем их добровольной имитации. Да и вообще сомнительно, чтобы подобные практики были особенно привлекательны или даже заметны сами по себе без их имперского продвижения.

Однако соединение империализации и модернизации при всей своей действенности таило немалые противоречия. Их выходом стало падение Первой Британской империи и национализация⁴ колоний в Северной Америке. Конечно, имперские начала не были отброшены вовсе, однако если и сохранялись, то лишь как формальные скрепы или подпорки для новых независимых Штатов. Прежде всего это касалось британской конституции, закрепляемых ею прав и свобод, а также основ политического порядка. «Декларация независимости» недвусмысленно настаивает на том, что граждане бывших колоний восстанавливают разрушенный «королем и другими» политический порядок, то есть конституцию, и в силу этого претендуют на то, чтобы другие нации признали их в качестве независимой и самостоятельной нации. Примерно одно десятилетие продолжалось такое близкое к идеальной модерности просветительского образца под сенью «Статей Конфедерации». Однако подспудно, а затем все отчетливей начинает разворачиваться империализация Соединенных Штатов, принимается конституция и возникает «одна из империй, во многих отношениях самая интересная в мире». Это действительно крайне необычная, парадоксальная империя. Она одновременно и самая модернизованная, плюрализованная внутри, и самая модернизирующая, исполненная духом осуществления вселенской миссии вовне.

Ничуть не менее противоречиво сочетались тенденции национализации и империализации в Западной Европе. Особое значение имело существование и сохранение многовековых имперских проектов, восходящих нередко к Средневековью, когда по обе стороны бывшего лимеса («пояса городов») возникали доминантные центры, стремившиеся к объединению наследия цезарей и Карла Великого.

Один тип империализации дают Германия и Италия, где области сверхподготовленности к модернизации (Рейнская область, Северная Италия и Тоскана) сочетались с перифериями недоподготовленности (Пруссия, юг Италии). Эти страны пережили наполеоновские оккупации, прервавшие модернизацию ряда территориальных политий, а то и приведшие к их гибели, например, к ликвидации тысячелетней Венецианской республики, давшей в свое время образцы для подражания в том числе и лидерам модернизации. Пережили они и собственные революции «сверху», которые не только вынудили новосозданные Германию и Италию все как бы начинать заново, но и вызвали в череде исторических последствий попытки форсированных модернизаций с характерными тоталитарными срывами. Процессы объединения Италии, затем и Германии, которые в национальных мифологиях воспринимаются как подвиг строительства нации, фактически выпустили наружу демонов империализации. Национализм обернулся нацизмом. Вместо наций-государств возникли агрессивные империи. Европа оказалась ввергнутой в мировые войны.

Свою версию парадоксального соединения национализации и империализации дает Франция. Революция, наполеоновские войны, устойчивый раскол французской политии в различных модификациях и одновременно подспудное укрепление нации и гражданского общества, становление и укрепление рациональной бюрократии и прочих институтов современной государственности.

Еще более прихотливы противоречия политического развития, связанные сначала созданием, а затем распадом колониальных империй Португалии и Испании. Здесь метрополии были поставлены перед необходимостью львиную долю своих усилий и ресурсов тратить на имперостроительство, что влекло заметную демодернизацию. Результатом стали схемы «возвращения в Европу», «начала с нуля» и т. п., которые, с одной стороны, провоцировали форсирование модернизации и тоталитарные срывы, а с другой позволили в конечном счете достаточно эффективно имитировать и усвоить достижения европейского модерна.

Особо следует выделить, вероятно, скандинавскую модель. Здесь имперская интеграция в виде Кальмарской унии благоприятствовала складыванию ядра ранней модернизации в Дании и Южной Швеции. Однако затем модернизация несколько затянулась и оказалась «пробуксовывающей». Шведское имперостроительство отчасти помогало экспортировать некоторые стандарты и практики современности, но при этом истощало ресурсы модернизации. В силу этого реализация последующих этапов отмечена мощными компенсационными усилиями, в том числе и прежде всего в виде имитационного усвоения англосаксонского политического опыта. Ряд территорий (Северная Швеция, Средняя и Северная Норвегия, Исландия) оказались перифериями, куда современные практики импортировались не столько из зундского, сколько из общеевропейского ядра.

Если вглянуть на концепцию центров и противоцентров, предложенную В. В. Лапкиным с В. И. Пантиным, с учетом соединения тенденций национализации и империализации, то оказывается, что для центров они акцентируют аспекты национализации, а для противоцентров империализации. Это вполне эвристичный ход. Он позволяет соотнести центры государственной мощи в том числе и по степени проявленности или процессов национализации, или же противоположных процессов империализации. Однако, на мой взгляд, данный способ анализа мало проясняет саму логику соперничества центров государственной мощи. Тут гораздо важнее эффект поляризации международных систем, а также геополитические факторы. Равным образом сталкивание нидерландской национализации с французской империализацией или же британской национализации с германской империализацией мало дает для понимания соотношения национализации и империализации. Требуется по меньшей мере признать и учесть сосуществование тенденций национализации и империализации в каждой отдельной стране.

Можно было бы пойти дальше и действовать в логике Стейна Роккана. В этом случае потребовалось бы построить динамичную модель того, как импульсы национализации распространяются волнами новаций из «пояса городов» и его ответвлений или аналогов в периферийных регионах Европы, как на них накладываются волны консолидации государственного могущества, исходящие из столичных центров, которые могут быть удалены с «пояса городов» (Берлин, Мадрид, в меньшей мере Париж и Рим), а могут быть с ним связаны (Амстердам, Лондон, Бонн). Кроме того, пришлось бы смоделировать импульсы, исходящие из сельских периферий и направленные обычно против импульсов как империализации, так и национализации. Весьма вероятно, что возникающую «рябь интерференции» можно было бы соотнести с различными размежеваниями (cleaveges) этнокультурными, конфессиональными, социальными и т. п.

Развертывание подобной модели показало бы, что само содержание и характер основных импульсов развития меняется. Национализация за счет переноса акцента с единичных контекстов на их взаимосвязь все больше проявляет себя как интернационализация. Что касается империализации, то она постепенно трансформируется в федерализацию. На общеевропейском уровне это начинает обозначаться после Венского конгресса 1815 г. и создания Священного союза. Не столь очевидно, но вполне отчетливо меняется и характер локалистской реакции.

Однако обновление традиционных укладов особенно ярко и противоречиво прослеживается на судьбе и превращениях западноевропейской цивилизации. В течение тысячелетия, с V по XV в. она держалась на общей для всей «Христианской республики» сакральной вертикали. С мультипликацией и приватизацией этой вертикали в ходе Реформации ситуация резко изменилась. Вместо единой цивилизации возникает набор ее национальных версий. Далее начинается отпочкование дочерних цивилизаций, прежде всего североамериканской и латиноамериканской, а также удочерение некоторых иных цивилизаций российской, образовавшей достаточно рано двойную евразийско-европейскую систему, индийской и, наконец, японской.

Тот цивилизационный комплекс, который в результате образовался, никак нельзя считать цивилизацией, как ее ни назови сверхцивилизацией, универсальной цивилизацией или мегацивилизацей. Это явление цивилизационной природы, но совершенно иного рода, чем традиционные исторические цивилизации. Главное, на мой взгляд, что это образование многомерно и предполагает достижение цивилизующего эффекта не за счет распространения импульсов просвещения из одного центра на всю варварскую ойкумену, а за счет синергического взаимодействия множества источников ценностей и благ вполне в духе современного плюрализма. Единственная квалификация источников признание общих правил цивилизационного умножения, заданных экспансией Европы.

Эта экспансия представляет собой проблему. К началу XX столетия она достигла своих пределов. Мир стал формально целостным⁵. Можно считать, что начало нынешнего века стало действительным началом планетарной политической модернизации. При этом выявился явный разрыв: для одних модернизация только начиналась, а в Западной Европе и ряде других регионов функциональные проблемы раннего и среднего модерна (суверенизация, конституционализация, создание систем представительного правления и т. п.) в основном оказались уже освоены. В нынешнем столетии так или иначе, однако, происходит значительная интенсификация и усложнение тенденций модернизации, их противоречивое сочетание друг с другом, а также с порожденными ими реактивными процессами, включая тенденции контр- и антимодернизации.

Ведущий конфликт и сущностное противоречие глобализации, исчерпание которых возможно лишь с ее завершением и переходом в новую, для нас невообразимую фазу развития, состоят в разрыве между кажущимися «лидерами» народами и месторазвитиями самобытной, на собственной основе осуществляемой модернизации (Евро-Атлантика), так сказать, «экспортерами» модернизации и «третьемировскими ведомыми», «импортерами» модерна.

Возникающее в результате ощущение «торжества Запада», усугубленное «победой» в «холодной войне», создает крайне опасную ситуацию. Она опасна не только в контексте мирового развития, но особенно для самих «победителей». Западная Европа была лоном политической модернизации, источником ее распространения по всему миру. Одно это заставляет евроатлантические политии и их сообщество играть роль лидеров глобализации. Готовы ли граждане западных стран, а главное их руководители успешно осуществлять эту роль? Похоже, что сегодня далеко не в должной мере. При всем многообразии и богатстве исторического опыта Европы, Северной Америки, Японии, при всей значимости для Запада принципов плюрализма, руководители многих демократий имеют весьма смутные и ограниченные представления о многообразии путей и способов мирового развития, о цивилизационном наследии, которое может и должно быть использовано.

Другая угроза заключается в эрозии Запада изнутри, в прогрессирующей «тьермондиализации» развитых стран. Просачивание архаики внутрь современных политий, как показывает опыт тоталитаризма, может быть чревато массовой варваризацией. Трудно судить, насколько старые правила применимы к обновившимся укладам. Однако известно, падению исторических цивилизаций предшествовала их внутренняя варваризация, источниками которой были как люмпенизация собственного населения, так и засасывание внутрь варваров с их укладами жизни. Остается только надеяться, что модернизация Востока и Юга будет идти быстрее, чем «тьермондиализация» Запада, что взаимодействие центров и противоцентров получит конструктивное разрешение, что взаимообогащение наций, цивилизаций и культур породит такую сложную и многосоставную целостность, назвать которую универсальной цивилизаций будет недостаточно.

---

---

«Cверхцивилизация» vs «противоцентр»: логика противоборства уходящего века



А.Г. Володин



В статье В. И. Пантина, написанной совместно с В. В. Лапкиным, предпринята попытка осмыслить в контексте глобализации происходящие на рубеже ХХ ХХI в., крупные сдвиги. Данные структурные изменения в мировой системе справедливо связываются с действием мегатрендов, к числу которых относятся и процессы модернизации. В. И. Пантин и его соавтор полагают наиболее целесообразным мир-системный анализ, по их мнению, непротиворечиво соединяющий модернизационную и цивилизационную парадигмы. Можно, однако, усомниться в том, насколько логика бинарных оппозиций типа цивилизация vs. варварство (либо: ядро vs. периферия, центр vs. противоцентр), даже если объявить цивилизацию сверхцивилизацией, а центру или ядру придать некие глобальные характеристики, соответствует духу и смыслу подлинно современной действительности. Полагаю, что подобная бинарная логика противоборства более отвечает традициям прошлого.

Вместе с тем попытка ввести и обосновать понятие «универсальная цивилизация»¹, или «сверхцивилизация», не лишена смысла. Понятие это вполне оправданно, если под ним понимать динамичное сообщество интегрированных по современным (индустриальным) меркам и тесно взаимодействующих между собой сообществ, которое выступает как относительно однородное геоэкономическое и геополитическое пространство, противостоящее другим цивилизациям.

Пример такой «сверхцивилизации» являет собою современный Запад, характеризующийся, по мысли авторов, двойственной природой, соединяющей черты «классической» цивилизации с чертами потенциально глобальной сверх- или надцивилизационной общности. Авторы констатировали, что спецификой исходного состояния Западной Европы стало положение «исторического котла», в котором смешались, но не достигли полной гомогенности различные цивилизационные потоки. На это многие востоковеды возразили, указав на сходство с «плавильным котлом» едва ли не каждой исторической цивилизации. (Я как индолог готов настаивать, что на Индийском субконтиненте каждая из сменявших друг друга цивилизаций была крайне «пестрой» и неоднородной. То же, вероятно, сказали бы японисты и китаеведы о своих цивилизационных ареалах, которые из европейского далека могут казаться монолитными, но фактически имеют крайне неоднородную структуру.)

Мне представляется, что авторы очень точно обращают внимание на экспансионистский характер западной цивилизации, который на различных этапах ее развития принимал формы то колониализма, то империализма, то культурной экспансии, то «нового интервенционизма» под прикрытием защиты «общечеловеческих ценностей»². Стоит, однако, задуматься, в какой степени подобная «агрессивность» связана с цивилизационной спецификой, в какой с геополитическими условиями и императивами, а в какой с императивами модернизации. Во всяком случае, экспансионизм Запада, если на считать довольно-таки слабый в сравнительном отношении пример крестовых походов, начинается и совпадает с периодом модернизации. До этого Западная Европа как бы замирает в самоизоляции: тысячу лет, примерно с V по XV в., она прозя-







бает в виде «куколки»³, которая набирает силы, чтобы превратиться в чудо модернизации.

При всем своем «победоносном» облике западная цивилизация не защищена от кризисов и противоречий. В настоящее время эта цивилизация переживает уже третий подобный кризис. Первый в конце XVIII - начале XIX в. был связан с утверждением национализма на всем западноевропейском цивилизационном пространстве. Второй стал следствием индустриализации Восточной Европы и России в конце XIX - начале XX в., в ряде стран обернувшийся «социализмом». Третий кризис - конца ХХ - начала XXI в. - порожден проникновением реалий современного капитализма в глубь социально-институциональной организации незападных обществ, что вызывает повсеместное неприятие незападными цивилизациями форм и методов западной экспансии. Реакцией на агрессивное проникновение западной культуры в культурную ткань незападных обществ стал фундаментализм (как средство консервации «старого порядка») в его религиозной и социальной разновидностях.

В связи с выделением трех кризисов уместно было бы специально и более подробно рассмотреть вопрос о том, не превращаются ли подобные кризисы в своего рода эволюционные рубежи, которые существенно меняют и ритмы, и само содержание развития.

Рассмотрение проблематики ритмов, источников и восприемников развития в терминах динамики цивилизаций не случайно. Актуализация цивилизационной тематики в 90-е гг. была обусловлена действием нескольких мегатрендов: прогрессирующей десекуляризацией мира, распространением фундаменталистских идеологий, усиление значимости конфессиональной принадлежности в качестве источника самоидентификации индивида. Усиление цивилизационного фактора в мировой политике проявилось, в частности, в ослаблении регулирующих функций универсальной системы международных взаимодействий. Подобные дисфункции мировой системы В. И. Пантин с соавтором склонны скорее считать признаками очередного мирового эволюционного кризиса, нежели признаками новой магистральной тенденции развития, хотя различение этих двух трактовок довольно зыбко.

Оценивая перспективы России внутри формирующейся мировой «сверхцивилизации», авторы высказываются в пользу органического вхождения нашей страны в мировое пространство на равноправной основе. Хорошим подспорьем реализации подобного проекта могло бы стать ясное понимание Россией смысла и содержания мегатрендов и наиболее полное использование их потенциала. (Впрочем, авторы делают существенную оговорку: политическая и интеллектуальная элита России пока не готова создать эффективные институциональные модели подобной интеграции. Не готова даже поставить вопрос о формах подобной интеграции и о функциях России по отношению у «сверхцивилизации», например о поддержании некоего тонуса в поисках альтернатив.)

Мне представляется, что «сверхцивилизация» не исключает, а даже предполагает сохранение некой антитезы или целого набора антитез. В связи с этим продуктивным представляется предложенная в статье В. В. Лапкина и В. И. Пантина «Волны политической модернизации в логике «противоцентра», концепция «противоцентра». Данная концепция способна объяснить некоторые сквозные тренды мирового развития. Авторы исходят из взаимозависимости развития основных силовых центров мировой политики и одновременно подчеркивают: существенной чертой мирового развития выступают диалектические отношения по типу «центр-противоцентр», в рамках которых «противоцентр» (общество неорганичной модернизации, осложненной синдромом имперского доминирования) являет собой пространство, притягивающее к себе альтернативные основному тренду силы. Такие отношения характерны для всей эпохи модерна, тогда как важнейшей структурной характеристикой эволюционирующей мировой политической системы выступает жесткая борьба за гегемонию.

В данной статье выделены основные участники диалектической пары «центр противоцентр»: Голландия Франция (XVII начало XVIII в., ранний модерн), Великобритания Франция (вторая половина XVIII - начало XIX в.), Великобритания - Германия (конец XIX - начало XX в.), США - Россия (после Второй мировой войны) и т. д. Авторы полагают, что присущая мировой политической системе структурная дифференциация «центр-противоцентр» глубоко закономерна.

Такая модель отношений позволяет, причем на достаточно длительном отрезке исторического развития, реализовать тип модернизации, во многом полярный по отношению к исходному типу, заданному «центром». Более того, «противоцентр» объективно выполняет малоэффективную для «центра» работу по модернизации наиболее устойчивых и слабо развитых «традиционных» (до- и раннеиндустриальных) политических систем. В итоге система отношений «центр противоцентр» постоянно воспроизводится в эпоху модерна и является своего рода ее инвариантом.

Отличительные черты модернизации в «противоцентрах» (Франция, Германия, Россия/СССР, Китай в различные периоды истории), в представлениях авторов, стационарность экономических, политических и культурных процессов и необходимость их форсированного купирования, неизбежность государственной «интервенции» в общественные процессы, выраженная с разной степенью жесткости, и т. п. Помимо этого, для «стран-противоцентров» характерны попытки «континентальной» организации своих интересов (например, империя Наполеона I, зона влияния Германии в Центральной Европе, «социалистический лагерь» СССР в Евразии и т. д.).

Модернизация в логике «противоцентра» утверждает себя в насильственном осовременивании (революция «сверху») тех элементов социально-экономической и политической организации, которые непосредственно связаны с логикой противоборства с «центром» (прежде всего в вопросах милитаризации). Волны же модернизации, как правило, связаны с изменением форм государственнополитического устройства, радикальной ломкой прежних политических институтов и возникновением новых (точнее, их навязыванием обществу). В основе волн политической модернизации в логике «противоцентра» лежит интенсивное ослабление потенциала политических систем и необходимость их замены новыми, более жизнеспособными в быстро меняющихся мировых условиях.

Обе статьи Пантина и Лапкина объединяет исторический подход к проблеме глобализации, что позволяет ответить на главный, всех волнующий вопрос, чем же все эти процессы закончатся, каков будет «промежуточный финиш» у мира, скажем, в 2015 или 2020 году. Думаю, ответы будут варьироваться в довольно широком спектре - от подчинения моделей и траекторий развития «неклассических» обществ законам эволюции Запада (либеральные иллюзии в сознании элит пока не преодолены) до всеобщего хаоса, порождаемого неспособностью человечества справиться с параметрическими вызовами основам дотоле относительно благополучного бытия.

В этой шкале логика авторов вычерчивает, пожалуй, довольно нетривиальную перспективу. Экстраполируя оба мегатренда (и эволюции в контексте противоречий цивилизационной и «сверхцивилизационной» природы Запада, и эволюционного противоборства мир-системного «центра» и «противоцентра»), мы с неизбежностью приходим к своего рода «финализму», исчерпанию потенциала их развития, иными словами, к императиву неизбежности смены парадигмы развития. Проблематично, предполагает ли логика авторов имманентный ответ на такого рода вызов, способна ли она концептуально осмыслить ситуацию, возникающую после того, как произойдет историческое «снятие» противоречий, являющихся движущей силой описываемых авторами мегатрендов; наконец, могут ли авторы ответить положительно на вопрос о способности их концепций содействовать осмыслению мира «после» глобального торжества «сверхцивилизации» и завершения многовековой эпохи столкновений лидеров мирового модернизационного процесса с их антагонистами.

Представляется, что мегатрендом, влияющим едва ли не на все основные процессы в современном мире, является практически неконтролируемый рост народонаселения. Этот мегатренд существенно усиливает противоречие, которое акцентирует В. И. Пантин в статье, подготовленной с участием В. В. Лапкина «Универсальная цивилизация: генезис и противоречия». Речь идет о вызове, с которым столкнется «сверхцивилизация» и который определяется возрастающими противоречиями между «золотым миллиардом», с одной стороны, и быстро политизирующимися «остальными» - с другой.

Демографические процессы и это уже стало общим местом - протекают не в безвоздушном пространстве. Они уже сейчас вызывают необратимые сдвиги в социальной структуре развитых стран, поскольку контроль над миграционными потоками находится за пределами возможностей национальных государств Запада. Этнодемографические сдвиги способны в перспективе влиять и на внешнюю политику западных государств, вызывая ее радикальную ревизию, о чем убедительно написал в недавно вышедшей книге один из патриархов западного обществознания Уолт У. Ростоу⁴.





России необходимо надлежащим образом подготовиться к глобальному «демографическому повороту». Помимо выработки и неукоснительной реализации национальной стратегии демографического развития, правящим кругам надлежит увеличивать часть ВВП, направляемую на развитие социальной инфраструктуры, т. е. на физико-биологическое и духовно-интеллектуальное воспроизводство общества. Такая политика императивна и неизбежна и, повидимому, будет сопряжена с ограничениями на имущие слои населения.

«Тьермондиализация» обществ развитых стран - явление необратимое. Именно с данным мегатрендом придется сопрягать все другие мегатенденции. Именно под этим углом зрения следовало бы, вероятно, уточнить сами идеи «сверхцивилизации» и «противоцентра». Гораздо более типичным, чем внешнее и географически акцентированное противопоставление цивилизации и варварства, ядра и периферии, свойственное уходящим временам, сегодня все более значимым становится противоречие внутреннее. «Сверхцивилизация» оказывается расколотой⁵, а возникающий в ней ее собственный «третий» мир способен стать куда более опасным «противоцентром», чем можно было бы вообразить в логике уходящего века.

---

---

Глобализация как высшая стадия империализма: к проблеме рефлексии описания pax romana парфянскими книжками



А.С. Кузьмин <sup>*

*</sup> - Алексей Сергеевич Кузьмин - доктор философских наук, заместитель директора Института гуманитарных и политических проблем, член редколлегии журнала «Политические исследования».







Наивысшего расцвета своего достигла Римская империя при Антониях, но и империя Каракаллы казалась еще и изнутри, и извне могучей, как никогда. Плодами же этого расцвета были семена упадка и распада будь то первое соправительство Аврелия и Луция Вера, или отказ от меритократического замещения императорского поста (Коммод был первым, но, пожалуй, едва ли не лучшим из нарушителей этой традиции), или колонат, или расцвет экзимированного землевладения.

И как раз в это время на юго-восточном подбрюшье Ойкумены, в основном совпадавшей с Pax Romana, жила своей вполне эллинизированной и даже несколько романизованной, но вполне обособленной от Рима жизнью Парфия. И жили в этой стране свои книжники, которые наряду с казенным а нередко и истинно-воодушевленным поклонением Ахура-Мазде в Парсе и Персиде или эллинистическому сирийскому пантеону в Пальмире то впадали в манихейство, то оказывались обуреваемыми христианством. Они истово разделяли с Римом эти новомодные идейные течения и прочие герметические и гностические ереси.

И подобно тому, как в Риме эпигоны и центонотворцы создавали новейшую римскую культуру образованных ибо без образования, то есть знания всего корпуса греческой и латинской поэзии и прозы, риторики и драмы, самое чтение центона теряет смысл, в распадавшейся на части Парфии пестовалась эллинистическая ученость и читались неоплатоники, переводился на сирийский Аристотель и Птолемей, и толковались, толковались и перетолковывались творцы официальной доктрины непобедимости и всепобедительности Pax Romana¹. Толковались тем чаще и интенсивнее, чем глубже был кризис в Парфии, чем больше зависела она от эллинистической учености и чем более варваризованным был Рим, чем наступательно-трюистичнее была его идеологическая самолегитимация.

Все сегодняшние российские разговоры о глобализации и демократизации - речь тут идет не столько о статьях сборника, сколько об обществоведческом мейнстриме более всего напоминают мне именно эти пальмирские толкования официально-массовой идеологии Рима. Напоминают еще и потому, что так же симулякры экономической эффективности и военной мощи (хотя разве не был Вьетнам подобием готского вторжения, разве Балканский или Ближневосточный кризис не суть подобия маркоманнской войны?) либо затеняют для этих внешних комментаторов самопрославления Рима глубину внутренних его болезней, либо заставляют их обращаться к жанру эсхатологического пророчества.

Я не порицаю это эсхатологическое визионерство, ибо оно мне не только симпатично, но и близко по внутреннему ходу хотя неотрефлектированность этого откровения ставит подобные тексты в один ряд с Гермой и Аппианом, но не Плотином или Августином. Я не собираюсь осуждать даже апологетику триумфа Pax Romana, мне лично куда менее близкую, хотя увлеченность днем сегодняшним препятствует видеть не только сгущающиеся гуннские орды, но и варваризацию, деградацию, утрату жизненной силы в самом Риме.

Порицаю и осуждаю я весьма распространенные попытки рассматривать северо-американскую цивилизацию как что-либо большее, чем один из многих изводов цивилизации европейской, точнее североевропейской, и не потому, что слишком уверовал в дух протестантизма веберовского толка, но потому, что различать склонен, вслед за Г. С. Померанцем, цивилизационные узлы, а не наложенные на них технологические артефакты. Потому что считаю, что расхождения в стандарте организационной культуры и способе институционализации экономического бытия куда более значимая мера различия, чем сегодняшняя экономическая эффективность ибо иначе что поделать с бурным экономическим ростом Аргентины сто лет назад, куда как превосходившим нынешний рост «азиатских» тигров. И подобно тому, как мне трудно признать универсальность за римской цивилизацией для универсализации ее потребовался триумф христианства, хотя тут-то все и рассыпалось на национальные культуры, мне невозможно признать за телевизионно-интернетовым цирком «ядра мир-экономики» роль метакультурного и цивилизационного интегратора. Для меня не может быть актуальной дилемма: или «универсальная цивилизация» станет универсальной не только в потенции, но и в реальности, либо она будет обречена на новые катастрофы и потрясения. Я просто не вижу «универсальной цивилизации» в потенции и могу интересоваться лишь тем, что же именно за катастрофы и потрясения наиболее вероятны. И как всякий житель Парса не могу здесь и теперь предсказать ни Картира, ни Мани, ни тем более Маздака или Мохаммеда. Если же я и слышал о Христе, то, скорее всего, не отличу его ни от Перегрина, ни от Валентина-гностика, ни от Симона-волхва.

Не могу согласиться я и с тем, что «традиционным системам присущи повторяющиеся циклы, связанные с воспроизведением одних и тех же связей и институтов», ибо никакого модерна при такой цикличности не возникло бы никогда и ни при каких условиях ведь был же весь мир когда-то традиционен! Не могу согласиться, что определяемая политической суетой рябь на воде классифицируется как значимая волновая динамика. Возможно, дело здесь в том, что с определенным временным сдвигом все то, что провозглашается «центром», противостоящим «противоцентру», само вело себя в среднесрочной перспективе столь же колебательно, как последующие «противоцентры» с тем отличием, что «центра» обнаружить для такого поведения не удается. Ибо период подобной динамики в Британии еще может быть как-то увязан с противостоянием Голландии как «центру», хотя, по чести говоря, бодался дуб с теленком, но уже краткосрочные циклы в Голландии от бургундских войн до революции в подобную логику вписываются из рук вон плохо. Не Испанию же и Португалию числить «центром» хотя, возможно, они и должны так интерпретироваться для придания модели симметрии. Однако в число исходных гипотез включено допущение, что, однажды оказавшись «центром», потом периферией стать невозможно. Опыт же Халифата времен расцвета и Северной Италии, помянутых Испании и Португалии и Аргентины на рубеже веков, Швеции и Японии как-то не слишком хорошо вписывается в такую логику.

Боюсь, что как мир-системная парадигма с «центром», «полупериферией» и «периферией» (со всеми уточнениями типа «противоцентра»), так и парадигма глобализационная фундируются общей, к Просвещению восходящей, моделью Прогресса. Не говоря о наблюдаемой его обратимости (кризис и Великая Депрессия 1929 - 1933 гг. были, если судить по институциональной динамике последних полутора десятилетий и эволюции рынков в тот же период, не последним этапом технологической инволюции)². The end of the History никак не отменяет ни Der Untergang des Abendlandes, ни Civilization as the Involution of Culture: не мир, но, по меньшей мере, прогресс, кончается не взрывом, но всхлипом, оставляя по себе L illusion de fin, The Crisis of Global Capitalism и Крах доллара.

Подобная констатация может быть и не эсхатологичной - ибо вовсе не исключено, что над очередным Вифлеемом восходит звезда, и не «универсальная цивилизация», но культурный синтез, подобный позднеантичному, все еще возможен. Но дело пророков пророчествовать, а дело книжников рассыпающейся империи описать и отрефлектировать ее распад да попытаться сохранить в центонах, переложениях и переводах весь тот интеллектуальный сор, из которого, возможно, прорастет подобный синтез.

    Безналичный оборот: Деньги - Расчеты - Карты

• Безналичный денежный оборот
  
• Регулирование безналичного денежного оборота
  
• Торговля золотом
  
• Пластиковые карты
  
• Безналичный денежный оборот в Интернете
  
  
• Международные деньги и расчеты
  
• Международные денежные союзы
  
• Международная экономика
  
• Деньги и расчеты в России